Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

У него были сильные пальцы. Элиза сошла вниз, со ступеней: «Может быть, дядя Виллем предложит нам взять маленького. Но эта бедная девушка мать, нельзя забирать у нее дитя...»

Свекор подсадил ее в экипаж и велел кучеру: «В замок!»

Младший Виллем соскочил со своего жеребца перед входом в больницу. Он знал, что отец направился сюда. Зайдя в коридор, юноша осмотрелся. Он услышал голос Давида из полуоткрытой двери палаты: «Мы с вами вдвоем ее переложим на каталку. Она и не весит почти ничего. Только осторожней, коллега».

В кармане рабочей куртки Виллема лежали запалы, вернее то, что от них осталось. Нижний ярус штолен на «Луизе» был разрушен взрывом, своды шахты во многих местах обвалились. Когда они стали расчищать камни, Виллем, орудуя киркой, увидел в слабом свете лампы Дэви какие-то обгорелые лохмотья, среди камней. Сначала он подумал, что это остатки одежды, но потом, поднеся лампу ближе, замер. Он хорошо знал фабричную упаковку, в которой держали порох. Виллем даже разобрал черные буквы штампа на холщовом мешке: «Оружейная фабрика Медлинка, Льеж». Юноша отыскал и обрывки веревки. От них пахло горючей жидкостью.

Виллем никому, ничего не сказал, просто сунул их в карман и добрался до вентиляционной шахты. Подъемник на нижние ярусы не опускался, из-за взрыва. Они пользовались лестницами.

- Это шахтер, пропавший, - Виллем карабкался наверх, машинально считая ступеньки, их было восемь сотен, - он, или девушки. Или все вместе, больше некому. Непонятно, как его звали. Бригады поменялись сменами. Никто не знает, что за люди были в штольне, и теперь этого не выяснить..., - он остановился на половине дороги:

- Надо поговорить с выжившей откатчицей. Если она выжила, - поправил себя Виллем: «И папе сказать, нельзя такое скрывать. Это диверсия».

На рудничном дворе он плеснул холодной водой в грязное, исцарапанное лицо:

- Они все рассчитали. Без «Луизы» мы получим гораздо меньше прибыли. Это не защита прав рабочих, - внезапно, разозлился Виллем, - это было сделано для того, чтобы лишить нас денег. Да и взрывами права трудящихся не защитишь.

Виллем, конечно, не говорил с отцом о таком. Он вообще старался не думать о том времени, когда компания отойдет к нему по наследству. Барону еще не исполнилось пятидесяти, и он мог прожить еще три десятка лет. Сам Виллем, посоветовавшись с женой, решил, что в будущем он установит на шахтах и заводах компании восьмичасовой рабочий день, и не станет нанимать женщин и детей на подземные работы.

- И обещай мне, - ласково попросила Элиза, - что людям, наконец-то, предоставят законный перерыв на обед. «Не заграждай рта у вола молотящего; и трудящийся достоин награды своей», -процитировала жена. Виллем кивнул:

- Конечно. А еще сказано: «Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа, - он вздохнул и поцеловал белое, мягкое плечо: «Я сам спускаюсь в шахту, любовь, моя. В отличие от папы, - не удержался юноша:

- Я знаю, как трудятся люди, да и сам тружусь, - он почувствовал нежное прикосновение пальцев Элизы к своей жесткой ладони.

- Права трудящихся, - думал он, стоя за дверью, слушая распоряжения Давида.

- Жаль, что закон запрещает организовывать профессиональные союзы. Ничего плохого в них нет, люди должны поддерживать друг друга. Посмотрим, - Виллем засунул руки в карманы куртки и нащупал там обрывки веревки, - может быть, что-нибудь изменится, при нашей жизни. Сестра Давида получит диплом врача. Тетя Полина и кузина Бет закончили, университет…, - он, внезапно, улыбнулся: «Мир скоро будет совсем другим, я уверен».

Загрохотали стальные колеса каталки. Виллем понял: «Девушка, конечно, без сознания, или под опиумом. Она мне ничего не скажет. Просто посмотрю на нее».

Он толкнул дверь и застыл на пороге. Давид, в фартуке, в рубашке с закатанными рукавами, обернулся: «Кузен Виллем! Ваш отец был здесь. Они с кузиной Элизой…»

Виллем ничего не слышал. Сестра лежала, бледная, похудевшая. Он увидел темные круги под закрытыми глазами, увидел покрасневшие, грубые руки и живот, выделявшийся под холщовой рубашкой.

- Папа, наверняка, ничего не сказал ни Элизе, ни Давиду, - понял юноша, - хочет, как обычно, все скрыть. Он, скорее всего, собирается Маргариту в монастыре запереть, до конца ее дней. А ребенок…, - Виллем сглотнул, - это папин внук, или внучка…, Как он может? Нет, - решил юноша, - я этого не позволю. Господи, бедная моя сестричка…, Ее, наверное, соблазнили, а потом бросили. Она не могла прийти домой, из-за папы…Ей больно…, - Виллем заставил себя не касаться руки сестры. До него донесся голос кузена Давида: «Что случилось?»

Юноша посмотрел на закрытые простыней ноги: «Кости раздроблены, она много крови потеряла. Она не могла устроить эту диверсию, не могла. Маргарита не такая. Она случайно в штольне оказалась. Надо поговорить с папой, - он тяжело вздохнул, - не стоит Давиду пока об этом знать».

- Она, - справился с собой Виллем, - с ней…, с ней все будет в порядке?

Давид помолчал:

- Постараемся добиться того, чтобы она ходила. Хотя бы недолго, хотя бы с костылями…, - он проводил взглядом юношу, и услышал за окном стук копыт коня. Давид велел себе не думать об Элизе. Перекладывая больную на операционный стол, он пробормотал слова, которым его научил отец. В тринадцать лет, доктор Кардозо впервые взял сына на обход в госпитале: «Вот, я готовлюсь выполнить свою работу, в своей вере»

Они наложили маску и Давид подумал:

- Ничего. Эфир для ребенка не так страшен. Тем более, два месяца до родов. Все будет хорошо. Появится на свет здоровый мальчик, или девочка…, - он, внезапно, покраснел, стоя над жестяным умывальником. Ван Капмф поливал ему на руки. Водопровода здесь не было.

Жена хотела второго ребенка, Давид знал это. Он, всякий раз, чувствовал себя виноватым, отговариваясь тем, что Шмуэль еще маленький, что он, доктор Кардозо, еще не защитил докторат, что надо немного подождать.

- Потому что так будет еще сложнее, - он снял повязки с ног больной, осматривая раны и синяки на месте закрытых переломов, - сложнее…, - он не хотел говорить это слово. Давид напомнил себе:

- Никогда такого не случится. Никогда ты не разведешься с Рахилью. Веди себя, как честный человек. Она не виновата, что ты любишь другую женщину, - Давид решил, что останется здесь до приезда монахинь за больной. Он взял скальпель:

- Это еще несколько дней. Несколько дней я буду видеть Элизу. Ее, конечно, - он посмотрел на бледные щеки больной, - надо будет постепенно снять с опиума. Не дело в ее состоянии привыкать к наркотику. Будут боли, однако она справится, я уверен.

- Начнем от колена, и пойдем вниз, коллега, - Давид осторожно сделал разрез и посчитал. Ему надо было поставить на место четыре или пять простых переломов, и, по возможности, привести в порядок раздробленные кости в ступнях больной.

Он проверил пульс, сердце билось размеренно, и погрузился в работу.

Виллем догнал экипаж с отцом и женой, когда коляска поднималась по вымощенной дороге на холм. Кованые ворота с гербом де ла Марков, головой вепря, открылись. Барон, услышав сзади ржание лошади, обернулся.

- Виллем, - ахнула Элиза, завидев мужа: «Все в порядке?»

Во дворе замка было тихо. Виллем, спешившись, кивнул: «Все хорошо, милая».

- Папа, - он посмотрел на отца. Барон де ла Марк был лишь немного выше сына. Виллем, оглядывая мальчишку, понял:

- Он еще растет, кажется. В плечах меня догнал. А если он был в больнице, если…, - барон заставил себя не думать об этом. Старший Виллем, нарочито весело, сказал:

- Я рассчитывал, что ты из шахты долго не поднимешься. Мы хотели пообедать, а потом…, - он не закончил, натолкнувшись на холодный, упрямый взгляд серо-голубых глаз. Виллем вспомнил голос покойной жены: «Я люблю Грегори, а он меня. Мы ждем ребенка. Поэтому я никуда не поеду, и останусь здесь, в Бомбее».

- Мало я их бил, - бессильно подумал старший Виллем, - это проклятая кровь Луизы. Что в той шлюхе, принесшей ублюдка в подоле, что в этом сосунке.

- Я понял, папа, что ты на это рассчитывал, - вежливо заметил Виллем, - однако я здесь. Пойдемте, - он взял жену под руку, - нам есть о чем поговорить, всем вместе.

Они зашли в парадные, высокие двери. Тускло блестел металл старинных доспехов. Виллем, обставляя замок, потратил немало денег у антикваров. Он даже нашел оружие времен Арденнского Вепря и первого адмирала де ла Марка. Кремневые пистолеты стреляли. Виллем любил с ними возиться. На светских охотах барон всегда показывал, как он владеет арбалетом и старинными ружьями. Переднюю устилали персидские ковры, каменная лестница, увешанная картинами в тяжелых, золоченых рамах, вела на второй этаж.

У входа в огромную гостиную, висел портрет самого барона, во фраке, со всеми орденами, а рядом, портреты всех де ла Марков. Виллем увез их из Бомбея. Картины, на которых были изображены первая и вторая жены его предка Уильяма, барон отправил в подвал. Ему не хотелось показывать гостям, что у де ла Марков есть туземная и японская крови.

- И этот кузен Пьетро…, - Виллем увидел серые, упрямые глаза священника, - на японке женился. Жаль, конечно, что Элиза бесплодна. У нее происхождение хорошее, хотя прабабка ее, эта Марта, из Америки была. Там они все перемешались. Вот в кого она такая упрямая, - барон раздул ноздри и велел себе успокоиться:

- Скажу, что я был потрясен, не знал, что говорю…, В конце концов, ни мальчишка, ни эта бесплодная стерва не будут возражать против монастыря. Маргариту просто некуда больше отправить. Разве что на тот свет, - хохотнул Виллем, проходя в свои комнаты.

Лакей помог ему переодеться. У двери столовой Виллем решил:

- Они не будут мне прекословить. В конце концов, если они такие набожные, пусть выполняют свой долг и приютят сироту. Элиза толстуха, никто ничего не заподозрит. Выдадим ублюдка за ее ребенка. Маргариту до родов запрем в надежном месте, а потом…, - Виллем усмехнулся: «Непонятно, что там за отец. Маргарита не скажет. Она и в детстве была упрямая, как осел. Посмотрим. В любом случае, дорогая невестка теперь у меня в руках, - сын и Элиза сидели в малой столовой, на крахмальной скатерти блестел хрусталь. Виллем, опускаясь на заботливо отодвинутый стул, кивнул дворецкому.

Завыл гонг, лакеи стали разливать летний, легкий суп, в бокалах золотилось бордо. Виллем, занимаясь рыбой, внезапно поднял голову. Он увидел в полукруглом окне, выходящем на равнину, красивого, большого сокола. Птица парила над крышами поселка.

- Я бы его подстрелил, здесь недалеко, - барон услышал хриплый крик птиц, над Башнями Молчания в Бомбее, и вспомнил багровый закат над океаном.

Лакеи ушли, в столовой повисло молчание. Сын, наконец, сказал: «Я был в больнице, папа. Я видел Маргариту».

Ей снился взрыв. Вокруг было темно, рушились крепления, грохотала порода. Маргарита успела подумать:

- Господи, что я делаю? Эта девушка, Розали, зачем я так поступила? Она без сознания. Надо ее спасти, вынести из штольни, - она ползла, таща Розали за руку. Сзади обвалилась стена шахты. Маргарита почувствовала острую, резкую, раздирающую боль в ногах, и потеряла сознание.

- Пить, - поняла девушка, - как хочется пить…, - она облизала губы и ощутила прикосновение чего-то влажного, холодного, сладкого. Маргарита жадно потянулась вперед и услышала ласковый голос: «Тише, тише, милая…, Пейте, пейте, пожалуйста».

Девушка была незнакомой. Маргарита подумала:

- Странно. Я слышала, в рудничной больнице нет сестер. А Волк? - она, внезапно, испугалась:

- Если он не дождался меня и вернулся в шахту? Если он погиб, или его арестовали? И что с Розали…, -она все не открывала глаз, припав губами к фаянсовому поильнику. Ребенок задвигался. Маргарита скрыла облегченный вздох:

- С маленьким все в порядке. Но Волк, что с ним? Как ноги болят…, - она попробовала пошевелить ступнями и едва не лишилась чувств. Ноги, поняла девушка, ниже колен были в лубках.

Маргарита набралась смелости и открыла глаза. Хорошо обставленная, затянутая гобеленами, комната выходила на сосновый, залитый солнцем лес. Где-то вдали перекликались птицы. Пахло травами, чем-то больничным, и, немного, ландышем.

- Это от нее пахнет, - рядом с кроватью, где была устроена больная, сидела невысокая, полная девушка, в простом, светлом платье, с уложенными на затылке белокурыми косами. Лицо у нее было доброе, озабоченное. Большие, серые, в темных ресницах глаза, смотрели прямо на Маргариту. Девушка взяла ее за руку, маленькой, ухоженной ручкой. Маргарита поняла: «Мы с ней ровесницы. Только она замужем, - на детском, коротком пальчике блестело обручальное кольцо.

- Господи, где я? А если меня нашли, если папа…, - Маргарита не хотела даже представлять себе такое, - если папа узнал…, Надо молчать. Нельзя выдавать Волка. Я выздоровею, маленький родится, и я его найду. Волк обрадуется, обязательно.

На пухлой шее девушки висел простой, золотой крестик.

- Слава Богу! - перекрестилась она:

- Слава Богу! Пожалуйста, ни о чем не волнуйтесь, милая. Лежите и выздоравливайте, я за вами буду ухаживать…, - Элиза смотрела на худое, усталое лицо невестки, перебирала ее длинные, мозолистые, загрубевшие пальцы.

Свекор объяснил, что он был вне себя от потрясения, поэтому и распорядился отправить Маргариту в Намюр, к монахиням.

- Я ему не верю, Виллем, - мрачно сказала Элиза, в спальне, сидя на кровати, расчесывая гребнем слоновой кости длинные, пышные волосы, - ни одному слову его не верю, - она увидела, как муж открыл рот. Девушка попросила:

- Подожди! Я была, в палате, когда он пришел. У него даже лицо не дрогнуло, не изменилось…, -Элиза вспомнила, как свекор, в столовой, отер глаза: «Я не понимал, что говорю, сыночек…. Я год не видел Маргариту. Я виноват, конечно…»

- Иисус учит нас хорошо думать о людях, - одернула себя девушка, - дядя Виллем плакал, я сама видела…, - она замолчала. Муж, устроившись сзади, забрал у нее гребень. Он вдохнул нежный запах ландыша и вспомнил сырой мрак шахты. После обеда Виллем, на рудничном дворе, выбросил остатки холста и веревок в колодец. Он решил ничего не говорить отцу. Хватило и того, что барон наотрез отказался видеть дочь.

- Если я ему скажу, - грустно подумал юноша, карабкаясь вниз, - он начнет допрашивать Маргариту, кричать на нее. Это плохо для ребенка. Он взрыв пережил и операцию, бедное дитя. Может быть потом, когда Маргарита оправится, я сам с ней посижу…, - Давид прислал из больницы записку, что операция прошла удачно.

Лакей ее внес в столовую вместе с кофе. Барон оборвал себя. Он только, что доказывал сыну и невестке, что их христианский долг, взять на воспитание несчастного сироту, племянника. Виллем имел неосторожность заметить, что с фигурой Элизы можно не бояться разоблачения. Невестка и так выглядела беременной.

- Толстой, - поправил себя барон, - а я таких женщин не люблю. Но в ней есть что-то особенное. Да и потом, у нее только зад и бедра круглые. Грудь все равно маленькая. Когда ребенок родится, она сделает все, что я захочу. Эта клуша будет трястись над бедным сиротой.

Глаза сына похолодели. Он, предостерегающе, заметил: «Папа, на твоем месте, я бы воздержался…»

- Я просто хотел сказать, - торопливо поправил себя Виллем, - что так было бы для всех удобнее. Кузен Давид семья…,

- Ах, вот как, - ядовито заметила Элиза, - вы, кажется, сменили гнев на милость, дядя Виллем, когда кузен Давид вам понадобился.

Виллем не любил евреев. Он всегда замалчивал, что у него в семье были Кардозо и Горовицы. Однако, когда это требовалось, среди его деловых партнеров в Германии, он не упускал случая ввернуть имя покойного Натана Горовица или рава Исаака Судакова. Раввина знала вся Европа.

Когда он встречался со старшим графом фон Рабе, в Берлине, они, как следует, выпили, и завели разговор о временах, когда евреи знали свое место. Мужчины сошлись во мнении, что российский император, ограничив им свободу передвижения, совершенно прав.

У графа фон Рабе имелась содержанка, еврейка. Он, весело, сказал:

- В постели они, конечно, лучше немок, герр Виллем. Однако, - он поднял поросший рыжими волосами палец, - нельзя на них жениться, даже на крещеных. Нельзя портить чистоту крови. Я знаю, что все эти Ротшильды и так далее, - он открыл еще одну бутылку вина, - нарочно крестят своих дочерей. Знаете, почему? - граф икнул и разлил бордо, немного плеснув на крахмальную скатерть.

Виллем кивнул: «Потому что по еврейским законам, они все равно не покидают своего народа».

- Именно! - пьяно обрадовался фон Рабе и зашептал: «Они хотят покорить весь мир, добиться, чтобы мы все плясали под их дудку…, Подсовывают своих девок немецким юношам. Молодые люди теряют голову, женятся…, - фон Рабе стукнул кулаком по столу: «Я своему сыну сказал, что такую невестку и на порог не пущу. Однако он у меня разумный юноша, и обвенчается с девушкой, на которую я укажу».

- Вот бы и у меня так было, - угрюмо подумал Виллем, читая записку от доктора Кардозо.

- Нет, надо было ему жениться на бесплодной бабе, да еще и с дурным характером. Вроде и добрая, вроде корова коровой, а как рот откроет…, - Виллем вспомнил холодный голос невестки: «Хорошо. Я понимаю, - Элиза встала и прошлась по столовой, - понимаю, дядя Виллем. Вам не хочется огласки».

Широкие бедра покачивались. Виллем, искоса увидел, что сын, не отрываясь, смотрит на Элизу.

- Совсем голову потерял, - рассердился барон. Он заставил себя сдержаться:

- При нашем положении в обществе…, - начал он. Невестка его прервала:

- Дядя Виллем, у ребенка есть мать. Ваша дочь, Маргарита де ла Марк. Мы никогда не позволим себе забрать у нее дитя. Только если она согласится…, - Элиза повернулась. Барон решил: «Не буду сейчас говорить, что она бесплодна. Потом, когда ребенок родится. Она не из железа сделана. Она, как любая женщина, хочет детей. Она растает, потеряет голову…, Тем более, ей самой никогда не стать матерью. Вот и хорошо, - порадовался Виллем: «Можно с ней жить без хлопот. Ради ребенка она пойдет на все».

Он съездил в больницу, вместе с младшим Виллемом и Элизой. Барон, скрепя сердце, все рассказал доктору Кардозо. Они решили сделать вид, что отправляют Маргариту в Намюр, к монахиням. Ночью Давид открыл палату. Мужчины, с его помощью, погрузили Маргариту в экипаж, и отвезли в охотничий дом де ла Марков. Здание стояло в самой глуши гор, за пять миль от замка. Виллем, обычно, во время светских охот, встречался здесь с кем-то из жен гостей.

Давид обещал приехать, через два месяца, и провести роды. Он оставил подробные распоряжения по уходу за Маргаритой. Элиза и младший Виллем собирались переселиться в горы. Они хотели пустить слух, что девушка беременна, и врачи порекомендовали ей чистый воздух.

Невестка и сын проводили доктора Кардозо на вокзал. Вернувшись, Элиза замялась: «Может быть, дядя Виллем, вы придете к Маргарите…, Давид…, доктор Кардозо, сказал, что она должна скоро очнуться. Вы отец, она ваша дочь».

Барон, ничего не ответив, вышел из гостиной. Юноша взял руку жены: «Потом. Когда родится маленький, папа изменится. Я в этом уверен».

Предыдущей ночью, барон тихо поднялся на этаж выше, остановившись у двери комнаты сына. Он прислушался. Оттуда доносился ласковый шепот, потом раздался низкий стон. Виллем сжал зубы: «Недолго потерпеть осталось. Мальчишке она ничего не скажет, никогда». Имя соблазнителя дочери Виллема не интересовало. Понятно было, что Маргарита все равно не признается, кто увез ее из Брюсселя.

Виллем вернулся в опочивальню и заставил себя не думать о невестке: «Может быть, ублюдок еще сдохнет. Пусть тогда Элиза и эта дрянь вместе обеты принимают. Они мне больше не понадобятся. Две калеки, - он выкурил папиросу и отчего- то подумал: «Евреи. Прав был фон Рабе, они везде. Его светлость еврей, этот священник, отец Корвино, тоже. Не удивлюсь, если и кузен Питер, с его любовью совать нос в дела, его не касающиеся». Виллем погладил рукой шелковую простыню: «Скоро дорогая невестка будет здесь лежать».

Наверху, Элиза приподнялась на локте: «Думаешь, твой отец ни о чем не догадается?»

Виллем покачал головой: «Мы будем очень осторожны».

Они обо всем договорились на вокзале, стоя на перроне, под газовыми фонарями. Элиза помолчала:

- Нельзя отрывать ребенка от матери, ни в коем случае. Виллем повезет Маргариту в Намюр, якобы, -Элиза коротко улыбнулась, - а я позабочусь о малыше. Все будут думать, что это его отец похитил Маргариту и младенца.

Доктор Кардозо должен был ждать их на маленькой станции между Мон-Сен-Мартеном и Намюром. Он собирался отправиться, вместе с Маргаритой и ребенком, в Амстердам и дать телеграмму кузине Марте.

- Она приедет, сразу, - уверил муж Элизу: «Она очень добрая женщина, и мы семья. Заберет Маргариту, маленького, и они спокойно будут жить в Лондоне. Может быть, - Виллем вздохнул, -когда-нибудь, Маргарита сможет обходиться без костылей…, - Давид пожал ему руку: «Посмотрим. Она молодая девушка. В ее возрасте переломы обычно хорошо срастаются. А с вашим ребенком, -Давид поднял бровь, - выдам справку, что вы его не доносили».

Раскачивался газовый фонарь. Элиза была в темном платье и такой же накидке, из-под капора выбивались белокурые волосы.

- Через два месяца я ее увижу, - понял Давид, - Господи, какое счастье. Просто видеть ее и все, мне больше ничего не надо…, - она ласково, нежно, поблагодарила его . Сидя в вагоне, Давид увидел, как она берет мужа под руку. Доктор Кардозо заставил себя улыбнуться и помахал им. Они стояли вдвоем, на пустом, маленьком перроне, поезд, набирая скорость, уходил на север.

Они вырвались на равнину, последние домики Мон-Сен-Мартена исчезли в сумерках, Давид закурил папиросу и стер слезы с глаз. «Ты ничего ей не скажешь, - велел себе доктор Кардозо, - никогда».

Элиза держала невестку за руку. С тех пор, как уехал Давид, они с мужем переселились сюда, в горы. Девушка каждую ночь просыпалась, думая о его темных глазах. Муж уходил рано и поздно возвращался, иногда ночуя на «Луизе». По расчетам инженеров, работы на ней должны были закончиться через два месяца. Барон, довольно, заметил: «Как раз к началу сезона».

Девушка лежала, слушая дыхание мужа: «Не смей! Он просто друг, он семья. Он помог нам, потому, что это его долг».