Вельяминовы - Дорога на восток. Книга вторая

Та покраснела и кивнула. «Прощения попросила. Мы поссорились, тетя Эстер, поэтому я из дома уехала. Но я неправа была. А возвращаться, - Марта надела туфли, - я тут обустроилась уже...»

Эстер закрыла тетрадь. «Хаим у нас грозится, что в шестнадцать лет разведчиком уедет, на территориях хочет служить. И ведь придется отпустить, хотя мы с ним договорились - пусть сначала в Вест-Пойнте, кадетом побудет. Насчет уроков французского не беспокойся, - женщина откинулась на спинку простого стула, - это я тебе устрою, с осени.

-А сколько стоить будет? - деловито спросила Марта, присев напротив.

-Нисколько, - рассмеялась та. «Это подарок от нас. А что ты хочешь научиться раны обрабатывать - так приходи ко мне раз в неделю,  вот и все, - она потрепала девушку по голове и усмехнулась.

-Все будет хорошо. И что у тебя там с матерью случилось - забудьте. Вы же родные люди, вам друг за друга держаться надо».

Марта  подождала, пока подруга зайдет в кабинет. Присев на скамейку, открыв свой саквояж, она краем глаза посмотрела внутрь. Пистолет был завернут в салфетку. «Сейчас отправлю Грейс на постоялый двор, - подумала девушка, - и пойду к этим Уэббам. Квакеры, наверное, как дядя Стивен. Папа говорил, их на Подпольной Дороге много. А по дороге, в роще, постреляю».

Она блаженно закрыла глаза. Подставив лицо летнему солнцу, девушка улыбнулась: «Брат родится, или сестра. Мама с бабушкой хоть не одни будут. Но я домой не вернусь, уж слишком много дел там, на юге. Папа был бы рад,  если бы узнал, я уверена».

-Уверена, - твердо повторила она. Марта застыла, глядя на высокое, летнее небо.

Низенькая, полная женщина в темном платье открыла дверь. Посмотрев на Марту, она вежливо, удивленно спросила: «Что вам угодно?»

Перед ней стояла высокая, стройная девушка, с кожей цвета каштанов, с уложенными вокруг головы черными косами, в холщовом переднике служанки. Девушка переложила в левую руку маленький саквояж, и  поздоровалась:  «Меня зовут Марта Фримен. Может быть, вы слышали о моем отце..., Его называли Сержант, - покраснев, добавила девушка. Марта вспомнила голос отца: «Я, тыковка, не могу тебе всего рассказывать, да и не нужно это. Просто знай - тут, на севере, много тех, кто помогает черным».

-Я бы хотела поговорить с вами..., - Марта замялась, - и с вашим мужем, миссис Уэбб.

Фермерша  отступила, приглашая ее в дом. Женщина взяла ее за руку: «Нам очень, очень  жаль, милая. Мы знали вашего отца. Проходите в гостиную, сейчас я позову мужа».

Марта присела на краешек стула.  Беленые стены и деревянный пол были безукоризненно чистыми, на тканой скатерти, что покрывала стол,  лежала Библия и «Дневник» Джорджа Фокса.

-Точно, квакеры, у них даже распятия нет, как у дяди Стивена, - подумала Марта, оглядываясь.

С порога повеяло запахом сена. Мужчина с полуседой бородой улыбнулся: «Простите, мисс Фримен. Корм коровам задавал. Чем могу служить? - он поклонился.

Марта поднялась. Выпрямив спину, глядя на Уэббов,  она ответила: «У вас пряталась девушка, моя подруга, Грейс, ее из Южной Каролины привезли. Я знаю, чем занимался мой отец. Его друг, капитан Стивен Кроу, с озера Эри - он тоже этим занимается. Он квакер, как и вы, - Марта набрала воздуха в грудь.

-Я знаю о Дороге, - она заметила, что Уэббы переглянулись. «Я отлично стреляю, езжу на лошади, хожу под парусом..., Говорю по-французски, - зачем-то добавила она.  «Я хочу быть полезной, пожалуйста..., - Марта, наконец, замолчала. Она  увидела, как Уэбб усмехается в бороду.

-Вы присядьте, -  он отодвинул стул. «Присядьте, мисс Фримен, сейчас кофе выпьем. Молоко свежее совсем, хлеб с утра пекли,  у нас джем домашний, ежевичный. Перекусим, а там и решим - что нам дальше с вами делать. Хорошо? - он взглянул на жену, и та кивнула.

-Спасибо вам, - выдохнула Марта. Опустившись на стул, она  улыбнулась.

Эпилог Париж, 13 июля 1793 года

Сена блестела в лучах утреннего солнца. Белокурая, в затасканном платьице, девчонка, что бежала через Новый Мост, остановилась: «Хорошо!».

На лотке были аккуратно разложены букетики фиалок.  Девчонка посмотрела на набережную  Августинок. Заметив человека в холщовой блузе рабочего, - тот, покуривая трубку, удил рыбу в реке, - девочка поскакала к нему.

Набережная была еще пуста. Девчонка, обменявшись с мужчиной парой слов, приняла от него несколько белых роз  и какой-то сверток, опустив его в карман передника. Рабочий вскинул удочку на плечо, и подхватил деревянное ведро. Он вразвалочку пошел вверх по течению, к переправе у Арсенала.

Элиза поднялась по лестнице - у дверей квартиры Тео стояли два солдата Национальной Гвардии. «Для мадемуазель Бенджаман, - звонко сказала она, выставив вперед  лоток. Один из солдат переворошил цветы. Постучав в дверь, - та приоткрылась, - солдат кивнул: «Давай».

Элиза передала букет. Приняв медь,она  со всех ног ринулась вниз по лестнице. Элиза приносила цветы раз в неделю - сначала, зимой, их  доставлял какой-то оборванец , - одну замерзшую розу, белую, как снег, покрывавший крыши Парижа.

Розы и листовки, с подписью: «Dieu Le Roi», и эмблемой - сердце с крестом.

-Листовки тетя Констанца пишет, -  Элиза  завернула за угол. «Дядя Теодор в Вандее, наверное. Там восстание. Но, раз он цветы передает - значит, он жив. Месье Лавуазье эти листовки печатает, тайно. Я слышала, папа и мама говорили, где-то в деревне он типографию устроил».

Девочка оглянулась, и развернула листок: «Парижане! Не верьте слухам - Вандея жива и борется.  Законный наследник престола, король Людовик, томится в руках жестоких варваров, разлученный со своей семьей. Католическая Королевская Армии Вандеи обещает вам, парижане - мы еще увидим коронацию законного монарха Франции. Саботируйте приказы революционеров, сопротивляйтесь им, уходите в отряды тех, кто борется за освященную Богом власть. 9 июня отряды Католической Королевской Армии, под командованием генерала Франсуа де Шаретта, взяли Сомюр и продвигаются дальше на восток, к Парижу».

-Мама говорила, -  Элиза убрала листовку, - что месье де Шаретт в Америке служил, в Континентальной Армии, во время революции.

Она перебежала через мост - площадь у Собора Парижской Богоматери уже была запружена телегами ехавших на рынок крестьян. Ловко пробираясь между ними, Элиза стала оставлять листовки - поверх корзин с артишоками и спаржей, всовывая их в щели грубо сколоченных ящиков с овощами, или под медные бидоны с молоком.

Завтрак был накрыт в малой столовой. В комнате царило молчание, прерываемое лишь шуршанием газеты. Робеспьер, наконец, опустил «Друг Народа», и, улыбнувшись, отпил кофе: «Ты будешь, рада услышать, что я велел сделать копии с твоего бюста и поставить их в каждой префектуре Франции, - как символ Республики».

Тео молчала, глядя на башни Собора Парижской Богоматери. «Осенью. Он сказал, что мы поженимся осенью,  женщина незаметно кусала губы. «Осенью, как это теперь  будет называться, Господи? Брюмер. А сейчас мессидор. И в неделе теперь десять дней. Он сумасшедший, конечно. Еще и бедного Мишеля заставляет все это заучивать».

-Спасибо, - выдавила она из себя. Робеспьер щелкнул пальцами. Некрасивая, с оспинами на лице женщина, внесла кофейник со свежим кофе.

-Какая-то подружка жены Марата, шпионит за мной, - с ненавистью подумала Тео. «Мадам Ланю  голову отрубили. Он обвинил ее в передаче сведений англичанам. Хорошо хоть, он Мишеля не взял с собой  на казнь. Мальчик не увидел, как его няня на эшафот поднимается. Господи, что же с Теодором? Я знаю, что он жив, он присылает цветы, но где, же он? Элиза даже записку от Марты передать не может, всю мою корреспонденцию читают…»

Робеспьер переехал в квартиру почти сразу после казни короля - ведя себя, как добропорядочный сосед. Только иногда, схватив ее за руку, прижав к стене, он покрывал поцелуями ее лицо. Тео сжимала губы и отворачивалась. «Когда ты станешь моей женой, - шептал Робеспьер, - ты будешь ласковой, Тео, обещаешь?»

От него пахло чем-то холодным,  кислым - старой, засохшей кровью, сыростью сточной канавы, смертью. Тео вспоминала голубые глаза Мишеля, то, как они засыпали вместе в ее огромной кровати. Ребенок, прижавшись к ней, глотал слезы: «Мама Тео, а папа вернется?»

Тео клала маленькую ручку мальчика на икону. Смотря в зеленые глаза Мадонны, она твердо отвечала: «Да, сыночек. Надо просто подождать».

-Также, - она вздрогнула и посмотрела на Робеспьера, - он курил сигару, держа ее в изящно отставленной руке, стряхивая пепел в блюдце севрского фарфора, - мы издаем указ о запрете богослужения и закрытии всех церквей.

Тео положила руку на свой крестик. Она  ядовито спросила: «Франция становится магометанской, Максимилиан? Ты решил порадовать наш народ введением многоженства?»

Он рассмеялся, показав мелкие, красивые зубы. Белокурая голова была изящно причесана, в петлицу серо-синего сюртука был продет букетик фиалок.

Робеспьер поднялся. Пройдясь по комнате, остановившись у большого окна, вместо ответа он задумчиво сказал: «Какой нетерпеливый рыбак. Ты видела его, Тео? Хотя нет, ты у нас соня, - мужчина улыбнулся. Тео едва скрыла гадливую гримасу.

-А вот я видел, - протянул Робеспьер. «Я рано встаю. Половил рыбу  и ушел. А потом, - он кивнул на комод красного дерева, где стояла серебряная ваза, - тебе принесли цветы. В том числе, - он достал сильными, короткими пальцами белую розу, - вот этот букет. Месье Корнель его прислал, не иначе. С того света, - Робеспьер скрипуче рассмеялся.

Тео пожала плечами - она была в утреннем платье полупрозрачного, цвета слоновой кости, шелка, собранном под высокой, большой грудью. Темные волосы были заколоты бриллиантовыми шпильками, одна прядь спускалась на плечо. Локон  чуть прикрывал брошь - трехцветную кокарду, выложенную алмазами, рубинами и сапфирами. Это был подарок Робеспьера на их помолвку.

-Я получаю много букетов, Максимилиан, - холодно отозвалась Тео, вставая. «Впрочем, я понимаю, ты завидуешь моей популярности».

Ему  нравились оскорбления - Тео видела огонек наслаждения в пустых, мертвенных глазах. Он улыбнулся тонкими губами: «Ты очень остроумна. Возвращаясь к запрету на религии, Эбер и Шометт устраивают в бывшем соборе празднество. Как раз перед тем, как мы с тобой соединимся на алтаре Верховного Существа».

Тео прижала пальцы к вискам: «Мне надо репетировать «Марсельезу», Максимилиан. Завтра придут тобой же приглашенные гости, так что избавь меня от теологических рассуждений. Надеюсь, ты не забудешь о подарке - все-таки твоему сыну четыре года».

-Я велел сделать для него модель гильотины, -  спокойно ответил Робеспьер. Увидев глаза Тео, он усмехнулся: «Просто модель, не волнуйся, она не опасна для Мишеля. Так вот, я хочу, чтобы ты сыграла Богиню Разума, на этом празднике».

-Я не буду, - ледяным голосом отчеканила Тео, - юродствовать на алтаре собора, в каком-то языческом наряде, перед пьяной швалью. Я католичка, и не…, - она вскрикнула от боли в вывернутых пальцах.

-Я сказал, - тихо проговорил Робеспьер, - и будет так. Не забудь, где сейчас сын Луи Капета. Мишеля тоже - я могу отдать на воспитание, в любой момент. Он будет сидеть в деревянной клетке, прикованный цепью, в собственных нечистотах. Я, Тео, я буду приводить тебя на него посмотреть. А, милая? - он склонил голову набок.

-Пусть мне пришлют текст роли, - Тео сжала зубы.

-Вот и славно,  - Робеспьер поцеловал ее в щеку. «Иди, переоденься. Погуляем с тобой и Мишелем в саду Тюильри - парижане должны знать, что ты счастлива. Тогда и они  будут счастливы».

-Господи, - попросила  Тео, выйдя в коридор, прислонившись к стене. «Господи, пошли ты молнию, разверзни небеса, сделай  что-нибудь!»

-Верни Теодора, - шепнула она. Сглотнув, Тео постучала в дверь детской.

Констанца проснулась от пения птиц. Дверь домика была полуоткрыта,  пахло свежестью, и она услышала, - совсем рядом, - скрип уключин. «Рыбаки, - подумала девушка. Откинувшись обратно на подушку, она рассмеялась: «Антуан!»

-Не вскакивай, - велел он, спрятав лицо в ее теплом, белом плече, целуя отросшие волосы, спускавшиеся рыжей волной на шею. «Когда ты вернешься? - Констанца застонала и выдохнула: «Вечером, как я говорила...»

-Вернусь, - твердо сказала она себе. «В Париж отправлюсь  в мужском наряде. Встречусь с Шарлоттой, заберу ее паспорт, и велю уезжать. После такого ей нельзя тут будет оставаться. Она жизнью, конечно, будет рисковать, но без паспорта меня к Марату не пустят. А Шарлотта пусть прячется на западе. Дядя Теодор  прислал имена верных людей, ее довезут до Вандеи».

-Вечером, - повторила Констанца, и, повернувшись, обняла его: «Антуан..., Может быть, ты все-таки уйдешь..., В горы, или на запад, в Вандею. Говорят, осенью начнут процесс против бывших откупщиков. Пожалуйста...»

-Меня не тронут, я им нужен, - хмыкнул Лавуазье, целуя маленькую, почти незаметную грудь. «Они без меня не обойдутся - порох, оружие..., Не волнуйся, пожалуйста. Когда-нибудь  тут все закончится, - он вздохнул и погладил ее по стройной, узкой спине, - все будет хорошо».

-Я люблю ее, - думал Лавуазье, - так люблю…, Но Мари-Анн - тоже. Господи, она ведь знает, знает,  что я тут ночую. Знает и ничего не говорит. И я ничего не могу сказать. А если бежать? Нельзя бросать Мари-Анн, и Констанцу - тоже нельзя.

Девушка, будто услышав его, приподнялась на локте: «Антуан..., Если что - ты за меня не беспокойся, я выберусь. Думай о себе, о своей, -  Констанца чуть запнулась, - семье...»

-Ты моя семья, - Лавуазье привлек ее к себе. Они долго лежали просто так, обнявшись, слушая, как щебечут птицы в маленьком саду.

Уже после завтрака, моя посуду в тазу, Констанца обернулась на дверь в комнату. Одним легким движением девушка взяла из ящика простого комода нож с пятидюймовым лезвием. «Я буду в платье, - подумала Констанца, - в платье и чепце. Охранников там двое, я видела. Охранники и жена, - она криво усмехнулась. «Они не станут обыскивать женщину. Да и жена его вряд ли посмеет».

Лавуазье уже работал, сидя у маленького, грубо сколоченного стола. Констанца оправила свой простой, темный сюртук. Встряхнув волосами, она  спросила: «Как я выгляжу?».

Он оторвался от записей и усмехнулся: «Я что-то начал жалеть, Конни, мы слишком быстро поднялись с постели. Завтра, - Лавуазье поцеловал ее, - я такой ошибки не сделаю».

-Обещания, - поддразнила его девушка. Повертевшись, она  почувствовала  его руку пониже спины: «Только бы он не нащупал нож».

-Вот вернешься, - Лавуазье все обнимал ее, - и я тебе докажу, -  я, что обещал, то и делаю.

-Я знаю, - шепнула Констанца, и поцеловала его напоследок: «В сарае все готово. Вчера, пока ты был в Париже, привезли письмо от дяди Теодора. Повстанцы собираются осаждать Нант. Я написала листовку…»

-Я напечатаю, - успокоил ее Лавуазье. Он зло подумал: «Теодор там, где полагается быть любому честному человеку - в рядах тех, кто борется за короля. И он ведь тоже ученый, а ты…, Сидишь в Париже, принимаешь подачки от этих мерзавцев».

Когда Констанца ушла, он вернулся за стол. Закурив, взяв свой дневник,  Лавуазье нашел старое, еще зимнее письмо:

-Дорогой Антуан, я уже в Вандее, с отрядами генерала де Шаретта. Саблю я забрал, спасибо тебе большое за тайник. Я тут заведую вооружением, и постройкой фортификаций, -  тем, что мне хорошо известно. Блокнот, который ты мне передал - со мной, так что не беспокойся. Пожалуйста, не вздумай совершать чего-то безрассудного 0 такие люди, как ты,  принадлежат не себе, а миру. Мадемуазель Бенджаман знает, что я жив, однако я не хочу подвергать опасности ни ее, ни Мишеля, поэтому просто передаю цветы. Джон и Марта получают от меня записки, по мере возможности, а ты присматривай за Констанцей. С искренним уважением, твой Теодор.

Лавуазье  потер лицо руками: «Да что я? Хоть бы Лагранжа не тронули, других ученых..., Значит надо оставаться здесь, надо защищать людей, вытаскивать их из тюрьмы..., Господи, скорей бы все это  прекратилось, - он   отложил дневник  и вернулся к работе.

Констанца прошла по рю Мобийон,  незаметно взглянув на окна бывшей квартиры Экзетеров. С балкона свешивался трехцветный флаг.

-Завтра же праздник, - вспомнила девушка. «Всю обстановку разграбили, когда дом национализировали. Портрет тети Марты, тот, что дядя Теодор писал, пропал. А потом туда Марат въехал, - она поморщилась и застыла, спрятавшись за угол - навстречу ей шла невысокая, угловатая девушка в чепце.

-Я же ей сказала, - застонала про себя Констанца, - сказала, чтобы она меня ждала в комнате. Только бы она к подъезду не пошла...

Раздумывать было поздно - Шарлотта Корде постояла на тротуаре. Незаметно перекрестившись, она шагнула в проход, что вел во внутренний двор дома.

Констанца беззвучно выругалась, и гуляющей походкой направилась за ней.

Она настигла девушку в подворотне. Цепко схватив ее за запястье, Констанца прошипела: «Немедленно возвращаемся обратно, ты мне отдаешь свой паспорт, и чтобы духу твоего в Париже больше не было! Зачем ты сюда явилась, я же велела - жди меня».

Темные, туманные глаза Шарлотты внезапно прояснились. Она страстно ответила: «Я хочу сама убить тирана! Погрузить кинжал по рукоятку в его  грудь и смотреть, как он захлебывается кровью!»

-Шарлотта, - спокойно, рассудительно, держа ее за плечи, сказала Констанца, - мы же договорились - сюда прихожу я. Ты уезжаешь из города, тебя уже ждут, наши друзья. Не надо менять  планы, это опасно.  «Тем более у тебя и кинжала нет, - добавила про себя Констанца.

-Убить тирана, убить тирана, - забормотала Корде. Констанца услышала сзади грубый голос: «Это что еще такое! Тут частное владение, утро на дворе, нашли, где обжиматься! А приличные люди на вид».

-Черт, черт, черт, - Констанца повернулась и сладким голосом сказала: «Простите, месье, мы уже уходим». Она крепко взяла Шарлотту под руку и подтолкнула ее к улице.

Та вырвалась, и схватила охранника за рукав куртки: «Мне надо увидеть месье Марата, срочно! Я из Кана, меня зовут Шарлотта Корде. У меня есть сведения о жирондистах, которые сбежали в Нормандию».

-Уходи, - велела себе Констанца. «Она не опасна, у нее нет оружия. Не будет же она душить Марата. А у тебя  нож, еще хорошо, что пистолет  не взяла. Марат выслушает ее бред и отправит ее восвояси, ничего страшного. Уходи немедленно».

-А вы кто такой? - подозрительно спросил охранник, разглядывая Констанцу.

-Это мой брат, - уверенно сказала Шарлотта, - месье Корде. Он меня сопровождает.

-Паспорт, - потребовал мужчина. Изучив бумагу, что Шарлотта достала из бархатного мешочка, цепко посмотрев на Констанцу, он поинтересовался: «А ваш паспорт, месье?»

-Забыл, - Констанца развела руками и облегченно подумала: «Сейчас нас отправят куда подальше, и хорошо. Заберу  у Шарлотты паспорт. Пусть катится в Вандею, в Кан - да куда угодно. Она же сумасшедшая, не предугадаешь, что ей в голову придет».

-Проходите, - охранник вернул Шарлотте паспорт и указал на подъезд. Глаза девушки загорелись блаженным огоньком. Она медленно, как во сне, двинулась за мужчиной. Констанца незаметно расстегнула сюртук. Вытащив нож, девушка швырнула его в канаву.  «Ладно, - мрачно подумала она, - говорят, у Марата теперь и на теле язвы. Он все время в лечебной ванне проводит. Я туда не пойду, пусть Шарлотта болтает свою чушь, я ее в передней подожду».

Она раскрыла полы сюртука. Подождав, пока второй охранник ощупает ее, Констанца стала подниматься вслед за Шарлоттой на второй этаж, к знакомой двери, украшенной теперь большой,  трехцветной кокардой.

В передней висели знамена Республики. Констанца поморщилась: «Накурено-то как».

Она вспомнила неубранный кабинет, скрип старого, рассохшегося дивана и его влажные, липкие губы, что шептали ей в ухо: «Теперь ты поняла, что надо мужчине…, Так и лежи».

-Не смей! - строго приказала себе девушка.  «К гражданину Марату, - звонко сказала Шарлотта, глядя на невысокую, некрасивую женщину, что придирчиво ее осматривала. «По делу чрезвычайной, революционной важности!»

-Идите, - жена Марата поджала губы. «Человек болеет, страдает, а все равно работает. Имейте совесть, не задерживайте его надолго. А вы? - она искоса посмотрела на Констанцу.

-Я  тут подожду, с вашего разрешения, мадам, - поклонилась та. «Я просто сопровождаю свою сестру».  Шарлотта ушла по коридору. Констанца присела на широкий подоконник: «Правильно. Он меня сразу узнает. Если бы я одна пришла - ничего страшного, мертвые не разговаривают. Ладно, сейчас Шарлотта появится, не будет он ее долго слушать»

Мадам Марат отправилась на кухню, охранники подпирали дверь. Констанца, рассеянно посмотрев на крышу пристройки во дворе, чиркнув кресалом , закурила сигарку.

Она сидела, обхватив левой рукой колено, выпуская дым. Девушка  внезапно услышала низкий, страдальческий крик: «Aidez-moi, ma chère amie!»