Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Я против рукоприкладства, - Джоанна потерла ладонь, - и в детстве вас никогда не била. Очень жаль, - она потушила папиросу, - что приходится делать это сейчас. Покойная Анита не может себя защитить. Я не позволю тебе, Максимилиан, выйти, что называется, сухим из воды. Ты говоришь, вы были в близких отношениях..., - бабушка кивнула на стол, - садись и пиши.

- Она не только со мной..., - бормотал Макс. Джоанна, вложила в его пальцы фаберовскую ручку:

- Меня это не интересует. Мне важно, чтобы ты, Максимилиан, не уронил честь коммуниста. Ты должен выполнять взятые на себя обязательства. Тебе двадцать шесть, ты не ребенок. Я тебе в шестнадцать лет все рассказала, когда ты на шахты уезжал. И я, и Поль, - Джоанна подвинула внуку аффидавит.

Он покорно подписал документ, где признавал Марию Корвино своей дочерью. Прочитав еще один лист, мужчина замялся:

- Это что? Бабушка..., - Макс опустил бумагу, - дядя Аарон обеспечен, зачем...

- Ты рискуешь второй пощечиной, от меня, Максимилиан, - предупредил его Поль: «Я вырастил твоего отца и Полину, как своих детей. Вырастил тебя и Анри. Самое малое, что ты можешь сделать для своего ребенка, это обеспечивать ее, до восемнадцати лет.

По закону девочкам выплаты полагались до замужества. Джоанна забраковала такой черновик обязательства:

- Я не собираюсь поддерживать патриархальные устои. В восемнадцать лет юноша или девушка могут зарабатывать себе на хлеб.

Поль не стал спорить.

- Но две тысячи фунтов в год, - Макс сопротивлялся, - это очень, много. И почему они уходят вам на счет, бабушка, одной суммой? Это почти тридцать тысяч фунтов, - Макс, быстро, подсчитал в уме. Деньги у него после этого перевода еще оставались, но Волку было обидно терять средства, выплачивая содержание ребенку, которого, Макс твердо себе это пообещал, он никогда не увидит.

- Такая же пиявка, как ее мать, - злобно подумал он. Волк услышал у себя над ухом голос бабушки: «Твоя квартира приносит большой доход, Макс. Деньги идут ко мне на счет, - Джоанна подмигнула ему, - потому, что так надежней, милый мой». Макс тяжело вздохнул и расписался. Бабушка присела на ручку кресла и поцеловала белокурый висок:

- Я не собираюсь заставлять тебя воспитывать девочку. Вряд ли ее деду такое понравится...

Волк что-то пробурчал.

- Ты должен был исправить свою ошибку, - заключила Джоанна, - и я горжусь, что у тебя хватило пролетарской сознательности это сделать. Вы пойдете с дядей Полем к адвокатам, а потом на почту. Мы все вместе пообедаем, и отправляйся в Лувен.

Макс молчал, опустив голову, чувствуя, как горят у него щеки.

- Словно мальчишка, - беспомощно, подумал он, - нет, больше такого промаха я не допущу. Пока бабушка жива, она меня в покое не оставит. Надо будет обеспечивать всех пиявок, которые сюда с детьми на руках явятся, - он посмотрел на сильную, в пятнах от чернил руку Джоанны, без браслетов, без колец: «Хорошо, бабушка. Я признаю, я был неправ. Надо было раньше...»

- Сейчас ты все сделал, как положено, - Поль надел свой потрепанный, старый цилиндр: «Молодец».

- Но куда они все-таки уезжают? - Макс вышел за кованую калитку: «В Париж, что ли? К Анри? Или в Лондон, к Полине?»

Он обернулся и увидел, что бабушка машет ему. С окна гостиной были сняты бархатные гардины. Джоанна проводила их взглядом и присела к столу:

- Правнучка, еще одна, - женщина повертел ручку, - попрошу Аарона отдать ей письмо, когда восемнадцать Марии исполнится.

Она взяла чистый лист бумаги и начала писать, твердым, не изменившимся за полвека почерком: «Милая моя девочка!»

Джоанна дала прочитать письмо Полю. Он обнял женщину: «Просишь, чтобы не боялась любить, как отец Полины ей завещал». Джоанна сидела на диване, оглядывая пустую гостиную. Ящики с архивом увезли. Макс уехал в Лувен, заниматься в библиотеке. Внук дал Джоанне рукопись своей книги. Прочитав черновик, она кивнула:

- Очень хорошо. Надо помнить, что социализм вырос не на пустом месте. В самые темные времена человечества появлялись люди, - Джоанна задумалась, - опередившие свое время.

Она усмехнулась, вспомнив грязную, пропахшую табаком комнату рядом с кладбищем Пер-Лашез: «Фурье был обыкновенным прожектером. Однако, я уверена, - она подняла руку, - ты, Макс, доживешь до торжества коммунизма в Европе, и во всем мире. Будь достоин, - Джоанна вздохнула, -своего отца и деда».

Макс недоуменно посмотрел на бабушку, но ничего не сказал.

Завещание было давно составлено и лежало у парижских адвокатов Джоанны и Поля. Оно было коротким. Кроме денег, отходивших Анри, все остальное передавалось Карлу Марксу. Джоанна отправила ему записку, указывая, что средства перечисляются в партийную кассу Интернационала. Она попросила Маркса приехать на похороны.

Макс назначался душеприказчиком. Джоанна, надписывала конверты, наклеивая марки:

- Волк все сделает, Поль. Можно не беспокоиться. Довезет нас, то есть тела, - спокойно поправила себя женщина, - до Парижа, и организует похороны. Я думаю, после этого, - она погрызла перо, -инцидента, с ребенком, он повзрослеет.

Когда Макс уезжал в Лувен, Джоанна отдала ему ключи от квартиры:

- Мало ли, - сказала бабушка, - вдруг, мы гулять пойдем. В парке будем, в библиотеке..., Чтобы ты на ступенях не сидел, - она поманила к себе внука и поцеловала его в лоб.

Они с Полем сходили на почту. День был свежий, яркий. Месье Мервель купил Джоанне букет пышной сирени:

- Не спорь со мной, - рассмеялся адвокат, - сорок пять лет я тебе книги дарил, как ты просила, а сегодня хочу цветы преподнести.

Женщина выбрала летнее, серого шелка, строгого покроя, платье, и не покрыла седую голову. Поль тоже тщательно оделся, в хороший, льняной костюм, и взял новый цилиндр. Они просто гуляли по Брюсселю. В парке Джоанна вспомнила, как сын, ребенком, катался здесь на осликах.

- Они будут счастливы, - твердо сказала себе женщина, глядя на суету детей вокруг тележек, на мальчиков, с обручами, и девочек с куклами: «Маленький Джон, Джейн, Пьер, Мария..., Все с ними будет хорошо, обязательно».

Сестре Джоанна написала, что всегда любила ее, и желает ей, и всей семье, счастья. Она объяснила свой поступок:

- Я прожила честную, достойную жизнь, и вырастила, вместе с Полем, семью. Настала пора проститься, пока я крепка и в твердом уме. Пожалуйста, не заказывайте по нам поминальных служб, и не возлагайте цветов на нашу могилу, на Пер-Лашез. Мы просим вас потратить эти деньги на помощь нуждающимся, безработным, сиротам и старикам. Она стояла, держа за руку Поля, наблюдая за детьми:

- Папа, на Святой Елене, это сделал. Он болел, устал. И тетя Джо, наверное, тоже болела. А мы здоровы, - она пожала сильные пальцы Поля, - но так лучше. Надо вовремя уходить.

Они прошли до Гран-Плас и поели в хорошем ресторане, выпив шампанского. Хозяин выглянул в зал:

- Мадам Жанна, месье Поль..., Рад вас видеть в добром здравии. Примите комплимент от заведения.

Джоанна улыбнулась, когда им принесли пирожные: «Мы здесь рождение Полины отмечали, помнишь? Его отец, - она указала на кухню, - тогда здесь заправлял». Поль нежно взял ее ладонь:

- У нас бутылка вина дома осталась, я отложил. Любовь моя..., - Джоанна потянулась и вытерла его щеку: «Мы будем вместе, милый мой, как все эти годы».

Дома было тихо, прибрано. Из всей мебели оставалась только кровать в большой спальне, и диван в гостиной. Они взяли вино в постель. Джоанна, чувствуя на губах вкус цветов, обнимала Поля:

- Как хорошо..., Мне с ним всегда было хорошо. С первого раза и все сорок пять лет. Впрочем, - она, невольно, усмехнулась, - еще с каморки, в Париже, стало ясно, что мне это всегда будет нравиться. Полю никогда седьмой десяток не дашь. И мне семьдесят, а кажется, - она застонала и прижала его к себе ближе, - кажется, что двадцать..., - она тщательно убрала в спальне. Поль распахнул все окна в квартире. Они оделись и вышли в гостиную. Джоанна поставила букет сирени в простой, оловянный кувшин, и заварила кофе.

Они, молча, курили. Джоанна, вымыла чашки и кофейник: «Макс должен завтра из Лувена вернуться, утром. Ночи еще свежие, июнь на дворе». Она вернулась на диван, неся два стакана с водой. Поль достал из кармана пиджака запечатанную пробирку:

- Иди ко мне, любовь моя.

Они так и держались за руки. Джоанна положила седую голову ему на плечо, и приняла от него стакан. Вода только немного помутнела, от нее пахло, слабо, едва уловимо, горьким миндалем.

- Это быстро, - сказал Поль, - мы с тобой читали, в энциклопедии. Я люблю тебя, Жанна, спасибо тебе, за все.

Джоанна, на мгновение, прижалась к его, таким знакомым, губам:

- Люблю, Поль, и всегда любила.

Она быстро выпила воду, вместе с Полем, и успела пожать ему руку. Джоанна вспомнила, как она, подростком, искала нужное слово:

- Товарищ, - улыбнулась женщина, слыша отчаянно бьющееся сердце, - правильно. Мы были товарищами.

В саду пели птицы, куртины с розами золотились под вечерним солнцем. Они сидели, прижимаясь, друг к другу.

Макс нашел их утром, приехав из Лувена. Он, сначала, не понял, что случилось. Увидев остановившиеся, голубые глаза бабушки, найдя записку на столе, мужчина сглотнул. Волк стоял, держа в руках саквояж с тетрадями, повторяя деловитые распоряжения:

- Отправь телеграмму Карлу и Фридриху в Лондон. Свяжись с товарищами из Германии и Франции. Место в нашем семейном склепе готово. Надпись пусть остается той же, что и у твоего отца: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Всегда оставайся честным коммунистом, Макс, пусть твоя жизнь станет примером для всего рабочего класса. Твои товарищи и наставники, Джоанна и Поль.

Макс поставил саквояж на голые половицы. Они улыбались, глядя на него. Макс посмотрел на свою ладонь. Детский шрам давно сгладился. Макс почувствовал горячую кровь, заливавшую пальцы, услышал свой шепот: «Я всегда буду верен борьбе за коммунизм!», и всхлипнул. Он присел на диван, стараясь не смотреть на них. Волк видел много смертей, но ему почему-то все равно, было не по себе.

- Я бы тоже хотел так уйти, - он опустил голову в ладони, - как бабушка и Поль. Обязательно это сделаю, - Макс заставил себя не плакать и поднялся. Надо было идти в полицейский участок, выписывать свидетельство о смерти.

Париж

Анри сначала хотел задрапировать столовую на рю Мобийон черным крепом. Волк пожал плечами:

- Совершенно ни к чему. Ты читал распоряжение бабушки. Никакого траура, и никаких венков. Будут простые, рабочие похороны..., - Волк оборвал себя, вспомнив слова месье Луи Бланки. Он приехал вместе с Максом из Брюсселя в Париж, проводить в последний путь Джоанну и Поля:

- Это как с твоим отцом, Волк, - старик затянулся папиросой и закашлялся, - я был на его похоронах. Двадцать тысяч человек пришло. Тогда восстание было, но и сейчас, обещаю тебе, рабочий класс проявит солидарность с его героями. С теми, кто стоял у истоков социализма...

Волк прошелся по гостиной, искоса поглядев на баронский герб над камином: «Ты ведь не пойдешь на похороны, господин барон. Ты лечишь детей сановников, аристократии...»

Полина, приехала из Лондона, оставив детей на свекровь и Сидонию. Герцогиня, Вероника, и Юджиния пошли в Le Bon Marche. Вероника гневно сказала:

- Она мне не запретит надевать траур. Это положено, так и будет, - она кинула взгляд на Полину. Женщина вытерла припухшие, синие глаза:

- Конечно, тетя. Мне тоже надо платье сшить, я из Лондона с одним саквояжем уехала..., Хорошо, что Марта в Мейденхеде. Есть, кому за детьми присмотреть, - она покачала маленького Пьера на коленях. Мальчик, грустно, сказал:

- Бабушка Жанна и дедушка Поль с ангелами, тетя. Мы с мамой ходили в церковь. Молились за, их души.

Юджиния покраснела и повертела на пальце кольцо. Синий алмаз заиграл глубокими отсветами: «Я знаю, что бабушка Джоанна просила не..., - женщина вздохнула, - но ведь это принято...»

- Именно, - отрезала Вероника, поправив седые локоны.

- Как она могла? - горько подумала Вероника: «Это грех, такой грех. Папа болел, он был инвалидом, а она..., Здоровая женщина, и Поль, он ее младше..., Любил он ее, конечно. Дочь оставила, внуков, правнука..., Впрочем, она всегда делала так, какхотела. Ни на кого не оглядывалась. Господи, -попросила Вероника, - упокой души их в своем присутствии».

- Тебе спать пора, милый мой, - она погладила Пьера по белокурым волосам:

- Ты, Юджиния, о девочке новой спрашивала, - Вероника улыбнулась, - Люси хорошенькая, словно куколка. Небольшая родилась, шесть фунтов. Марта легко справилась, за несколько часов. На мать похожа, - Вероника вспомнила крещение в церкви святого Михаила, в Мейденхеде. Она, незаметно, сунула Сидонии ландышевые капли: «Не плачь, милая».

Сидония намочила шелковый платок и шепотом отозвалась:

- Марта мне сказала, Питер разрыдался, когда дитя на руки взял. Господи, бедный мой мальчик, пусть счастлив будет. Может быть, - Сидония помолчала, - еще дети появятся, Марте чуть за тридцать...

- Она только родила, - Вероника смотрела на изящную фигуру Марты в платье изумрудного шелка. Девочку закутали в кружевные пеленки. Вероника вспомнила, как она, вместе с Сидонией, едва дыша, склонилась над колыбелью. Люси открыла ясные, зеленые глазки и пристально посмотрела на женщин.

- Одно лицо с Мартой, - Вероника ласково коснулась белой щечки, - только волосы русые. Может быть, потемнеют еще, как у Питера.

Девочка лежала, молча, следя за ними. Вероника удивилась: «Три недели всего, а глаза, словно полгода ей». Люси, наконец, требовательно, коротко, заплакала. Марта, зайдя в спальню, усмехнулась: «Она у нас, тетя Вероника, знает, чего хочет».

- Хорошая девочка, - заключила Вероника. Она ласково коснулась руки Юджинии:

- И вы с Анри, когда обвенчаетесь, с детьми не тяните, Пьеру веселей будет. Скоро вы..., - она не закончила. Юджиния вздохнула: «Осенью должны все бумаги прийти, надеемся». Пьер дремал у Юджинии на коленях. Она понизила голос:

- Анри Пьера усыновлял, это дело долгое. Мы хотим подождать свадьбы, а потом...

- Тебе тридцать шесть, - успокоила ее Полина, - я твоих лет с Джоном обвенчалась, а у меня двое детей.

Герцогиня оставила Маленького Джона и Джейн в Мейденхеде. Марта махнула рукой:

- Где трое, там и пятеро. Ничего страшного. И Эми сюда перебирается, с Франческо. Им здесь весело будет. Я дяде Аарону не стала предлагать Марию привезти. Он долго во Франции провел, с этими похоронами..., - Марта немного помрачнела.

Младший Виллем и Элиза написали семье из Парижа. Грегори, вместе с матерью прочитав письмо, грустно, сказал:

- Мамочка, как так? Это моя сестра, старшая, она замуж выходит. Почему я не могу поехать..., -мальчик отвернулся и кивнул: «Это из-за него, я знаю. Из-за..., - Грегори поискал слово, - мужа моей мамы».

Марта прижала его к себе: «Я тебе обещаю, ты обязательно увидишь свою семью, милый. Все устроится».

Женщины ушли в универсальный магазин. Анри сел в детской у сына и тихо заплакал. Он вспоминал бабушку и Поля:

- Зачем вы так? Это грех, нельзя своей рукой отнимать у себя жизнь, она дана Господом..., - Анри посмотрел на спокойно спящего Пьера и вспомнил другого ребенка. Анри был лечащим врачом этого мальчика в детском госпитале. Он знал, что больной не доживет до конца года. Опухоль, начавшаяся в глазу, разрослась, и перешла, как понимали врачи, на мозг. Мальчик бился в судорогах, кричал от боли. Они только и могли, что увеличивать дозы морфия. Впрочем, и лекарства уже не помогали. Иногда, во время ночных дежурств, Анри насильно отправлял родителей ребенка поспать. Он носил мальчика по коридорам, укачивая, шепча что-то ласковое. Родители, кровельщик и прачка, были истовыми католиками. Они даже не заговаривали о том, чтобы ввести сыну смертельную дозу морфия.

- Господь дал, - твердо сказал отец, - Господь и заберет, месье доктор. А мы, - он взял жену за руку, -мы будем молиться за нашего мальчика, чтобы он не страдал.

Анри перекрестил сына и поднялся. В передней тренькал звонок. Брат коротко сказал:

- Завтра, в полдень, на Пер-Лашез. Пошли, - он похлопал Анри по плечу, - я проголодался, а твоя жена отменно готовит.

Волк расправлялся с паштетом. Нечего было даже и думать о том, чтобы уложить в постель кузину. Под ногами болтались Анри и ее ребенок. Приехала тетя, бабушка Вероника, в доме было не протолкнуться от людей. Мужчина вздохнул и потянулся за бутылкой вина. Кузина расцвела и похорошела. Волк, искоса глядел на ее длинные ноги, на высокую грудь: «Ладно, она от меня никуда не убежит. Тем более, - он усмехнулся, - Юджиния меня до сих пор с Анри путает. Все путают. Только бабушка, Поль и Полина нас различают. Различали, - поправил себея Волк, - Полина в Лондоне, и на континент не собирается. Вот и хорошо».

- А как Давид? - поинтересовался Волк, пробуя бургундское вино. Он кивнул: «Отменное. Сразу видно, что ты модный врач».

То же самое у Анри спрашивала и Элиза, когда они с мужем остановились в Париже по пути в Бельгию. Девушка нежно покраснела:

- Мне просто интересно, кузен Анри. Мы с кузеном Давидом давно не виделись...

- Хорошо, - бодро сказал Анри.

- Он преподает в Лейдене, книгу пишет, по травмам. Он хирург, кузина Элиза, и очень способный. Редко кто в его годы, до тридцати, за докторат принимается. Его по всей Голландии на операции зовут. Сынишка у них растет, Шмуэль..., - Элиза повертела в руках серебряную вилку. Баронесса, с грустью в голосе, отозвалась: «Это я знаю, кузен Анри. Мы подарок им посылали, на рождение мальчика».

- И они вам пошлют, в Мон-Сен-Мартен, - уверил ее Анри. Девушка кивнула: «Да. Пошлют».

За кофе, в гостиной, Анри, в очередной раз, за несколько дней услышав от Макса, о том, что он, как барон и модный врач, не захочет появляться на похоронах, разъярился и прошипел:

- Детей бедняков я лечу бесплатно. Юджиния бесплатно ходит к молодым матерям. Она учит их уходу за младенцами, правилам гигиены..., То, что я принят во дворце, Макс, ничего не значит. Это моя бабушка и мой дедушка, поэтому я и моя семья пойдем на Пер-Лашез, понятно? - Макс поднял ладони: «Шучу, месье барон». Пьер проснулся и позвал отца, Анри вышел. Макс, достав блокнот, посмотрел на свои расчеты. Тесть, так он весело называл каноника, прислал в адвокатскую контору сухую телеграмму, подтверждающую получение двадцати восьми тысяч фунтов со счета покойной Джоанны и аффидавита об отцовстве Макса.

- Я сообщу, Марии о том, что вы являетесь, ее отцом, когда девочка достигнет совершеннолетия, -читал Макс, устроившись в большом, обитом дорогой кожей кресле, - если она захочет с вами увидеться, я препятствовать не буду. Надеюсь, вы понимаете, что не являетесь в моем доме желанным гостем, - Макс едва сдержался, чтобы не скомкать бумагу: «Проклятый поп! Он целое состояние получил, и еще смеет так писать! Клянусь, - Макс потушил папиросу, - больше никогда в жизни, ни одна пиявка от меня денег не дождется».

Он, в общем, не бедствовал. Даже после этой выплаты у Макса оставалось достаточно средств, чтобы жить на широкую ногу. Квартира была сдана модному художнику Курбе. Он устроил там студию и салон. Макс пригласил его в отменный ресторан на Правом Берегу. Курбе, пристально разглядывал его: