Поэтические поиски и произведения последних лет

Початок золота и маиса — Вальпараисо, Вальпараисо, спиною к Андам,                                 лицом к воде — тебя я видел,                          но где, но где? Вальпараисо, Вальпараисо! А может быть,                      я и здесь родился? где пахнет устрица,                              рыба,                                             краб, где многотонный стоит корабль? А может быть,                        я родился дважды, у Черноморья (как знает каждый и также здесь,                      у бегущих вниз домов — карнизами на карниз? Вальпараисо, Вальпараисо, ты переулками вниз струишься, за крышей крыша,                                 к морской воде, тебя я видел                       и помню — где. Тюк подымает                         десница крана — Одесса Тихого океана. Взбегает грузчик,                             лицо в муке, моряк за стойкою в кабаке. Все так привычно,                           все так знакомо, а может, я не вдали,                                      а дома? Пора рыбачить,                         пора нырять, и находить                   и опять терять… Но на таинственный                                остров Пасхи глядят покрытые медью маски, и странно смотрит                                   сквозь океан носатый каменный истукан. И черноморский скалистый берег, и побережия                           двух Америк, и берег Беринговый нагой — все продолжают                               один другой. Вальпараисо, Вальпараисо! О, пряность мидий                                в тарелке риса, о, рыб чешуйчатые бока, о, танец                 с девушкой рыбака! И в загорелых руках гитара, и общий танец                           Земного шара, и андалузско-индейский взор в едином танце                           морей и гор!

В САМОЛЕТЕ

Никаких описаний, никаких дневников! Только плыть небесами и не знать                        никого. И не думать, что где-то видел это лицо — коммерсантов,                          агентов, дипломатов,                       дельцов. Плыть               простором ливийским сквозь закат и рассвет, пока пьет свое виски полуспящий сосед. Незнакомым простором над песками пустынь рядом с ревом моторов плыть              с карманом пустым. И глядеть —                     без желаний, в пустоте синевы на пустыню,                     где ланей ждут голодные львы. А желать,                   только чтобы шли быстрее часы и к асфальтовым тропам прикоснулось шасси. И вернуться, вернуться, возвратиться                         скорей к полосе среднерусской, к новой                песне своей.

ЦВЕТОК

О бьющихся на окнах бабочках подумал я, что разобьются, но долетят и сядут набожно на голубую розу блюдца. Стучит в стекло.                          Не отступается, но как бы молит, чтоб открыли. И глаз павлиний осыпается с печальных,                  врубелевских крыльев. Она уверена воистину с таинственностью чисто женской, что только там — цветок, единственный, способный подарить блаженство. Храня бесстрастие свое, цветок печатный безучастен к ее обманчивому счастью, к блаженству ложному ее.

ПТИЦЫ

Над Калужским шоссе                                       провода телеграфные                       и телефонные. Их натянутость,                          их прямота благодарностью                         птиц переполнила. Птицы к линиям                        мчатся прямым и считают,                    щебеча на роздыхе, будто люди                       устроили им остановки                      для отдыха в воздухе. И особенно хочется                                      сесть на фарфоровые                             изоляторы, по которым                    протянута сеть, — от вечерней зари                              розоватые. Но случается                          вспышка и смерть, — птицы                с провода                                падают мертвые… Виновата                   небесная твердь, где коварно                       упрятались молнии. Люди здесь                   вообще ни при чем, так как видела                     стая грачиная человека               над мертвым грачом с выраженьем в глазах                                      огорчения.

ИЗ ДЕТСТВА

Когда капитану Немо приелось                  синее небо — он в лодке                    с командой верной уплыл в роман Жюля Верна. Он бродит                     в подводных гротах, куда не доходит грохот ни города,                   ни паровоза, в водорослях Саргоссы. В скафандре                     бредет на скаты, где вьются электроскаты, где люстрами                     с волн пологих спускаются осьминоги. Поодаль                  молчит команда. Молчит, проходя.                        Так надо! И сжат навсегда,                             как тайна, бескровный рот капитана. И все это                нет, не лживо, — в мальчишеских пальцах жив он. Но лишь прояснится небо — прочитанный,                он — как не был. Закрыто,               мертво                               и немо лицо капитана Немо.

«О, Рифма, бедное дитя…»

О, Рифма,                   бедное дитя, у двери найденный подкидыш, лепечешь,                  будто бы хотя спросить:               «И ты меня покинешь?» Нет, не покину я тебя, а дам кормилице румяной, богине в блузе домотканой, и кружева взамен тряпья. Играй, чем хочется тебе, — цветным мячом и погремушкой, поплакав, смейся,                            потому что смех после плача — А и Б. Потом узнаешь весь букварь: ведро, звезда, ладонь, лошадка, деревья зимнего ландшафта и первый школьный календарь. И поведет родная речь в лес по тургеневской цитате, а жизнь,                 как строгий воспитатель, поможет сердце оберечь. И ты мою строфу найдешь, сверкая ясными глазами, перед народом,                          на экзамен под дождь,                  осенних листьев дождь… И засижусь я до зари, над грустной мыслью пригорюнясь, а Рифма,                    свежая как юность, в дверь постучится:                                      «Отвори!»

ОСТОРОЖНО…

Осторожно входит весна, осторожно,                        тревожно… Еще даль никому не ясна: что нельзя                   и что можно? Мы с тревогой                      ждем телеграмм и волнуемся очень, оттого что                    жизнь не игра, человек непрочен. Вдруг подует ветер другой, а друзей,                   на беду, нет. И тебя смахнет, как рукой, как пылинку                     сдунет.

СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Подуло серым севером, погнуло лес ветрами, — прощайтесь, листья, с деревом, прощайся, сад, с цветами! Пришла пора прощания, дождя и увяданья, вокзальное, печальное «прощай» без «до свиданья». В траве, покрытой листьями, всю истину узнавший, цветет цветок единственный, увянуть опоздавший. Но ты увянешь все-таки, поникший и белесый, — все паутины сотканы, запутались все осы… Ты ж, паучок летающий, циркач на топком тросе, — виси, вертись, пока еще зимой не стала осень!

ЧАСТУШКА

Нет, не то золото, то звенит, как золото, а вот то золото, когда сердце — золото. И не тот алмаз, что лучист, как алмаз, а кто чист, как алмаз, мне милей, чем алмаз. И не то дорого, что ценой дорого, — что душе дорого — без цены дорого. И не та красота, — что лицом красота, — красота — только та, что во всем красота. И не тот милый мой, кто на час милый мой, кто на век милый мой, тот и милый, и мой. И не то хорошо, что себе хорошо, — только то хорошо, что для всех хорошо.

СМЕРТЬ ЛОСЯ

Пораженный                          пулей, разбросал                     свой мозг лось. Смотрит на тропу                                 ель, сердце с кровью                            смерзлось. Будто брат                    умолк твой, жжет слезами                         жалость. Плача мордой                         мертвой, на снегу                 лежал лось. Водкой бы                     забыться, лечь бы              и проспаться! Спусковой скобы                               сталь прикипела                     к пальцам. Нелегко                  в беде лгать. Воздух тих                и снег тих. Братцы,                 что ж нам делать? Как прожить                    без смерти? Ель молчит,                       но ей ли разгадать                 мой возглас? На снегу                  у ели разбросал                    свой мозг лось.

ПРО БЕЛОГО ВОРОНА

Гнездо разворовано, зимним ветром сорвано, вот и белым вороном сделался из черного. С ним никто не водится, ни зятья, ни девери, и он сидит, как водится, на отдельном дереве. Вылететь из бора бы, опуститься в городе, где толпятся голуби белоснежногорлые. Посредине дворика ходит пава гордая, да не примет горлинка ворона за голубя… Все переговорено, все переворошено, зваться белым вороном — ничего хорошего.

РУССКАЯ ПЕСНЯ («Как из клетки горлица…»)

Как из клетки горлица,                 душенька-душа, из высокой горницы                 ты куда ушла? Я брожу по городу                 в грусти и слезах о голу́бых, го́лубых,                 голубы́х глазах. С кем теперь неволишься?                 Где, моя печаль, распустила волосы                 по белым плечам? Хорошо ли бе́з меня,                 слову изменя? Аль, моя любезная,                 вольно без меня? Волком недостреленным                 рыщу наугад по зеленым, зе́леным,                 зелены́м лугам. Посвистом и покриком                 я тебя зову, ни ау, ни отклика                 на мое ау. Я гребу на ялике                 с кровью на руках, на далёких, да́леких,                 далеки́х реках… Ни письма, ни весточки,                 ни — чего-нибудь! Ни зеленой веточки:                 де, не позабудь. И я, повесив голову,                 плачу по ночам по голу́бым, го́лубым,                 голубы́м очам.

ИЮНЬСКАЯ БАЛЛАДА

День еще не самый длинный, длинный день в году, как кувшин                  из белой глины, свет стоит в саду. А в кувшин                       из белой глины вставлена сирень в день еще не самый длинный, длинный               летний                                день. На реке                     поют сирены, и весь день в саду держит лиру                       куст сирени, как Орфей в аду. Ад заслушался,                              он замер, ад присел на пень, спит               с открытыми глазами Эвридики тень. День кончается                         не скоро, вьется рой в саду с комариной                          Терпсихорой, как балет на льду. А в кувшин                 из белой глины сыплется сирень в день еще не самый длинный, длинный                 летний                              день.

ЗОЛОТЫЕ БЕРЕГА…

Золотые берега дорогого детства стали чуть виднеться… Память их не берегла, их закрыли годы, как морские воды. Не храним, не бережем. А сейчас, попозже — вещи нет дороже первой, струганной ножом палочки сосновой на полу, в столовой. А за стружки на полу сколько разговоров, вздохов и укоров! А еще стоять в углу, но в углу не трудно: представляешь — судно. Мачту надо обстругать, парус приспособить… (Поплывет, должно быть?) Где ж вы, где ж вы, острова детства, моря, лета? Потонули где-то?..

«Эти летние дожди…»

Эти летние дожди, эти радуги и тучи, — мне от них               как будто лучше, будто что-то впереди. Будто будут острова, необычные поездки, на цветах —                   росы подвески, вечно свежая трава. Будто будет жизнь, как та, где давно уже я не был, на душе,             как в синем небе после ливня — чистота… Но опомнись — рассуди, как непрочны,                    как летучи эти радуги и тучи, эти летние дожди.

СОН ВО СНЕ

1

Кричал я всю ночь. Никто не услышал, никто не пришел. И я умер.

2

Я умер. Никто не услышал, никто не пришел. И кричал я всю ночь.

3

— Я умер! — кричал я всю ночь. Никто не услышал, никто не пришел…

«Смерти больше нет…»

Смерти больше нет. Смерти больше нет.                Больше нет.                Больше нет.                      Нет. Нет.                               Нет. Смерти больше нет. Есть рассветный воздух. Узкая заря. Есть роса на розах. Струйки янтаря на коре сосновой. Камень на песке. Есть начало новой клетки в лепестке. Смерти больше нет. Смерти больше нет. Будет жарким полдень, сено — чтоб уснуть. Солнцем будет пройден половинный путь. Будет из волокон скручен узелок, — лопнет белый кокон, вспыхнет василек. Смерти больше нет. Смерти больше нет! Родился кузнечик пять минут назад — странный человечек, зелен и носат; у него, как зуммер, песенка своя, оттого что я пять минут как умер… Смерти больше нет! Смерти больше нет!                Больше нет!                              Нет!