Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

Лето 1867 года, Бельгия

Лувен

Элиза де ла Марк стояла на широких, каменных ступенях университетской клиники, глядя на свои золотые, подвешенные к браслету часики. Консилиум назначили на два часа дня. Школу в Мон-Сен-Мартене распустили на каникулы. Элиза объяснила мужу и свекру, что хочет съездить в Брюссель, заказать платья для нового сезона и купить книги. Барон недовольно отозвался: «Сколько раз я тебе говорил! Девушке, замужней женщине, неприлично ездить одной по железной дороге, ходить по городу..., Посмотри, что случилось с Маргаритой».

Сестру мужа так и не нашли. Элиза знала, что дело закрыто. Полицейский комиссар Брюсселя сказал им, что Маргарита, вероятнее всего, мертва. Элиза в это не верила. Каждое воскресенье, на службе в новом храме Иоанна Крестителя, девушка молилась за то, чтобы невестка нашлась, живой и здоровой. На Рождество они с мужем ездили в Рим. Элиза удостоилась личной аудиенции у папы Пия.

Его Святейшество ласково похвалил Элизу за строительство церкви и за ее работу в католическом образовании.

- Очень приятно, что вы, дорогая баронесса, несмотря на богатство и положение в обществе, не забываете о долге христианки, и помогаете страждущим людям, - заключил он, глядя на белокурую, прикрытую черной, кружевной мантильей голову:

- Я слышал, вы дали обет расширить и украсить церковь в Лурде, возведенную вашим покойным отцом, - его Святейшество перекрестился: «Я молюсь за его душу и буду молиться за вас».

Элиза сглотнула и заставила себя не плакать. На Пасху она собиралась, вместе с Виллемом, отправиться в Лурд. Девушка хотела искупаться в святой воде источника. Он открылся в гроте, где сестра Бернадетта говорила с Девой Марией.

- Может быть, - отчаянно думала Элиза, - может быть, что-то изменится..., Многие больные исцеляются в Лурде, я помню. Мы с папой поехали туда на следующий год после того, как Дева Мария явилась Бернадетте. Тогда же папа и начал церковь строить..., - она вытерла слезы с больших, серых глаз и покраснела:

- Ваше Святейшество, спасибо вам, я..., - Элиза не смела, попросить его помолиться о таком, однако папа улыбнулся: «Я напишу матери-настоятельнице обители в Невере, где приняла обеты сестра Бернадетта. Вы сможете с ней встретиться, лично. Помолитесь вместе...»

Они навестили и Лурд и Невер. Элиза на коленях отстаивала все службы, и купалась в воде родника. Сестра Бернадетта подарила ей вышивку своей руки, напрестольную пелену для алтаря церкви в Мон-Сен-Мартене. Ее торжественно внесли в здание, с крестным ходом. Элиза настояла, чтобы шахтеры в этот день отдыхали, и получили за него полную оплату. Свекор был очень недоволен. За обедом, позже, барон заметил:

- На вашем месте я бы меньше разъезжал по разным святым местам, дорогие мои. От этого дети на свет не появляются, - Элиза зарделась. Она почувствовала, как муж, под столом, нежно гладит ее руку.

Младший Виллем пожал плечами: «Я совершенно не против того, чтобы Элиза одна куда-то ездила, папа. Она взрослая женщина, ничего страшного в этом нет. Тем более, я занят, как ты сам знаешь».

Летом новых работников не нанимали, цены на уголь снижались. Инженеры и оставшиеся шахтеры приводили в порядок крепления, пробивали новые штольни, проверяли подъемники и систему вентиляции.

- Скоро осень, - Элиза слушала звон колоколов, - дядя Виллем сказал, что недели через две шахты начнут работать в полную силу. Новые люди в поселках появятся. Надо будет, чтобы кюре их навестили. Надо детей в школу записать..., - по дороге с вокзала в клинику Элиза зашла в часовню святого Антония. Она долго стояла на коленях перед статуей Девы Марии, глядя на огоньки свечей, на тонкое, строгое лицо. Девушка перебирала розарий. Элиза всегда носила четки в ридикюле, вместе с маленьким молитвенником.

- Сжалься над нами, грешниками, - попросила Элиза, - сделай так, чтобы у нас родился ребенок..., -она тяжело вздохнула: «Призри Маргариту, невестку мою, сохрани ей жизнь и здоровье. Дай ей вернуться домой, под кров семьи...»

Новости до них не доходили. Виллем, аккуратно, писал младшему брату. Он сам ездил в Льеж. Отправлять корреспонденцию из Мон-Сен-Мартена юноша не хотел. Однако все получаемые в замке письма просматривал свекор. Элиза надоумила мужа:

- Арендуй ящик на почтамте Льежа, и сообщи его номер Грегори. Твой отец ничего не узнает. Может быть, - она поцеловала Виллема в затылок, - Маргарита нашлась и спокойно живет в Лондоне.

Они простились на станции. Элиза, незаметно, пожала мужу руку:

- Я через два дня приеду, милый. Ты осторожней, - велела она. Виллем рассмеялся: «Я за год под землей все изучил, беспокоиться незачем». От жены пахло ландышем. Она была в скромном, сером шелковом платье и таком же капоре. Виллем устроил ее в отделении первого класса. Элиза наотрез отказалась от салона-вагона: «Незачем ради меня одной выводить его из депо». Юноша долго махал вслед поезду. Потом они собирались все вместе поехать в Остенде. Виллем вздохнул: «Папа опять будет ночевать в другой гостинице. Хорошо, что Элиза не догадывается, кого он туда привозит».

Девушка велела себе не волноваться. Еще раз перекрестившись, она толкнула двери клиники. Профессор Леклерк ждал ее внизу, в приемной. Врач, весело сказал:

- Ради вас, мадам, я пригласил коллег из Германии и Франции. Нас десять человек собралось. Обещаю вам, мы выясним, что происходит.

- А если Анри здесь? - в панике, подумала Элиза, поднимаясь по мраморной лестнице на второй этаж.

- И он..., Давид..., - она вспомнила красивые, темные глаза, и букет белых роз, что кузен подарил ей в Париже. Все телеграммы, которыми они обменивались, лежали в шкатулке Элизы. Муж туда не заглядывал, но девушка все равно устроила тайник под шелковой обивкой. Она перечитывала кабели, пожелтевшие, с наклеенными, черными буквами. От них пахло старой бумагой. Элиза, убрав бланки, стояла у окна своей спальни, глядя на холмы, окружавшие замок, на сосновый лес. Поселка и шахт отсюда видно не было.

Элиза вспомнила, что Давид хирург, а кузен Анри детский врач, и успокоилась: «Им здесь делать нечего». Осмотр был долгим и мучительным. Элиза краснела, закрывшись простыней, чувствуя ощупывающие ее руки. Она, облегченно, поняла, что все врачи были пожилыми. Ассистентка помогла ей одеться, за ширмой и принесла чашку кофе. Профессора удалились в кабинет Леклерка.

Ее позвали только через два часа. Девушка успела прочесть все старые газеты и выпуски Musée des familles, парижского журнала. В нем публиковались месье Дюма и месье Верн. Они с Виллемом выписывали все новые книги. Элиза напомнила себе, что в Брюсселе надо будет зайти не только в лавку за учебниками, но и купить мужу какой-нибудь подарок. Она вынула свой блокнот, и услышала голос: «Мадам де ла Марк, прошу вас».

Они даже нарисовали ей схему. Взглянув на четкие линии, Элиза поняла, что опять краснеет. Все оказалось очень просто. Она, до сих пор не веря, слабым голосом спросила: «Значит..., я никогда..., никогда не смогу забеременеть?»

- Судя по всему, нет, мадам, - развел руками Леклерк.

- У вас отсутствуют органы, выделяющие клетки, необходимые для зачатия. Такие случаи бывают, но редко. Однако, - он покашлял, - есть много сирот. Церковь их призревает, но ребенку, конечно, лучше жить в семье..., Посоветуйтесь с мужем, не скрывайте от него таких вещей, - Леклерк взглянул на бледное лицо девушки:

- Бедняжка. В двадцать два года услышать, что у тебя никогда не будет детей. Надеюсь, у нее хороший муж, человек, что ее любит..., Хотя из-за такого церковь аннулирует брак, можно не сомневаться. Мужчине нужны наследники. Она, наверное, после этого в монастырь уйдет.

Элиза нашла в себе силы поблагодарить консилиум, расплатиться и выйти на улицу. Вечерело, весь Лувен был залит низким, неярким закатным солнцем. Велев себе не плакать, девушка дошла до часовни. Элиза рухнула на колени в боковом приделе, перед статуей Мадонны. Она горько разрыдалась, уткнув голову в руки:

- Надо сказать Виллему. Нельзя его обманывать..., Но ведь, что Бог соединил, того человек не расторгнет..., - Элиза всхлипнула, - Виллем меня любит. Он не станет аннулировать брак..., Можно уехать, - поняла девушка, - уехать в Ренн. Скажу, что в Бретани деревенский воздух, чистый. В провинции лучше носить ребенка. Анри нам найдет в Париже сироту. Дядя Виллем не узнает ничего, никогда. Анри поможет оформить документы на маленького, - девушка вытерла слезы:

- Это богоугодное дело, христианское, воспитать младенца, - она сжала зубы и велела себе: «Вернешься домой и поговоришь с Виллемом, сразу». Элиза послушала вечерню и пошла на вокзал. В Брюсселе у нее был заказан номер в гостинице. Завтра, после визита к портнихе, она возвращалась в Мон-Сен-Мартен.

Профессор Леклерк запирал двери кабинета, когда сзади раздался озабоченный, мужской голос:

- Кажется, я разминулся со своей женой, баронессой де ла Марк, профессор. У меня были дела в Брюсселе, я задержался. Неудобно получилось..., - он покраснел, и снял шелковый цилиндр: «Барон де ла Марк. Я должен был прийти на консилиум вместе с мадам Элизой...»

- Он ее старше, - понял Леклерк, - лет на двадцать. Такие мужчины не склонны к необдуманным поступкам.

- Она ушла, не дождалась вас, - Леклерк увидел, что барон смутился. Профессор, успокаивающим тоном, заметил:

- Ваша жена здорова. Она вам все расскажет, обещаю. Или, если вы хотите, - он взглянул на свой золотой хронометр, - я все объясню. Однако меня ждет мадам Леклерк, к ужину...

- Я вас провожу, - горячо сказал барон: «Я волнуюсь, профессор, она молодая женщина..., Пожалуйста, ничего от меня не скрывайте. Я готов на все ради того, чтобы мадам Элиза оправилась».

Виллем шел по узкой улице, слушая профессора. Выяснить, куда на самом деле отправляется невестка, было легче легкого. Дождавшись, пока сын и его жена уйдут на прогулку, барон, как следует, обшарил вещи Элизы. Виллем нашел, в папке, переписку с неким профессором Леклерком, из университета в Лувене, специалистом по женским болезням. Виллем узнал дату и время консилиума, на который приглашали Элизу. Барон пробормотал: «И в прошлом году она туда ездила, якобы молилась. Посмотрим, что у нее не в порядке».

Они распрощались с Леклерком у двери его особняка. Профессор, озабоченно, заметил:

- Постарайтесь поддержать вашу жену, господин барон. Женщине, молодой, трудно жить с такими новостями. У нее может начаться меланхолия, расстройство нервов..., Будьте рядом с ней и помните, приютить сироту, вырастить его, это долг каждого христианина.

- Конечно, - кивнул Виллем. Профессор заметил слезы в его глазах:

- Тоже переживает, бедняга. Однако он спокойный человек, взрослый..., Все будет хорошо, - уверил себя профессор, и проводил глазами его мощную, в летнем пиджаке, спину.

На вокзале Лувена Виллем расположился в ресторане, и заказал обед. Он отхлебнул пива:

- Меланхолия, нервное расстройство..., - он усмехнулся, - пусть дорогая невестка всем этим в монастыре страдает, если она такая верующая. Заставлю Виллема аннулировать брак. Все ее деньги останутся нам, а она пусть принимает обеты. Женился на бесплодной калеке, дурак. Обвенчаю его с подходящей девушкой. Дорогая невестка мне не откажет, - Виллем подождал, пока накроют на стол, - теперь она у меня в руках. Она, наверняка, все будет скрывать от мальчишки. Развлекусь с ней, а потом вышвырну на улицу, - он потушил сигару и принялся за сосиски с кислой капустой.

Мон-Сен-Мартен.

Вагон третьего класса, из Льежа в Мон-Сен-Мартен, был забит людьми. К деревянному потолку поднимался табачный дым. Пассажиры, в простых, холщовых куртках, в суконных картузах, со старыми саквояжами, сидели прямо на заплеванных половицах. В открытые окна виднелись слабые, летние звезды над бесконечными полями. Вдалеке поднимались вверх терриконы шахт «Угольной компании де ла Марков».

- Говорят, в этом году пять сотен человек нанимают, - один из рабочих растоптал прохудившимся ботинком окурок, - на «Луизе» новые штольни пробили, и на других шахтах тоже. Главное, - он взглянул на вечернее небо, - первым в очереди оказаться, и понравиться главному штейгеру.

Его собеседник, высокий, молодой, белокурый мужчина, поскреб в бороде:

- Я слышал, они весной две тысячи человек уволили. С десяток шахт закрыли. А вы радуетесь, что пятьсот на работу возьмут, - он курил дешевую папиросу. Руки у него были большие, с крепкими, длинными пальцами, с несмываемыми пятнами угля и следами от ожогов.

- Надо добиваться, чтобы компании устанавливали справедливую оплату труда, - заключил мужчина, -в Германии, на заводах фон Рабе, после осенней забастовки, хозяева на это пошли. Хотя все равно, -он взглянул на двери тамбура, - капиталисты нас грабят.

- Закрыли шахты, где пласты истощились, - вмешался рабочий, сидевший на скамье напротив.

- Насчет забастовок, - мужчина вздохнул, - а жить на что? - он кивнул в сторону соседнего отделения, где худенькая женщина устало, качала ребенка в шали.

- Хорошо, - помолчал рабочий, - что Господь его брата к себе прибрал. Двоих мы бы не вытянули. И так жена их обоих на работу носила. Присмотреть-то некому за детьми.

- Я работал на заводах фон Рабе, - коротко заметил белокурый мужчина.

- В литейном цеху. Мы организовали кассу взаимопомощи, и во время забастовки никто не голодал. Нам посылали деньги товарищи со всей Германии. Франсуа Вильнев, - он пожал руки рабочим.

Ладонь у него была жесткая, сильная, глаза, пристальные, голубые. На лбу виднелась резкая, решительная морщина. И подбородок у него был упрямый, крепкий. Говорил Вильнев, как образованный человек. Вскоре в их отделение подтянулись другие мужчины. Завтра, в шесть утра, «Угольная компания де ла Марков», начинала нанимать персонал на следующий год. В вагоне говорили, что на пятьсот мест претендует, чуть ли не пять тысяч человек. Поселок наполняли приезжие, надеявшиеся получить место на шахтах.

Волк рассказывал рабочим о деятельности Интернационала в Германии и Франции, и спокойно думал: «Диверсия, на самой глубокой шахте компании, на «Луизе». Хватит полумер. Только актами террора можно добиться капитуляции хозяйчиков. Очень хорошо, что инженеры не видят рабочих, одни штейгеры. Но мы с ее братом никогда не встречались, он меня не узнает. И штейгеры понятия не имеют, кто она такая. Надо будет проследить, чтобы она не попадалась на глаза Виллему, вот и все. Она погибнет, при взрыве, а я уеду в Лозанну».

В Швейцарии, осенью, должен был состояться конгресс Интернационала. Волка пригласили выступить с докладом о работе среди пролетариата. Ему надо было добраться и до Женевы. Книга выходила в свет. Издатель был очень доволен рукописью. Он хотел заключить с Волком еще один контракт. «Идеи социализма сейчас очень популярны, - читал Макс письмо, полученное на его безопасный ящик, на женевском почтамте, - а вы, доктор де Лу, отлично владеете пером. Я предрекаю вашим книгам большой успех».

После Швейцарии он собирался навестить Париж, посетить адвокатов, и увидеть семью. К Рождеству Волка ждали в Дублине. Ирландские товарищи нуждались в обучении военному делу и подрывной технике, с ними занимались давние приятели Волка, из Америки. Он предполагал устроить где-нибудь в глуши подпольный лагерь.

- Потом опробуем ребят в деле, - решил Волк, - устроим дорогому дяде Джону веселую жизнь. Фении будут рады от него избавиться. Он у них в списке приговоренных к смертной казни.

Осенью на заводы в Эссен приехал молодой граф фон Рабе. Маргарита, через несколько недель работы у него в канцелярии, наотрез отказалась туда возвращаться. Волк был очень недоволен. Маргарита, разрыдавшись, призналась, что наследник фон Рабе предложил ей бросить работу и пойти к нему в содержанки.

Граф хотел поселить ее в хорошей квартире, в Кельне. Волк обрадовался: «Отлично. Мы получим безопасный адрес. Граф фон Рабе не станет там болтаться целыми днями. Устроим тайник, начнем передавать корреспонденцию, читать его документы...»

Он попытался объяснить Маргарите, что дело борьбы за новое общество требует жертв. Она, как коммунист, должна была подчиняться приказам Интернационала. Девушка мотала головой и плакала:

- Я не могу, не могу..., Не проси меня, Волк, я люблю тебя, я никогда тебя не оставлю..., - в постели, она прижалась к нему: «Я всегда, всегда буду с тобой, куда бы ты ни отправился...»

Девушка заснула. Волк лежал, затягиваясь папиросой, искоса глядя на ее русые, рассыпанные по подушке волосы. «Еще забеременеть вздумает, - недовольно вздохнул Макс, - хотя, она пьет снадобье. Я сам проверяю. За это можно быть спокойным».

Весной Маргарита сказала ему, что ждет ребенка. Она клялась, что принимала настойку, каждый день. Девушка, всхлипывая, говорила, что средство, наверное, оказалось недейственным. Однако Волк подозревал, что Маргарита подменила лекарство, втайне от него.

Она ушла из конторы и нанялась поденщицей. Девушка мыла полы в пивных и лавках в их рабочем квартале.

- Ты его полюбишь, Макс, - горячо говорила Маргарита,- полюбишь наше дитя. Мальчика, или девочку..., - она, ласково, брала его руку и клала на живот. Макс заставлял себя не морщиться. Она подурнела, на лице появились темные пятна, ее часто тошнило. Руки девушки растрескались и покраснели от холодной воды, ноги отекали. Она, все равно, шила приданое для младенца, улыбалась и говорила, как они с Максом и ребенком будут жить в Швейцарии, в Женеве, у озера. Ни в какую Женеву Макс ее возить не собирался. После удачно проведенной забастовки он уволился с заводов. Оставив Маргариту в Эссене, Волк уехал в Лейпциг. Они с Либкнехтом и Бебелем провели подпольное заседание будущей социалистической партии. Волк получил разрешение на диверсию в Бельгии и послал письмо в Варшаву, господину Воронцову-Вельяминову.

- Пан Вилкас получает корреспонденцию по этому адресу, - коротко написал Волк, оставив номер безопасного ящика в Женеве.

В Лейпциге он жил в отменной гостинице, с американскими документами. Волк успел переспать с хорошенькой, юной женой какого-то немецкого торговца. Муж ее приехал в Лейпциг по делам. Фрау Каролина отчаянно скучала. Макс весело улыбнулся, вспомнив ее.

Дверь в тамбур открылась, он увидел Маргариту. Девушка носила совсем простое, широкое шерстяное платье. Волк велел ей скрывать беременность. До родов оставалось два месяца, в откатчицы Маргариту бы никто не взял, а Максу она была нужна под землей. Русые волосы, заплетенные в косы, были стянуты в узел. На плечи она накинула старую, в дырках шаль. Макс увидел, что она вытирает рот и брезгливо подумал:

- Опять тошнило. Пиявку, хотя бы только в начале, рвало, а эту и сейчас. Хорошо, что я скоро с ней распрощаюсь.

В вагоне было накурено, у Маргариты закружилась голова. Она подышала, и напомнила себе:

- Все будет хорошо. Из Мон-Сен-Мартена мы уедем в Швейцарию. Дитя родится, в Женеве, у озера..., Макс его полюбит, обязательно. Я найду Виллема, объясню ему, что я ушла из дома ради революции, ради того, чтобы построить новое общество..., Он хороший человек, он поймет. Главное, - Маргарита села на скамью, - не попасться на глаза папе. Но я буду откатчицей. Волк говорил, на них никто внимания не обращает.

Ребенок задвигался, она улыбнулась. Женщина напротив, укачивала хнычущего, худого младенца, а потом горько сказала:

- Двойня была, но брат его отмучился, - она перекрестилась, - пусть призрят его Иисус и Дева Мария в садах райских. Тебе-то когда срок? - она зорко взглянула на Маргариту.

Девушка покраснела: «Через два месяца. Давайте, - Маргарита протянула руки, - давайте я с ним побуду. Отдохнете немного».

Ребенок даже не кричал. Он сипел, растерянно, жалобно, в гноящихся глазах виднелись слезы.

- Тише, тише, маленький, - заворковала Маргарита. Она зашептала:

Schlaf, Kindlein, schlaf!

Der Vater hüt' die Schaf,

Die Mutter schüttelt 's Bäumelein,

Da fällt herab ein Träumelein…

Она вспомнила мамочку, тоже певшую эту колыбельную, и приказала себе не плакать.

- Я все правильно сделала, - уверенно подумала Маргарита, - правильно. Подменила снадобье, ничего страшного. Макс не знает, какое это, счастье, когда ребенок рождается. Он изменится, он станет другим, он полюбит наше дитя..., - Маргарита подняла голову и услышала кислый голос женщины:

- Гладко он говорит. И собой красавец, вокруг него девчонки так и вьются. Одна только что в рот ему не смотрит, - женщина усмехнулась, - юбки прямо здесь поднять готова.

- Конечно, товарищ Розали, - уверенно заметил Макс, - женщина, такой же важный работник, как и мужчина. Оплата за женский труд не должна быть меньше мужской, - вагон зашумел. Маргарита украдкой посмотрела на миленькую, лет шестнадцати брюнетку, в юбке и блузе, устроившуюся рядом с Максом. Девушка, сглотнув, опустила глаза.

- Расскажите о забастовке, месье Франсуа, - потребовала Розали, - в Льеже я работала на фабрике, где делают проволоку. Мы хотели бороться за свои права, однако у нас не было организатора..., - она покраснела. Макс, ласково, заметил: «Теперь есть, товарищ Розали».

У нее были длинные, черные ресницы, румянец на щеках. Макс подумал:

- Конечно, она товарищ. Не след ее соблазнять. Но, если я ей нравлюсь, как говорила бабушка, можно просто встретиться, к обоюдному удовольствию. Она не девственница, наверняка. Хватит мне девственниц, - неожиданно зло решил Макс, - с ними одни хлопоты.

Поезд замедлил ход, они въезжали на станцию. На деревянном перроне горели газовые фонари. Волк поднялся:

- Те, кто хочет узнать больше о нашей деятельности, приходите в пивную, послезавтра. Проведем первую встречу, познакомимся поближе..., - он подмигнул Розали. Волк, с удовлетворением увидел, что девушка улыбается.

Макс даже не помог Маргарите спуститься на перрон. Пахло гарью, локомотив свистел. Волк, не оборачиваясь, велел: «Поторапливайся, надо комнату найти». Они вышли на площадь перед вокзалом. Толпа рассыпалась по узким улицам, застроенным типовыми домами. Маргарита, взяв их саквояж, поспешила за Максом к пивной на углу.

Маргарита оглядела крохотную, унылую комнатку на третьем этаже пивной, под самой крышей. Здесь, как и в Эссене, пахло гарью. Под узкую кровать был задвинут оловянный таз. Простыни были рваными, едва прикрытыми тонким, шерстяным одеялом. Маргарита никогда не навещала Мон-Сен-Мартен, никогда не видела семейного замка. Он возвышался на холме, над поселком. За серыми, мощными башнями виднелся сосновый лес. Хозяин пивной, принимая от Макса деньги, хмыкнул:

- На земли его светлости шахтерам хода нет. Месье барон охотится, рыбу ловит..., В лес и соваться не стоит. Его егеря без промаха стреляют. Они сейчас в Остенде, всей семьей, - добавил трактирщик, отдавая Волку ключи от комнаты, - и господин Виллем, и молодой барон и мадам баронесса. Хорошая женщина, - искренне заметил мужчина, - набожная. Церковь возвела, в память своего отца покойного, напрестольную пелену из самого Лурда привезла..., - Волк, незаметно, скривился. В каморке, устраивая тайник под половицами, он сочно сказал:

- Я знал, что твоя невестка поповского воспитания. Хотя бы ты, - он окинул Маргариту взглядом, - от него избавилась.

В тайнике было пять фунтов пороха, остальное Волк собирался достать на шахте, револьвер, его паспорта и деньги, в наличных и аккредитивах. Маргарите нельзя было на людях называть его по имени, или даже Волком. Это было опасно. На «Луизу» он нанялся, как Франсуа Вильнев.

Штейгер сразу выбрал его из толпы рабочих. Волк был ростом в шесть футов три дюйма, с мощной, прямой спиной. В бараке было жарко. Когда он сбросил куртку, Маргарита увидела, как заблестели глаза той девушки, Розали. У него были широкие, мускулистые плечи, и немного загорелые руки. Макс улыбнулся, когда штейгер, пролистав рекомендацию с заводов, фон Рабе, уважительно сказал: