Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Это еще не схватки. Тело готовится к родам, врач мне объяснял. Бабушка Хана сказала, что я должна быть твердой, и я буду.

Старики сгрудились вокруг стола. Бет взяла серебряный стаканчик с вином.

- И было утро, и был вечер, день шестой..., - начал рав Горовиц, подняв тяжелый бокал. Бет ответила на его благословение.

Бет сидела, с иголкой в руках, над крохотным, шелковым чепчиком. Воскресным утром, вернувшись с молитвы, муж принес конверт от Бельмонте. Рава Горовица приглашали в синагогу, на встречу совета общины. Бет вспомнила пустой зал. В субботу на службу, пришли все те же старики, а на галерее для женщин она была одна. Они с Джошуа пообедали. Муж, глядя на ее бледное лицо, велел:

- Я на урок пойду, а ты ложись и спи, - он прикоснулся губами к ее щеке, - сказано, сон в Шабат, это удовольствие, - он улыбнулся. Бет вздохнула: «Когда проводим субботу, я тебе все расскажу, милый».

Вечером спала жара, на небе появились крупные звезды. Они пошли к океану. На набережной было шумно, мимо ехали экипажи. Толпа была летней, женщины надели светлые шелка, и кружево, мужчины шли в легких, льняных костюмах. Они с Джошуа медленно гуляли вдоль деревянной ограды. Внизу шумел темный, бескрайний океан, пахло солью. Бет вспомнила белый песок на острове. Вдалеке виднелись трубы паровых кораблей. Грузовой порт был к северу от города. В заливе, если присмотреться, можно было заметить далекие стены форта Самтер.

- Я здесь была, - Бет прислонилась к перилам, - когда форт обстреливали, когда война началась. Я приехала к Александру, привезла ему сведения..., Все еще были живы, Джошуа..., - она помолчала. Муж, подняв ее руку к губам, поцеловал смуглые пальцы:

- Когда-нибудь ненависть исчезнет и останется одна любовь, - тихо сказал рав Горовиц: «Когда-нибудь, Бет, исполнятся слова пророка. Не поднимет народ на народ меча, и не будут больше учиться воевать».

- Я знаю, милый, - кивнула женщина:

- Если сбылось одно пророчество, то сбудутся и все остальные. Ты послушай меня, - попросила Бет и начала говорить.

Джошуа дождался, пока ее голос утих. Он, неожиданно резко, заметил:

- В понедельник тебе, вместе со мной, надо пойти в полицию и послать телеграмму Дэниелу. Бельмонте военный преступник, его надо судить и..., - Джошуа не закончил.

Бет покачала головой:

- А если я ошибаюсь? Он гостил у Мэтью до войны. Вдруг в отряде у Квантрелла, был совсем другой человек? Ты сам говорил, Бельмонте здесь служил, в Чарльстоне. А что он Мэтью навещал, - Бет горько усмехнулась, - это не преступление.

Муж взял ее под руку.

- Я завтра зайду к этому врачу, Маккарти, - сказал Джошуа, - пусть он тебя осмотрит, в пансионе. Тебе нельзя сейчас волноваться, и самой куда-то ходить, - он скосил глаза на живот жены, - если схватки были.

- Это еще не схватки, - отмахнулась Бет, - поясницу потянуло, один раз. Ничего страшного.

- Все равно зайду, - упрямо повторил рав Горовиц. Бет, после долгого молчания, спросила: «Джошуа..., Что теперь будет, с общиной, с твоим контрактом?»

- Контракта не будет, - серо-синие глаза мужа похолодели, - после того, что ты мне рассказала, я сам, первым, откажусь от должности. Я не могу работать с общиной, где председатель, палач безоружных людей, где..., - он осекся. Бет, найдя его руку, пожала сильную ладонь.

Джошуа мог бы вообще не работать, думала Бет, аккуратно сшивая чепчик. У них было много денег. Квартиру Горовицей Дэниел отдал Джошуа, а сам получил дом в столице и особняк в Ньюпорте. После продажи нью-йоркской недвижимости, они с Джошуа купили большие, в десять комнат апартаменты в новом доме у Центрального Парка. Строил здание цветной подрядчик, сегрегации в нем не было. Джошуа, весело, сказал:

- Где бы мы с тобой ни обосновались, квартиры в Нью-Йорке всегда будут в цене, - он вышел на кованый балкон и полюбовался нежной, весенней зеленью парка.

- Он раввин, - Бет, отложив готовый чепчик, принялась за следующую выкройку.

- Он учился, он хочет помогать людям. Он, конечно, мог бы преподавать, в Нью-Йорке, готовить мальчиков к бар-мицве, писать в журналы, переводить. У него хороший слог, он отлично знает святой язык, арамейский..., Но ведь община..., - Бет вспомнила, как в Иерусалиме они с тетей Диной каждый день готовили для семей, что были в трауре, на свадьбы, на обрезания. Дина улыбалась: «Нам тоже будут помогать, когда Моше под хупу пойдет. Это заповедь».

- Заповедь, - Бет посмотрела на большие, красного дерева часы. Быстро закончив чепчик, она прошла на кухню. Джошуа должен был скоро вернуться. Она стояла над угольной плитой. Фридлендер не перестраивал пансион с тех пор, как купил здание. Мебель здесь была двадцатилетней давности. Бет видела эти диваны и кресла еще девчонкой, в родительском особняке, в Бостоне.

За могилами Фрименов ухаживали. Участок был куплен в вечное пользование. Бет, оказавшись в Бостоне с лекциями, пошла на кладбище. Она стояла, глядя на надгробия отца, матери и брата, маленькой Констанцы Вулф, Сержанта и Марты Фримен, на могилы бабушки Салли и миссис Бетси. Женщина, отчего-то расплакалась.

- Я одна, - поняла Бет, - одна осталась из семьи. Они были бы рады, что я за Джошуа замуж вышла, что еврейкой стала..., Мы с папой тебе расскажем, - она положила руку на свой живот, - обязательно. И о Фрименах, и о Горовицах. Тебе, и всем твоим братьям и сестрам.

С океана дул свежий, крепкий, такой знакомый ветер. Бет, неожиданно улыбнулась:

- Я знаю, за вашими могилами присмотрят. Вы одни не останетесь, - пообещала она семье. Когда Бет и Джошуа гостили в Лондоне, Марта отвезла их в Мейденхед. У векового дуба звенели колокола церкви Святого Михаила. Марта, легко опустившись на колени, погладила старый, но ухоженный серый гранит:

- Я есть воскресение и жизнь, - тихо прочла она, - здесь первый Кроу лежит. Он в России родился, и там же умер.

Проходя мимо памятника погибшим в море, Марта подняла бровь: «Юджинии имя мы, конечно, отсюда убрали».

Бет вспомнила беломраморный склеп на Пер-Лашез. Женщина, неожиданно, остановилась:

- И в России ты могилы в порядок привела, Марта. В Сибири.

- Это семья, - женщина заправила под капор бронзовую прядь: «Здесь у нас могилы, в России, в Париже, в Амстердаме, в Иерусалиме, в Америке..., За ними всегда ухаживать будут, я уверена».

Бет сделала салат и стала накрывать на стол. Фридлендер не проводил газ в пансион. Вместо этого комнаты были оснащены новинкой, керосиновыми лампами. Когда Бет была девочкой, их дом в Бостоне освещался маслом. Бет принесла с кухни стеклянную бутылку с этикеткой: «Компания Доунера. Патентованный керосин», и заправила лампу. Джошуа всегда занимался по вечерам.

Она посмотрела на крахмальную скатерть, на старое, немецкое серебро Фридлендера. Хозяин пансиона утром, когда Джошуа ушел в синагогу, принес Бет газету и помялся:

- Миссис Горовиц, я, что хотел сказать..., Живите здесь столько, сколько надо, - старик, покраснел, - не думайте, чтобы съезжать куда-то. Пусть дитя спокойно родится, - Бет увидела, как заблестели серые, в тонких морщинах глаза, и спросила:

- Мистер Фридлендер, а у вас были дети?

Он молчал.

- Мальчик, - наконец, сказал Фридлендер, - он в Америке родился, когда мы с женой сюда приехали. Мы думали..., - он махнул рукой, - нам к сорока обоим тогда было. Леон его звали, - он смотрел куда-то в окно, на широкие листья магнолий в саду, - как отца моего. Лейб, если на идиш.

Тикали часы. В серебряном, потускневшем кофейнике отражалось утреннее солнце.

- Он в битве под Геттисбергом погиб, - Фридлендер, зачем-то развернул газету и сразу ее свернул, -ему девятнадцать исполнилось. Он добровольцем в армию пошел, наш мальчик. И жена моя, после этого..., - он не закончил и повторил: «Живите столько, сколько надо».

Когда он ушел, Бет поняла, что так и не спросила, на чьей стороне воевал рядовой Леон Фридлендер.

- Какая разница, - она стояла над своей шкатулкой с драгоценностями, вертя кинжал, - Господи, только бы не случилось больше такого. Только бы исчезла ненависть.

Бет посмотрела на золотую рысь, на крохотные, изумрудные глаза, и вскинула голову: «Надо быть твердой, и я буду. Когда-нибудь Америка изменится, обязательно».

Рав Горовиц стоял на площадке лестницы, собираясь с силами, чтобы постучать в дверь своих комнат.

Совет общины сидел вокруг длинного, дубового стола. Джошуа, не дожидаясь, пока Бельмонте откроет рот, сам заявил:

- Большое спасибо за приглашение в Чарльстон, однако, я вижу, что мы с вами...,- Джошуа помолчал, -разные люди, господа. Я благодарен за оказанное мне доверие, но вряд ли нам удастся работать вместе.

В кабинете раввина было прохладно, из растворенного в сад окна пахло цветами. Джошуа, с тоской, посмотрел на заставленные старыми книгами полки.

- Может быть, вернуться на Святую Землю? - подумал он:

- Бет нравилось в Иерусалиме, и я в Цфате хорошо справлялся. Я бы вином занимался, преподавал, детей бы растили..., Дядя Исаак предлагал мне остаться..., - Джошуа, глядя на бесстрастное лицо Бельмонте, вдруг, разъярился:

- Сказано, будь твердым и стойким. В Торе сказано. Моше справился и я сумею. Это моя страна,. Я американец, и Бет тоже. Нельзя отсюда бежать. Надо оставаться, изменять Америку, сколько бы времени на это ни понадобилось.

- Мы понимаем, - Бельмонте отпил холодного чая с мятой, - понимаем ваше решение, рав Горовиц. Надеюсь, и вы нас поймете, - у него были спокойные, пристальные глаза, - мы не сможем, как это сказать..., приветствовать вашу жену в синагоге, или разрешать вам сделать здесь обрезание, по понятным причинам. Или называть дочь, - добавил Бельмонте.

В кабинете повисло молчание. Бельмонте поймал взгляд доктора Левина. Он был в Чарльстоне моэлем. Левин огладил темную, с проседью, ухоженную бороду и опустил веки. Бельмонте усмехнулся: «И обрезание они в городе не сделают. Да и вообще, вряд ли где-то сделают».

Джошуа поднялся, и, не прощаясь, вышел.

Он, наконец, толкнул дверь. Жена стояла у стола, наливая лимонад в хрустальные стаканы. Черноволосую голову покрывал берет. Джошуа обнял ее:

- Я к этому доктору Маккарти заходил..., - она отвернулась.

- Я знала, что так будет, - кивнула Бет, - Бельмонте, думаю, всем успел рассказать, кто я такая. Ничего, я справлюсь в цветных кварталах. Найду хорошую акушерку.

- Я сходил, - Джошуа улыбнулся: «Миссис Робинсон, Мирьям Робинсон, жена пастора местной церкви для цветных. Она сказала, что завтра придет и тебя осмотрит. Как ты себя чувствуешь? - Джошуа поцеловал темно-красные, сладкие губы.

- От должности я отказался, - он прикоснулся к смуглой, мягкой щеке, - сразу, с порога.

Об остальном Джошуа решил жене не говорить. По дороге из цветного квартала он зашел в оружейную лавку и купил хороший, новой модели кольт с полной амуницией. Сверток лежал в кармане пиджака. Джошуа напомнил себе: «Не надо его показывать Бет. Она будет волноваться. На всякий случай, просто для спокойствия».

Стрелять Джошуа научился в Цфате. У них был маленький отряд самообороны, из русских и польских евреев.

- Для спокойствия, - повторил Джошуа и услышал нежный голос жены: «Все хорошо. Я тобой горжусь, милый, и всегда так будет».

- И я тобой, - рав Горовиц все обнимал ее. Из-за окна раздался крик чаек, и он вспомнил: «Как на острове. Мы справимся, обязательно, что бы ни случилось».

- Мой руки, говори благословение, и за стол, - жена подтолкнула его к кухне.

- Вечером сходим прогуляться. Я займусь приданым для маленького, а ты учись, рав Горовиц, - он поцеловал руку жены: «Так и сделаем».

Высокий, хорошо одетый мужчина в кипе, с военной выправкой, заселился в пансион Фридлендера в воскресенье вечером. Звали гостя Симон Барух. Он был из Кемдена, небольшого, красивого городка, рядом со столицей штата, Колумбией. За чашкой чая он рассказал Фридлендеру, что приехал в Америку пятнадцатилетним мальчишкой, убежав от набора в прусскую армию. Барух и Фридлендер перешли на немецкий язык, и стали искать родню, ландсменов, хотя Фридлендер был из Берлина, а новый постоялец из Познани.

Барух закончил, университет, но служить все равно пошел. Четыре года войны он провел младшим врачом в пехоте конфедератов. После капитуляции доктор вернулся к гражданской медицине, принимал в Кемдене, а в Чарльстон приехал, как сказал мистер Барух, отдохнуть у моря.

Он взял комнату с завтраком, и расплатился вперед. После смерти жены Фридлендер сам готовил для постояльцев. Когда старик ушел в кабинет, за сдачей, Барух повернул к себе книгу для записей и внимательно вчитался в имена гостей. Саквояжники жили на втором этаже, мистер Горовиц с женой размещался на третьем. Рядом с ними была комната Баруха. На первом, кроме кабинета Фридлендера и общей гостиной, со старыми книгами, журналами и расстроенным фортепьяно, имелась еще столовая. Барух принял сдачу и ключи, от входной двери и от своей комнаты.

- Умывальная отдельная, вода поступает по трубам, - сказал ему Фридлендер, - завтрак в семь утра по будням. Я потом иду в синагогу, на молитву. Могу вас захватить.

К завтраку Фридлендер, вернее, то, что от него бы осталось, должен был лежать в морге полиции Чарльстона, как и все остальные постояльцы. Барух, разумеется, хозяину пансиона этого говорить не стал.

Он служил в полку майора Бельмонте. Дэвид нашел его после капитуляции. Барух практиковал в маленьком городе, и был вне подозрений у северян. Бельмонте стал использовать его дом, как безопасный адрес для членов Клана. Барух и сам принимал участие в вылазках. Время от времени, он лечил у себя в подвале раненых налетчиков из банды Джессе Джеймса.

Бельмонте послал ему телеграмму в воскресенье утром, и к вечеру встретил его на вокзале. От Кемдена до Чарльстона было сто двадцать миль, два часа на поезде. Они пошли в неприметную таверну, на севере города, ближе к порту. В ней собиралось местное отделение Клана. Бельмонте, сидя за пивом, в боковой каморке, сказал:

- Все должно быть сделано тихо. Пожар и пожар, не стоит привлекать к себе излишнего внимания. Никаких, - он оглядел мужчин, - капюшонов, никаких балахонов, и тем более, - Дэвид тонко улыбнулся, - крестов. Однако нам надо быть рядом, просто для уверенности. Впрочем, - он закурил папиросу, - пожарные работают отменно. Они быстро приедут. Весь город будет знать, что у Фридлендера несчастье. Наше появление не вызовет вопросов.

Бельмонте начертил Баруху план здания: «Газа нет, только керосиновые лампы. С ними часто бывают, - Бельмонте поискал слово, - инциденты».

Деньги саквояжников лежали в сейфе у Бельмонте. Расписки, выданные им северянам, должны были сгореть в пожаре. В понедельник он предполагал стать на сорок тысяч долларов богаче. Бельмонте собирался купить загородное имение. Жене настала пора рожать, он не хотел затягивать с детьми. Семье лучше было жить у моря.

- Еще несколько удачных мероприятий, - Бельмонте возвращался домой, - и можно выбирать подходящий участок.

В субботу вечером он устроил обед. Адвокат пригласил с десяток своих приятелей, банкиров, юристов и врачей, с женами. Ребекка, после кофе, увела дам в сад. Бельмонте, сидя в библиотеке, за портвейном и сигарами, услышал через растворенные французские двери, как женщины ахают. Ребекка рассказала им о скандале в синагоге, то же самое сделал и Бельмонте. Он знал, что к утру воскресенья весь Чарльстон будет гудеть.

Так оно и случилось. Даже в табачной лавке на вокзале, куда Бельмонте зашел купить папирос, говорили об этом. Все сходились на том, что цветные слишком много о себе возомнили, и надо их ставить на место. Над входом в магазин красовалась вывеска «Только для белых»,

Табачник заметил: «Пусть сидят на севере и не ездят сюда мутить воду. Это из-за них наши негры распустились». Он понизил голос: «Говорят, в Новом Орлеане в городской совет негра назначили, Данна. Недалеко и до того времени, когда негры в Палате будут заседать, в Сенате...»

Бельмонте, холодно ответил, забирая свои папиросы: «Никогда негры не получат права голоса. Это противоестественно».

Ожидая поезда, он вспомнил местного республиканца, Джозефа Рейни, негра, главу Бюро по Эмансипации Цветных. По всему черному кварталу были развешаны афиши с его именем и адресом Бюро. Бывших рабов, на правительственные деньги, обучали грамоте, ремеслам, выдавали подъемные тем, кто хотел арендовать землю, открыть лавку или отправиться на запад, в новые штаты.

- Он еще до нашего сената дойдет, - зло пробормотал Бельмонте, - дезертир проклятый. Сбежал на север, когда война началась, а теперь вернулся. Хотя, что это я? Черные не голосуют, и никогда не будут, а белые не выберут негра. Им и баллотироваться нельзя.

Бельмонте намеревался стать конгрессменом лет через десять. Он, разумеется, поддерживал демократов, как и все на юге. Он, мимоходом, вспомнил, что за Скалистыми Горами, кажется, вообще нет сегрегации, а потом засвистел поезд и Бельмонте больше об этом не думал.

Мистер Барух долго гулял по городу, отлично поужинал во французском ресторане, и вернулся в пансион ближе к полуночи. Он, неслышно открыл входную дверь, и застыл. Казалось, все спали.

- Старики, - Барух поднимался наверх, - они ворочаются, долго не успокаиваются..., Но Клан мне запретил рисковать. Пожар не должен вызвать подозрения.

В коридоре третьего этажа он остановился. У Горовицей было тихо. Барух прошел к себе и зажег керосиновую лампу. Подождав, пока пламя, как следует, разгорится, мужчина спокойно опрокинул ее на потертый, персидский ковер. Огонь весело разлился по полу, подобрался к краю старых, шелковых гардин. Барух, оставив дверь номера полуоткрытой, пошел вниз. Он выскользнул наружу. Засунув руки в карманы льняного пиджака, насвистывая, мужчина завернул за угол. В его портмоне лежал чек на три тысячи долларов, за подписью Бельмонте. Барух осенью собирался жениться. Невеста его была из хорошей, но разоренной войной, еврейской семьи, из Саванны. Деньги эти ему пришлись, как нельзя, кстати.

Джошуа, закончив заниматься, прикрутил лампу и прошел в спальню. Бет лежала на боку, уткнув изящную голову в сгиб локтя, рассыпав черные волосы по шелку ночной, отделанной кружевами рубашки. Смуглые пальцы сомкнулись вокруг кинжала. Джошуа вспомнил: «Она его из шкатулки достала, вечером».

Он присел на кровать.

После хупы, Джошуа отвез Бет в Цфат, показать ей виноградники. У Судаковых был маленький, каменный домик. Осенью, во время сбора урожая, когда они работали с рассвета до заката, рав Горовиц оставался в нем ночевать.

- Ты здесь жил два года, бедный мой, - весело сказала Бет, оглядывая узкую кровать, и книги в нише, за холщовой занавеской, - сам готовил, сам стирал...

На глиняном блюде лежали темные, сладкие грозди, на кое-каких лозах еще остался несобранный виноград. В полукруглое окно виднелось заходящее над холмами солнце. Она стояла посреди комнаты, в простом, холщовом платье, и таком же платке, и пахло от нее горячей землей и ветром пустыни.

Джошуа стал кормить ее виноградом: «Когда я ночевал здесь, ты мне снилась. Ты мне всегда снилась, - он закрыл глаза и поднес к губам прядь тяжелых, черных волос.

От них пахло дымом.

Джошуа вздрогнул и услышал, как гудит огонь. Где- то по соседству зазвенело стекло. Встряхнув Бет за плечи, он велел: «Немедленно вставай!»

- Что такое? - жена, недоуменно, зевнула. Джошуа взял ее шаль со стула: «Я намочу тебе тряпку, и провожу вниз. Буди мистера Фридлендера, и выходите на улицу. В соседнем номере, кажется, пожар».

Он успел вспомнить о кольте в кармане пиджака. Разорвав простыню, полив на нее водой из кувшина, Джошуа помог Бет добраться до двери. В полутьме он увидел отсветы огня на ее лице. Огромные, темные глаза заблестели. Бет согнулась, зажав в руке кинжал:

- Опять болит. Сильно, Джошуа. Но на ногах я стоять могу, - добавила она. Джошуа, неожиданно улыбнулся:

- Это спасение жизни, мне можно тебя трогать. Иди сюда, - он надел пиджак, почувствовав надежную тяжесть пистолета. Когда Бет ушла спать, Джошуа оторвался от Талмуда, и зарядил кольт.

Коридор пылал и Джошуа подумал:

- В соседней комнате никто не жил. Постоялец, что ли, новый приехал?