Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Они Жану признались. Маркиз, конечно, не против брака. А если барону де ла Марку такое не понравится, - каноник развел руками, - его сын совершеннолетний. Останется во Франции.

Жан де Монтреваль пригласил Аарона на свадьбу. Младший Виллем был протестантом. В Ренне таких священников не водилось. Жан попросил Аарона благословить молодых. Элиза и Виллем венчались в католическом соборе, однако настоятель разрешил Аарону участвовать в церемонии.

- Оттуда и напишу, - подытожил Аарон и оборвал себя. Мария подбежала к ним: «Тетя Марта, когда я вырасту, дедушка купит мне корову. Он обещал!»

- Будешь масло делать, и сыр, - рассмеялась Марта и вспомнила ласковый голос каноника: «Когда я Марию в первый раз увидел, она с курами копошилась. Не знаю, откуда это у нее, однако она землю любит, животных…, Хочет свою ферму завести».

- И заведет, - уверенно ответила Марта, - у вас хорошо, в деревне.

Она полюбовалась на бледные, вечерние звезды в окне. Убрав блокнот, Марта поправила у венецианского зеркала прическу. Бронзовые волосы стягивал пышный узел, перевитый жемчугом, один локон спускался на прикрытое кружевами плечо. Марта надела платье цвета старой меди, с топазовым ожерельем. Казенные драгоценности Джон сдал, по возвращении из Бадена. Марта, приехав в Лондон, прошлась по ювелирным лавкам:

- Девочке понадобятся и браслеты, и бусы, - ласково думала она, выбирая вещи, - как подрастет она, начну ее вывозить…, Она богатая наследница будет, как и Петенька.

Основной капитал, доставшийся Марте от деда, лежал в Банке Англии. В Лионском Кредите она держала деньги на ежедневные расходы. Мистер Бромли регулярно присылал ей отчеты о росте сбережений. Марта купила акции «К и К» и других компаний, занимавшихся сталью, транспортом, углем и химией.

- Очень предусмотрительно, миссис Бенджамин-Вулф, - Бромли протер пенсне и взглянул на нее бесцветными глазами.

- Эти отрасли будут развиваться, и очень быстро. Стремительно, я бы сказал, - он покашлял и, внезапно, предложил: «У меня есть ложа в опере, если бы вы хотели…, - Марта поднялась и протянула ему руку: «Спасибо, но я скоро уезжаю в Америку, мистер Бромли. Я сообщу свой адрес, разумеется».

Марта подушилась парижской эссенцией жасмина и услышала стук в дверь. Кузен был в безукоризненном, темном смокинге, с шелковой, белой бабочкой. Пахло от него сандалом. Он склонил голову. Марта, как всегда, подумала:

- Виски седые. Сорок пять лет. Тетя Сидония, волнуется. Ей еще внуков хочется. И почему он краснеет всегда, как со мной говорит?

Он откашлялся: «Я попросил накрыть стол у меня. Надеюсь, ты не против этого?»

Марта подала ему руку: «Конечно, нет, Питер. Даже уютнее». Он, незаметно, положил ладонь на карман смокинга: «Господи, помоги мне». Кольцо было с индийским изумрудом, окруженным алмазами, тонкой, изящной работы.

Питер велел слугам разжечь камин:

- Все-таки февраль на дворе, - он отодвинул стул для Марты, - вечерами холодно.

Он наклонился над бронзовой головой, вдыхая аромат жасмина, и едва удержался, чтобы не провести губами по белой, такой белой шее. Питер увидел, как играют теплые отсветы топазов.

Ее волосы светились в огне камина. Они пили белое бордо, и хорошее бургундское, с запеченной олениной. Марта рассказывала Питеру о Святой Земле. Женщина бодро заметила:

- Думаю, рано или поздно у евреев появится свое государство. Это ничего, что эмигранты сейчас в Америку едут. Когда-нибудь они и на Святой Земле обоснуются.

- В Америку…, - повторил Питер, глядя на миндальные пирожные, уложенные на фарфоровое блюдо, на тусклый, золотой блеск сотерна в хрустальных бокалах. Он поднял лазоревые глаза: «Ты ведь тоже едешь в Америку, Марта».

- Да, - недоуменно отозвалась женщина, - но я вернусь, Питер…, Что такое? - он побледнел, и Марта даже испугалась.

Шипел газовый рожок, потрескивали дрова в камине.

- Марта, - он опустился на колени перед ее стулом, - Марта, я давно хотел это сказать, и наконец…., - в ее руках оказалась бархатная коробочка, - Марта, пожалуйста, окажи мне честь, стань моей женой…, -Питер помолчал:

- Я тебя люблю. Тогда, летом, как ты из Америки приехала…, Я должен был тогда…, - он замолчал. Марта увидела слезы в его глазах.

- Он за меня дрался, - женщина вспомнила туман над травой в Ричмонд-парке, и пулю, что она вынула из ствола дерева, - он рисковал жизнью…, Он благородный человек, нельзя ему себя навязывать, с ребенком…., - она посмотрела на крупный изумруд в кольце.

Марта, мягко, отдала ему футляр:

- Я не могу быть твоей женой, Питер. Прости меня, пожалуйста, - она заставила себя не касаться слезы, катившейся по его щеке. Женщина отвернулась, глядя на пламя в камине.

Он стоял на коленях, а потом кивнул:

- Если я тебе не по душе, Марта, то конечно. Нельзя выходить замуж за нелюбимого человека. И жениться тоже, - вздохнул Питер. Ее зеленые, большие глаза блестели.

- Шестнадцать лет я ее знаю, - понял мужчина, - с той поры, как дядя Тедди покойный ее в Лондон привез. Она не изменилась совсем, такая же красавица. Марта, Марта…, - он, внезапно, вздрогнул. Мягкая, маленькая рука легла ему на волосы.

- Люси это делала, - вспомнил Питер, - по голове меня гладила. В Кантоне, я приходил домой, и укладывал Грегори спать, вместе с ней. Потом она садилась в кресло, я на ковре устраивался, и все ей рассказывал, что в конторе случилось. Сейчас я с папой и мамой говорю, но, Господи, как хочется…, -он заставил себя не думать о покойной жене. Питер услышал тихий голос:

- Питер, милый, ты мне по душе, очень…, - она отняла руку и сжала тонкие пальцы: «И мальчики, ты для них всегда был, как отец…, - Марта помолчала.

- Марта…, - Питер вздохнул, - ты Грегори спасла. Ты его вырастила. Я тебе всю жизнь буду благодарен…, Ты его мать, другой он и не знает, - от ее платья пахло жасмином, она вся была рядом, нежная, теплая, едва слышно, взволнованно дышащая.

- Почему, Марта? - он помолчал: «Если я тебе, хоть немного нравлюсь…, Я всегда, всегда буду рядом с тобой, - Питер улыбнулся, - как дедушка был рядом с бабушкой, что бы она ни делала. Я тебя люблю, Марта…, - он, было, хотел сказать, что понял это еще в Сендае, но потом решил: «Не надо. Меньше года прошло, как кузен Степан погиб. Ей тяжело будет. Они тогда после разлуки встретились».

Она молчала.

Когда Марта вернулась со Святой Земли, она обедала у Кроу. В библиотеке женщина подождала, пока кузен нальет ей портвейна. Она пригубила и затянулась папироской:

- Питер, я, когда в Германии была, к фармацевту заходила, купить…, мыло, - нашлась Марта, - и видела там одну вещь…, - она нежно покраснела.

Кузен сидел на ручке ее кресла, усмехаясь:

- Я их собираюсь выпускать, Марта, это золотое дно. Хотя странно, - Питер стряхнул пепел, - что они на прилавке лежали. Это неприличным считается, - он встал и прошелся по персидскому ковру, остановившись напротив портретов. Первая миссис де ла Марк лукаво, через плечо, смотрела на него, то же самое делала и Марта на японской гравюре. Питер, невольно, вздохнул: «Бабушкиного портрета не найти теперь, а жаль. Дедушка Теодор его писал. Что за мерзавец был император Николай, сбросить стариков в озеро…, - Марта рассказала ему все, что услышала от покойного мужа.

- Могилы Воронцовых-Вельяминовых в порядке, - улыбнулась она, - я церковь возвела, в память святого Теодора, покровителя воинов. Она еще долго простоит. Когда Петя подрастет, он туда съездит, обязательно.

Кузина покашляла: «Должно быть, забыли убрать». Питер стоял к ней спиной. Марта, нарочито небрежно спросила: «А они, как бы это сказать, надежны? Это резина, новый материал».

Марта опустила глаза к животу, скрытому кринолином:

- Тебе, дорогая моя, я не буду рассказывать, благодаря чему ты на свет появилась, - Марта не выдержала, и улыбнулась. Кузен отпил портвейна:

- Не такой новый. Почти два десятка лет, как его запатентовали. Я сам…, - он смутился, но продолжил, -сам не знаю. Однако я слышал, что, надо улучшать их качество. Этим я и намереваюсь заняться, - он рассмеялся.

Марта велела себе: «Надо сказать. Он мне по душе. Он хороший человек, и так долго один был…, Скажу. Как будет, так и будет».

- Питер, - она ласково коснулась его руки, - ты послушай меня, пожалуйста.

Она говорила, а он, превозмогал желание подняться и обнять ее: «Господи, какая ерунда. Самое главное, что я ей нравлюсь. Самое главное, что она хочет быть рядом, а остальное…, Все это неважно».

Голова у него была ясной, как всегда, когда он принимал решение. Питер очень редко с кем-то советовался:

- Это ты в меня такой, - усмехался отец, - в меня, в дедушку своего…

Подчиненные в конторе и на заводах знали его привычки. Питер забирал себе папки с материалами. Он, коротко, говорил: «Я вас позову, когда все станет понятно». Раньше он обсуждал свои мысли с женой, сейчас изредка звал на помощь отца, но все равно предпочитал оставаться наедине с цифрами. Он сидел, отпивая кофе, куря папиросу, закрыв глаза. Потом он улыбался, наконец, понимая, что надо делать.

Это случилось и сейчас.

- Марта, - Питер прижался губами к ее руке, - Марта, любовь моя…, это наш ребенок и так будет всегда. Я люблю тебя, люблю его, - Марта, внезапно, подумала: «Какие у него губы горячие, словно огонь. Господи, что со мной…».

- И больше не о чем говорить, - решительно заключил Питер. Она, повертев кольцо, слабым голосом запротестовала:

- Питер, нельзя…, Твои родители, семья…, В мае должен ребенок на свет появиться…, - он увидел, что зеленые глаза наполнились слезами. Потянувшись, мужчина поцеловал их, сначала левый, а потом правый.

- Я скажу, - смешливо ответил Питер, - что осенью ездил в Германию, по делам. Из Ньюкасла. Я и, правда, был на заводе. Ездил, и мы с тобой встретились. Марта…, - он помолчал, - ты уверена, что не надо…, - Питер не закончил. Он, конечно, слышал о Менделееве. Питер следил за развитием химии. Он, неожиданно, подумал:

- Его дитя. Господи, воспитать бы достойно мальчика. Или девочку, - он вспомнил свою дочь, маленькое, безжизненное тельце, что лежало у него на руках, ее темные, остановившиеся глазки, синие губы. Питер, сам того не ожидая, заплакал.

- Не надо, милый, не надо, - Марта, привлекла его к себе, стирая слезы с лица, - не надо ничего говорить, никому. Ты отец этого ребенка. Иди, иди ко мне…, -она была, как и снилось Питеру, рядом, от нее пахло жасмином. Он, улыбнулся: «Я никуда не уйду, Марта. Никуда, пока мы живы».

- Степушка тоже на руки меня поднимал, - Марта, оказалась у него в объятьях, - какой Питер сильный, я и не думала…, - она почувствовала прикосновение его губ и прошептала что-то нежное, прижимая его к себе. Дверь в спальню была приоткрыта, горел камин. Марта, встряхнув головой, распустила волосы. Она услышала, как стучит, падая, жемчуг.

- Теперь все как надо, - Питер, опустил ее на кровать, и встал на колени, - Господи, спасибо, спасибо Тебе.

Зашуршал шелк, он ощутил ее всю рядом, теплую, мягкую, всю его.

- Я люблю тебя, - он окунул пальцы в бронзовые волосы, - люблю, и не знаю, как это еще сказать, Марта…Просто будь со мной, пожалуйста…

- Всегда, - Марта застонала и потребовала: «Еще!»

- Всегда, Питер, - ткань затрещала. Он увидел неземное, золотистое сияние топазов на белой шее, в обрывках кружев. По ее плечам рассыпались веснушки. Питер успел потянуться за кольцом, и надел его на палец Марты. Он целовал неприкрытую, нежную грудь, спускаясь все ниже, прикасаясь губами к каждому уголку ее тела.

Он проснулся от шума дождя за окном. Серый, зимний день, висел над крышами Ливерпуля. Питер долго лежал, закрыв глаза, слушая, как Марта сопит ему в плечо. У нее были маленькие, совсем детские ноги, с изящными щиколотками. Питер, внезапно, нежно, подумал: «Девятнадцать лет ей было, когда она в Россию попала. И почти сразу одна осталась, с ребенком на руках. Господи, она этими ногами всю Сибирь прошла, - он наклонился и провел губами по острому колену.

- Девочка моя, любовь моя, она больше никогда не будет одна…, - темные ресницы задрожали. Марта, сонно, спросила: «Надо вставать?»

- Совершенно ни к чему, - решительно ответил Питер.

- Я позабочусь кое о чем, и вернусь сюда, - он похлопал рукой по шелковым простыням, и подоткнул вокруг нее меховое одеяло, - до обеда, а то и дольше…., - он поцеловал губы цвета спелой черешни: «Люблю тебя».

- Я…, тоже…, - она поворочалась, поерзала и заснула, оставшись в его руках. Совершенно невозможно было куда-то ее отпустить, подумал Питер, не понимая, как он раньше жил без нее. Он все-таки заставил себя подняться и долго устраивал воротник бархатного халата на шее. Кое-что все-таки было заметно. Питер, смешливо, решил:

- Пусть завидуют. Господи, какое счастье. Мальчишки обрадуются…, Сегодня суббота. В понедельник пусть Джон как хочет, так и достает мне лицензию. Зря, что ли у нас каноник Кентерберийского собора в родственниках, и Джон без доклада к премьер-министру заходит.

Он быстро написал две телеграммы: «Дорогие мама и папа, мы с Мартой в следующую субботу венчаемся, в нашей приходской церкви». Второй кабель был для его светлости. Питер вызвал звонком слугу и вручил ему деньги:

- Отправьте молнией, прямо сейчас. И принесите нам…, мне, завтрак, - Питер посмотрел на часы в гостиной. Он с удивлением обнаружил, что уже полдень.

- Надо еще поспать, - решил он, - мы только часа два назад, как задремали. Или позже.

Дверь захлопнулась, он вернулся туда, где все было теплым, мягким, где пахло жасмином, и поцеловал Марту в шею:

- Поедим и опять ляжем спать, любовь моя. Или…, - он повел руку вниз и замер. Дитя толкалось.

- Есть хочет, - смешливо, сонно, отозвалась Марта, - и я тоже.

Она положила свою ладонь поверх его пальцев. Питер застыл, чувствуя, как ворочается дитя. Сначала оно двигалось медленно, а потом он ощутил, как ребенок бьет ногой и рассмеялся: «Сейчас мы его накормим».

- Ее, - поправила Марта. Повернувшись, она поцеловала лазоревые глаза. «Там девочка, милый мой. Там…, - Марта подумала, - Люси».

- Люси, - Питер обнял ее, окунув лицо в распущенные, бронзовые волосы: «Я люблю тебя, люблю ее и всех наших детей. Их у нас трое, - он все улыбался, блаженно, счастливо. Марта, прижавшись к нему, заснула, крепко, как в детстве.

Интерлюдия. Весна 1866, Ренн

На ореховом столике у большого зеркала лежал букет белых роз, перевитый светлой, атласной лентой. Окна спальни Элизы в отеле Монтреваль были распахнуты. Над крышами Ренна, в нежном, весеннем небе, ветер гнал легкие облака. Шелк платья на манекене чуть колыхался. Фата из брюссельских кружев спускалась вниз, на персидский ковер. Тонко, едва уловимо пахло ландышем.

Элиза сидела перед зеркалом, в одной рубашке, с распущенными, белокурыми волосами, вертя серебряный гребень. Они никому не сообщили о свадьбе. Знал только отец, и дядя Аарон.

- И тетя Марта, конечно, и мой брат, - весело сказал Элизе жених, - а отцу…, - Виллем немного помрачнел, - отцу я потом телеграмму отправлю.

Дядя Аарон приехал с подарками от семьи и подмигнул Элизе:

- Венчание скромное, но меня бы с пустыми руками не отправили. Тем более, дядя Питер и тетя Марта у нас тоже новобрачные.

Аарон венчал их, в феврале, в церкви Святого Георга, на Ганновер-сквер. Собралась вся семья. Полина и Ева приехали из Банбери, с детьми. Маленькая Джейн, ковыляя, разбрасывала из корзинки лепестки роз. У девочки были глаза матери, глубокие, синие. Аарон вздохнул, глядя на изящную спину Полины:

- Пусть будет счастлива. Впрочем, она счастлива.

Вдовствующая герцогиня не могла отойти от внуков. Ева, смеясь, призналась брату:

- Джейн я все время на руках ношу. Маленький Джон года через два в школу пойдет, а девочка при нас останется.

Мария была подружкой невесты. Свадьба оказалась быстрой, но Сидония успела сшить девочке атласное платьице. Мария устроила венок из роз у себя на голове, и зачарованно, вздохнула: «У меня тоже будет красивая свадьба, дедушка, да?»

- Обязательно, - каноник присел и поцеловал ее: «После Пасхи ты в Мейденхед отправишься, к бабушке Веронике, а я поеду во Францию и привезу тебе подарки».

Мартин вел будущую невестку к алтарю, а каноник думал:

- Можно было бы с Джоанной самому поговорить, добраться до Брюсселя…, Когда они в Англии гостили, я в Кентербери был. Но хочется быстрее домой вернуться, - он нашел глазами каштановую голову Марии. Девочка осторожно, едва дыша, несла обеими руками шелковый шлейф платья Марты.

- Напишу из Ренна, - решил каноник. Он подождал, пока причетник закончит поправлять на нем облачение, и шепнул настоятелю церкви: «Пойдемте, святой отец».

Шафером у Питера был его светлость. Аарон, посмотрев на первый ряд скамей, увидел, что Сидония всхлипывает. Мартин погладил жену по руке: «Все, все, милая. Не надо плакать. У нас двое внуков есть, и третий скоро появится».

- Никому не сказали, - Сидония вытерла глаза шелковым платком с монограммой: «Питер скрытный, весь в отца, в деда…, И Марта такая же. Господи, только бы с маленьким все хорошо было».

Семейный обед устроили на Ганновер-сквер, в особняке Кроу. Аарон сидел на мраморной скамейке в саду, Мария играла с маленькой Джейн. Весеннее солнце переливалось в золотистых волосах леди Холланд блестящими зайчиками. Девочка смеялась, хлопая в ладоши, Мария тоже хохотала. Она показывала Джейн животных, в зоологическом саду. Аарон вздохнул:

- Даже если отец Марии не найдется, или не признает ее, ничего страшного. Я ее растил, и дальше буду растить…, А если…, - он, внезапно, замер. Такое канонику в голову еще не приходило.

Аарон посоветовался со старшей сестрой, и с Мартой. Обе женщины сказали одно и то же. Ева погладила его по голове: «Милый, незачем волноваться. Не будет отец Марии девочку забирать. Он, может быть, погиб».

- Тетя Ева права, дядя Аарон, - Марта затянулась папироской.

- Или он жениться успел, - женщина, отчего-то, покраснела, - и тогда он Марию вряд ли признает. Марта подняла бровь: «Но если признает, то он обязан Марии помогать, деньгами».