Помоги проекту - поделись книгой:
— А этих куда? — показал кто-то на Чужих.
— А эти будут заниматься охраной порядка и мелкими работами, — у Чпока на все был готов ответ, — вы мне будете платить десятину со всех урожаев, а я их возьму к себе на содержание.
Чпок сполз с трибуны, забрался в вездеход и укатил. А народ еще долго шкворчал, обсуждал нововведения.
Золотой Кобыл
Записался люд кто куда хотел, по всем трем секциям, а баб с детьми запихали в четвертую. Разместили всех Чужие, обустроили. Потекла жизнь размеренно, по заведенному Чпоком порядку. А сам Чпок зажил бобылем у себя на отшибе. Спокойно ему там было, только скука одолевать стала. Из гостей один Шейх наведывался частенько, рубились в нарды. От нечего делать пробовал Чпок книжки изучать, Шейхом даренные, валялся на перине. Книжки все больше были про религии разные, верования и секты, про историю древних народов, устройство мира и природу бытия. Понять в них Чпок мало что мог, да особо и не пытался, зато оказывали они на него успокаивающее воздействие, подобно как мельтешащие телекартинки на Скупщика перед сном. Изредка выписывал Петухов побаловаться по старинке, по привычке, по прежнему еще закону, прописанному Шалыми, да только не зажигало его это больше, восторга не вызывало. Думал, может, по своему закону новому, бабу выбрать для попарного совокупления, неплохо уж и наследником обзавестись, Чпоком маленьким, да не знал какую, ни одна не приглянулась, не понравилась.
В тот день совсем заскучал Чпок, даже Шейх к вечеру не заглянул, в нардишки перекинуться, со скуки выдымил он целый пакетик, сон его одолел раньше времени. Вот лежит он и чувствует, как разливается тепло по телу, загорается красный шарик у него между бровями, потом катится этот шарик по голове к задней стороне шеи, затем скатывается дальше по позвоночнику, вот он уже на уровне надпочечников, задержался где-то напротив солнечного сплетения, а потом дальше сполз, вот он уже катится к копчику, а у самой промежности раздвоился шарик на два поменьше, покатились они по каждой из ног вдоль внутренних частей бедер к внутренним сторонам лодыжек, остановились у ступней, пощекотали пятки, подкатились к кончикам больших пальцев, побежали вверх к коленкам и снова к промежности, собрались там опять в один побольше, покатился он к пупку, полетел вверх к сердцу, горлу, застрял в языке, Чпок прижал его к нёбу, шарик выскочил снова к бровям. И увидел Чпок, как спускается к нему с неба что-то ласковое, что-то нежное и блестящее, мягкое и теплое, к себе зовет, манит, молоком с медом пахнет, солнцем и морской водичкой. Вроде человек, а вроде и нет, пригляделся Чпок и понял, что хоть и есть в лице что-то человечье, но не человек это вовсе, а какое-то животное невиданное, непростое, кожа гладкая, а само яркое, ближе все оно и ближе, замер Чпок, и тут ясно ему стало, что за зверь такой, разглядел он явно, Телец это Золотой, Телец, да не совсем, с женской грудью и изогнутым, тонким, лошадиным крупом, существо неземное, красоты невиданной, и душа вся Чпока устремилась к нему навстречу, захотелось прижаться, соединиться, охватило Чпока вожделение, тяга страстная, а Золотой Телец уж совсем близко, почти касается, а как коснется, огонь пробежит по телу Чпока, судорога схватит неуемная, волной прокатится от макушки до кончиков пальцев на ногах, потянулся Чпок к нему ладонями, на кровати приподнялся, пытаясь заключить в объятия, дрогнул, дернулся, вздыбился елдак его и извергнулся.
Чпок проснулся с тяжелой головой. Влажное пятно растеклось по перине. Утро еще не настало. Чпок вспомнил, что еще школьником удивлялся, почему девок зовут телками, ведь изгибом линий своих грациозным, упругим округлым тазом, всем профилем фигуры, особенно ежели поставить на четвереньки девку с разметавшимися по спине волосами, напоминают они шаловливых лошадок. Конечно, нет, ни телка никакая, а, одна к одной, вылитая, форменная, пасущаяся на лугу игривая кобылка, взмахнувшая гривой и замершая на мгновение. Так что про себя отныне он порешил переименовать Золотого Тельца в Голдового Кобыла.
Ифрит
Чпок решил рассказать Шейху про Голдового Кобыла, но в этот раз как-то стеснялся. Так что когда Шейх заехал к нему в гости поиграть в нарды, Чпок предложил ему даже вместе подымить, чего раньше никогда не делал, поскольку предпочитал смолить в одно рыло.
Свернули самокрутку, подымили, передавая друг другу. Чпоку почувствовал себя веселее, он набрался храбрости и рассказал. Получилось легко и просто, как будто он рассказывал со стороны, не про себя, а про другого человека по имени Чпок и привидевшегося ему Голдового Кобыла.
— Смешно, — выслушав, сказал Шейх.
Чпок с удивлением посмотрел на него.
— Что тут смешного? — спросил Чпок.
— Смешно, что где бы ты ни оказался — в своем прошлом среди вотяков, в ином настоящем среди художников, или даже в другой стране среди китайцев, — ты все равно проснешься и увидишь Кобыла. От него некуда деться. Он — повсюду, он — единственно реален.
— А кто этот Голдовый Кобыл? — наивно спросил Чпок.
Шейх протянул ему еще одну самокрутку. Дым заполонил комнату. Чпоку стало тепло и хорошо. Ему почудилось, что он не в комнате, а на берегу моря, на уходящем в туман диком пляже, и они с Шейхом ловят крабиков. Крабики убегают и зарываются от них в глубоко в песок, но у них с собой есть лопата, и Чпок очень быстро копает яму, чтобы схватить крабика руками. Чпок посмотрел на Шейха. В дыму ему показалось, что Шейх вдруг вырос до самого потолка и превратился в огромного седого старика с бородой до колен. Шейх заговорил, но говорил он молча, не открывая рта, и Чпок понимал его без слов.
Говорил он как-то странно, чересчур высокопарно, что ли. Шейх говорил:
— Я бы мог бы тебе сказать, кто он, но ты должен догадаться сам. Ты видел в его чертах что-то человечье. Может, это были черты Лин Мэйли? Тогда беги за ним, ищи с ним встречи. А если ты ошибся? Тогда наоборот, срочно беги прочь от него. Никто не может дать тебе совета. Это только твой выбор. Это твой Путь. Истина легка, но если ты ошибся, то ошибка будет страшна. На этот счет у нас в народе нет никакой байки. Но я сам сочинил стихи, которые обращены к возлюбленной и подобают моменту. Вот они.
Шейх приосанился и начал:
— Давай поговорим о том, как впервые сквозь Паутину неба я распознал силуэты знаков. Поговорим прямо и просто, что называется начистоту, без обиняков. Поговорим, потому что редко случается в наше время такая возможность — поговорить. Поговорим, ибо сейчас, днем, в свете серого набега облаков, все спокойно, и не слышны нам глухие стоны, и будучи выброшенным, вдавленным в мокрый пляжный песок, едва, какими-то чуть ощутимыми штрихами, намеками намечая, вспоминая волглое дыхание севера, болот, я, уже не я, но тот, кто словно буква в пустом пространстве, втянутая в воронку, выдавленная тобой на сыром папирусе, оставшаяся одна, то ли первая, то ли последняя, то ли алиф, то ли йа, из того бесконечного ряда букв, той череды созвездий, одетых ранее в грубое рядно и, наконец, скинувших в миг все, обнажившихся и засиявших, что говорили, шептали так смешно и наивно тогда, когда был еще я так мал, так смешно, наивно и неумело, словно женское тело, лиловея и блазнясь: лазурью глаз твоих влекомый и поддерживаемый до поры, на хребте моря, гребне волны, и вот, наконец, выброшенный, вспарывая вены, пугаясь отсутствия крови в близлежащих домах, деревьях и людях, и вновь расцветая, в косом луче желтой лампы, на чьих-то именинах пил вино и блевал, блевал, так что, казалось, выблевал желудок вместе со всей этой поганью, и, опустошенный, взлетал, пел до потери голоса, плясал, сумрачно лицезрея блеск женских глаз, и опять вспоминал свой пыльный дворик, где на помойках и мусорных ящиках спокойно и молчаливо восседали слепые коты, и старик нищий, запрокинувши голову, мог наблюдать сквозь блеклые очертания окон в каждом проеме лестничной клетки бесстыдно целующуюся парочку; не смея проникнуть в глубь твоих глаз и не решаясь уйти, я кружил вблизи и мечтал, молил, просил, чтобы море вышло из берегов, представлял, как оно устремится на города, смыв песчаные пляжи, унеся с собой вдаль прибрежную гальку, и дико взвоют коты, и я, падая в ледяном вихре, потерявшись между двух небосводов, зашепчу посиневшими губами, не в силах припомнить, что полагается в таких случаях: «Осанна», «Аллилуйя» или просто «СубханаЛлахи вальхамду лиЛляхи ва ля иляха илля Ллаху ваЛлаху Акбар».
Как жаль, что ты умерла, умерла так взаправду, не на бумаге, ты, единственная, кто любил меня, кто выговаривал мое имя так ласкательно, как никто больше, ты, с навеки открытыми глазами, ты, рассыпавшаяся в прах, улетевшая от меня легкой птицей в серебристом оперении, каждый день, вечером, когда сумерки выливают на город бочку синих красок, я выхожу на окраину, туда, где так отчаянно тянет болотной гнилью, и разбегаюсь, в надежде вернуться к тебе. Я начинаю свой бег — по морям, по иссушенным руслам рек, по печальным долинам. По степным просторам, миражам пустынь и невидимым горным кряжам, все выше, выше… Каким бы ты приняла меня? Быть может, обветренным норманном с северных ядовитых морей с заиндевевшим сердцем и усыпанными биснем-сединой волосами, развевающимися на ветру, пробирающимся к тебе сквозь крупу пурги, треск и скрежет льда, или златокудрым красавцем солнца в блестящих доспехах? Небесным воином Хун Сюцуанем или быстролетным джинном Ифритом? Суровым крестоносцем, вырвавшимся из сарацинского плена востока, или светлым ребенком, имя которому — Ариэль, Ариэль, Ариэль? Я вернусь, знай, где бы я ни был и ни буду, на этом и другом свете, в тысячах звездных миров, никогда не забывал и не забуду о тебе.
Итак, говорю я, когда море было еще спокойно, и спокойствие это лишь изредка нарушали выныривающие вдруг с сероглазой пеной на глянцевитой лиловой коже дельфины и так же внезапно, вдруг исчезавшие вновь средь предзакатных вод шафранного моря, так вот тогда из глубины, вернее из бездны, из пучины твоих глаз…
«Шел бы ты на хуй, Шейх, — сказал про себя Чпок, — заебало», — и вырубился.
Памятник
Других снов больше не случалось, зато Голдовый Кобыл теперь прилетал регулярно, не то чтобы Чпок этого не хотел или боялся, напротив, он скорее беспокоился, что тот вдруг однажды не придет, но тот появлялся исправно каждую ночь, вновь и вновь, стоило лишь подымить. А Чпок дымил теперь все больше и больше, волнуясь, как ребенок, в мучительной истоме ожидая появления Кобыла, а оставшуюся часть дня проводя в полутумане, с тяжелой головой, гудящей в висках и затылке.
От дел он совсем отстранился и, чтоб больше времени проводить с Кобылом, поделил земли между Боксером и Пешим, назначил Боксера Восточным Правилой, а Пешего Западным, Шейха обозвал Правилой-Помощником, себя же провозгласил Правилой всея земли.
Однажды перед сном, свернув очередную самокрутку и мысленно готовясь к последующему свиданию с Кобылом, он вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. Деревья стояли темной китайской стеной, над лесом висела круглая, цвета манго, Луна, звезды светились, как морской планктон, но что-то было не так, Чпок прищурился и явственно различил Ее, Паутина висела повсюду, застилая от него и Луну, и звезды.
Тогда вдруг Чпока осенило, он понял, что Солнце, Луна, звезды и Голдовый Кобыл и есть одно, то же самое, неделимое божество, а Паутину плетет зловредный животворный Паук, враг Кобыла номер один, и именно он застит Чпоку глаза, преграждает путь, мешает дотянуться до небесного Кобыла.
— Уйди Паук, — шептал он ночью, простирая руки к Кобылу, — прочь, живая тварь проклятая, — шептал он, устремляясь навстречу, но все без толку, не давался в руки Кобыл.
Утром он стянул с себя цепуру. Открыл сундук, в котором пылились цепуры Сухостоя и Коли Маленького. Положил туда свою. Поглазел оценивающе. Неодобрительно покачал бошкой. Вызвал Шейха. Тот приехал ретиво. Если уж Чпок звонит, значит, дело есть.
— Ищите Шалых по всей нашей земле, — приказал Чпок, — срывайте с них цепуры. Нужна голда.
— Сделаем, — без всякого выражения на лице отрапортовал Шейх и вышел.
Через пару дней к хоромам Чпока потянулись вереницей Чужие с сундуками. Чпок одобрительно кивал, спорилось дело. Чужие рассказали, что все прошло гладко, отдавали Шалые цепуры хоть и со слезами, но, как правило, без сопротивления. Некоторые, правда, в бега вздумали податься, ну, так что, сыскали их Чужие без особого труда, некуда им было особо подаваться. Один только Ерепень в открытую решился перечить, поначалу дома заперся, оборону занял, ну так выкурили его Чужие из дома, он тогда давай вперед, кулаками по старинке махать, ну ничего, и на него нашлась управа, пощекотали его Чужие вдесятером перышками, вот и нет больше Ерепеня, вышел весь.
— Теперь, — когда все цепуры были собраны, повелел Чпок Шейху, — отлейте из них Голдового Кобыла и поставьте на место памятнику Лысому.
— Сделаем, — все так же меланхолично повторил Шейх.
Отныне на месте Лысого возвышался тридцатиметровый Голдовый Кобыл, видный издали, со многих сел и весей. У самого памятника разбили новый цветник и устроили негасимый огонь. На открытии перед собравшимися со специально заготовленной речью выступил Чпок. Повелел чествовать Кобыла ежедневно, на рассвете и на закате. Полистав шейховы книжки, наблатыкался, набрел там на имя перуново, народу понятное, так что даже кликалку подходящую выдумал: «Слава Перуну, смерть Пердуну!», с намеком на божественную солнечную сущность Кобыла и мерзостную тварную сущность Паука.
Народ вроде не роптал, согласились, приняли. Только вскорости донесли Чпоку Чужие, что завелись строптивые бунтовщики, поклонники Распятого, которые славить Голдового Кобыла отказываются и усматривают в Пердуне намек на телесную природу их учителя. Чпок затребовал списки недовольных, поглазел, послюнявил, наткнулся на фамилию зачинщика: «Занездра». «Вот те на, — думал Чпок, — как это бывает, одних людей днем с огнем не сыскать, навсегда из жизни твоей вываливаются, а другие никуда не пропадают, сталкиваешься с ними вновь и вновь, как по кругу ходишь. И надо ж так случиться, что попался мне в руки именно этот Занездра, ничем передо мной не провинившийся пацанчик с соседней койки больничной палаты! И почему он, именно он, а, не Шкура, скажем?» Чпок вспомнил, как, когда до переезда еще в поселок, жили они в Столице, и учился он в начальной школе, на одном из уроков классная руководительница раздала библиотечные формуляры, и там была графа «национальность», а в ту пору популярны были анекдоты про чукчей, и Чпок решил пошутить, вот и заполнил графу словом «чукча», а классная руководительница залилась пунцовой краской и скуксилась, так что рожа ее стала похожа на обезьяний зад, вызвала Чпока к доске и отчитала перед всем классом. Класс грохнул со смеху, и Чпок тоже смеялся, но, оказалось, раньше времени, потому что смеялись вовсе не с ним, а над ним. Так с тех пор утвердилось в той школе его новое прозвище Чукча, были, конечно, те, кто для краткости звал его Чук, или просто Чу, или даже Чуф, но один одноклассник по имени Шкура лютовал и усердно называл его обидным словом Чукча, хоть и бил его Чпок смертным боем на всех переменах, но тот все не отставал, прятался, «Чукча!», — доносилось из любого угла. И Чпок, наверное, в конце концов убил бы его, забил до смерти, но отец забрал Чпока из той школы, потому как получил новую хорошую работу, и переехали они в поселок, и в новой школе, где никто уже не знал про шутку Чпока, получил он новое гордое имя Чпок. А Шкуру этого Чпок никогда больше не встречал, не пересеклись пути-дорожки, значится, а как, бывало, засыпая, он стискивал кулаки и мечтал о том, чтобы встретить его и убить.
Еще он вспомнил, как, когда переехал в поселок и пошел в четвертый класс, подружился с Жирдяем, и тот повез его на великах показывать окрестности, они заехали в какой-то чужой район, увидали необычной формы здание, раньше это была церковь, а теперь клуб, решили объехать ее, позырить, что к чему, но во дворе их поджидала ватага местных ребят, они остановили Чпока с Жирдяем и попросили, чтобы те подарили ик кодафоты и еще насос, но Чпок, конечно, отказался, тогда ребята отпустили их, и Чпок с Жирдяем выехали на дорогу, но Чпок обнаружил, что ехать дальше не может, потому что у ребят оказались железные трубки, в которые можно было дуть, и из них они незаметно сзади выстрелили Чпоку гвоздями по колесам, и колеса спустили, но Жирдяй все равно укатил, а Чпок остался стоять на месте, ребята снова окружили его, смеялись и спрашивали, что же он не едет.
— А как же я могу поехать? — спросил Чпок и показал на самого толстого, — когда этот козел мне колеса проколол.
Ребята снова смеялись и повели Чпока обратно к клубу, и он послушно пошел, а там толстый сказал: «За козла ответишь!» и впаял Чпок кулаком в нос, так что у него зазвенело в ушах, а из носа бойким ручейком застремилась на рубашку кровь. Потом его привязали к дереву, как того Распятого, и стреляли по нему гвоздями из железных трубок. А потом самый старший, усатый пацан лет восемнадцати, сказал им: «Хватит с него», а Чпоку: «Мы тебя прощаем, уходи», — и протянул ему руку в знак примирения, и Чпок обрадовался и с готовностью пожал, но другой рукой старший снова ударил его в нос, а потом каждый с ним прощался, и Чпок всякий раз верил, и снова, и снова протягивал руку, а его били в нос, и били, и нос превратился в творожный сырок с повидлом, а потом Чпок упал и отключился. А когда Чпок пришел в себя, то ребят уже не было, но рядом обнаружился Жирдяй, которого тоже поймали и привезли, и пока Чпок валялся, тоже били и стреляли по нему гвоздями. Но Жирдяю было полегче, он сбегал за какой-то сердобольной старушкой, она окатила Чпока из ведра водой, Чпок смог подняться, потом они добирались пешком до дома, тащили на себе велосипеды, и дома Чпоку очень хотелось полежать, но отец Чпока не разрешил, он рассвирепел, схватил гаечный ключ, и вместе с Жирдяем и его отцом они сели в шаху и поехали к Серым, а потом в тот район искать ребят, и ходили бестолку по каким-то трущобам, там люди вповалку спали на нарах, мужики были все от беленькой синие и в наколках, а потом ехали по улице и засекли одного из ребят, самого мелкого, он трепыхнулся и попытался сделать ноги, но не успел и попался, и Серые ему малька вломили, так что он сразу заложил старшего брата, а тот уже всех остальных. Но к вечеру Чпоку стало совсем плохо, его рвало, и кружилась голова, и его в очередной раз сдали в больницу, а когда он выздоровел, то узнал, что отцом у одного из ребят был прокурор района, и он приезжал к отцу Чпока, предлагал взятку, потому что боялся, что его уволят, но отец Чпока отказался, а еще через год был суд, но на нем Чпок уже никого узнать не мог, потому что прошло так много времени, и двое самых старших ребят, один из которых был сыном того самого прокурора, почему-то из-под суда ушли в армию, хотя так не положено, наверное, прокурора никуда не уволили, и это он постарался, приложил руку, а двоим другим помладше дали по два года условно, а остальных поставили на учет у Серыхусловнося-то из под суда ущли в армию, ого узнать не мог, потому что прошло так многобоялся, ве, и их всех по ночам Чпок тоже мечтал встретить и убить, но нет, никогда не привелось столкнуться лбом ко лбу, а то бы им, конечно, не сдобровать, но судьба их развела, уберегла пацанов от встречи, а Занездра вот этот несчастный объявился ни с того, ни с сего, всплыл, как назло.
Чпок еще рас просмотрел списки и, не долго думая, огласил свой вердикт:
— Усмирить смутьянов и распять по примеру их Учителя.
Лютик
Несколько рыл из ватаги Занездры все же уцелело. Где они попрятались, сам Бог не знал. Объявили они войну Чпоку. До Чпока дотянуться они не могли, вот и начали ему в отместку охоту на Чужих.
В тот вечер пара Чужих возвращались к себе домой в Райцентр из овощной деревни. Часть овощей сельчане сдавали на хозяйство Чпоку. Приезжала грузовая точила, и Чужие помогали загрузить ее картохой, капустой, огурками и помидорками, после чего расходились по домам.
Чужие шли по лесной тропинке, мимо небольшого ельника. Первый Чужой трепался по мобиле. Второй остановился справить нужду, потому чуть отстал. В этот момент из ельника раздались крики: «Смерть пришлякам!», и на первого Чужого посыпался град резиновых пуль. Второй Чужой пустился наутек. Вслед ему стрекотали маслята, и пара из них больно щелкнула его по бошке. Но он все же успел улепетнуть.
А первому Чужому повезло меньше. Он шмякнулся на землю, и тут из кустов повыскакивали вооруженные травматовыми волынами стрельцы. Вооружены они были не только волынами, но и перьями, вот и стали ими тыкать поверженного Чужого в спину, проверяя, жив ли он или мертв. Тыкали, тыкали, вот и дотыкались до того, что он и взаправду очутился мертв.
А на следующий день к дому Чпока кто-то подбросил отрезанную бошку Чужого и в придачу к ней маляву. Та малява гласила: «Ты, Чпок, чмошный смерд и тебе грядет трындец. Мы будем резать Чужих, пока всех не дорежем, а опосля примемся за тебя. А когда тебя, блядину, прикончим, то Кобыла твоего, знай, падла, отымеем в жопень. Вот и весь к тебе разговор». Далее следовали стихи: «Гей, ты, родная земля! Всю тя Чужие заполонили! Да подымем стяг наш правоверный и погибнем за Распня!» И подпись: «Беспредельная Ерь».
Чпок вознегодовал не на шутку. Велел Чужим во что бы то ни стало отыскать смельчаков, да их и уговаривать не пришлось, сами жаждали включить ответку. Рыскали, рыскали, да все без толку — ведь тех, кого знали, уже распяли.
Но тут случай вмешался, помог, сами о себе выступалы заявили. Распорядился Чпок по местностям засады устроить. Вот одна и была прямиком у памятника Кобылу. Появились ночью у него бритые пацаны, нассали в огонь, цветник затоптали. Потом стали на памятнике баллончиком выводить: «Могила Кобылу!» Тут-то их и сцапали Чужие, те даже пикнуть не успели. Одного, правда, завалили на месте в отместку за сородича. А остальных представили народу для решения. Верховодил молокососами ярый пацан по кличке Лютик, сын местной шалавы Клюшки, а по батьке сам, как оказалось, наполовину Чужой. Все кулаком грозился, проклиная матюками ненавистных Кобыла и Чпока. Но народ верно распорядился, заступился за Чужих, безо всяких подсказок проголосовал и этих распять, Чпоку даже впрягаться не пришлось.
Письмо
Кобыл приходил снова и снова, и хоть жаждал по-прежнему этих встреч Чпок, но становились они все более мучительны, совсем иссох он, истосковался, под глазами отпечатались темные подошвы кругов. День смешался с ночью, Чпок завесил окна тяжелыми полотнищами штор, лежал в полумраке, дымил и днем, призывая Кобыла, но тот все по-прежнему, приходя, появляясь, касаясь, оставался недосягаемым, и эта недосягаемость изводила Чпока, лишая последних сил.
Летели дни скорой тарантайкой, а сколько их прошло, недели, месяцы или годы, Чпок не знал.
Из дома выехал он лишь однажды, проведать Скупщика, думал потолковать с ним о Паутине, но дом того оказался закрыт, заколочен досками. Справился о нем у Шейха, тот сказал, что, по слухам, взял Скупщик свою палку-кладоискатель, отправился с ней на болота, и больше его не видывали. Распорядился Чпок дом отколупонить и основать в нем научный музей Скупщика, увековечить память его, как первого человека, поведавшего миру о Паутине.
Набрал раз Чпок Пешему и Боксеру, но ни тот, ни другой, не отозвались, к трубке не подошли. Справился и о них у Шейха, тот разведал, что сказывают, совсем опостылела Боксеру жисть без гор, истосковался он без них, бросил свой пост и уехал зимой одной на Кавказ, а там пошел в тапочках прогуляться на гору Эльбрус, и исчез без следа.
И Пеший не смог усидеть на одном месте, снова решил Пешим стать, как в былые времена, и сорвался вдаль. Шел он, говорят, куда глаза глядят, ночевал, где придется, то на обочине пыльной дороги, а то в доме у хозяина доброго, и дочапал аж до земель сирийских, но забрел там в пограничную зону с соседней иракской страной, сцапали его тамошние Серые, накостыляли по и без того покоцанной его балде, как у них водится, и упекли в застенки местной крытки, где в подвале он до сих пор и томится.
Должности Пешего с Боксером были чисто формальные, забот особых не приносили, с порядком и так Чужие справлялись, так что исчезновения их никто и не заметил, а теперь и вовсе все дела заслуженно сосредоточились в руках Шейха.
А потом Чпок неожиданно получил письмо. Это было письмо от Скупщика. Чпок разорвал конверт. «Здравствуй, дорогой Чпок, — писал Скупщик. — Со мной все в порядке. Я прошел по болотам и вышел живым. Надо сказать, это далось мне не так легко. Я долго брел в сумерках, осторожно ступая по болотным кочкам. Но постепенно кочки стали разъезжаться, отодвигаясь все дальше и дальше друг от друга. Мне пришлось прыгать с одной на другую, и однажды я промахнулся и полетел прямо в мутную жижу. Она победно чавкнула и сомкнула над моей головой свою пасть. Я не чувствовал дна под своими ногами и думал уже, что пришел мой смертный час. Но на счастье, падая, я успел зацепиться кладоискателем за одну из торчавших из земли коряг. Я стал карабкаться вверх, держась за кладоискатель, и, слава Богу, коряга выдержала. Выбравшись на поверхность, я совершенно обессилел и потерял сознание. Придя в себя, я еще долго лежал ни жив ни мертв, не веря в свое чудесное спасение. Наконец, собрался с духом и отправился дальше. За болотами был просвет, там расступалась лесная чаща и начиналась широкая дорога, которая вела в неведомые края.
Не буду описывать тебе всех своих злоключений, но, пробираясь в Китай, я оказался в этой чудной стране, из которой покамест не могу никак выбраться. Здесь у гор заснежены вершины, но между ними зеленеют леса и поля. На берегах глубоких озер здесь пасутся белые лошади и яки. Деревья здесь столь древны, что с их ветвей свисают длинные бороды, подобные бородам яков. Леса здесь быстро сменяются степью и пустыней, вот почему можно встретить столь разную живность — от медведя и волка до барана и верблюда. В деревнях здесь растут бананы и цветут манго. Тут нет железных дорог и самолетов, так что жители перемещаются на лошадях, верблюдах и точилах. Жизнь здесь легка, но жители страшны. Они странны и неприветливы. Днем здесь правят Шаманы, а ночью один властитель — беленькая. Люди встречаются у ларьков, напиваются беленькой и режут друг друга. Тела выживших здесь испещрены сотнями шрамов, и на душе каждого не меньше десятка убийств. Мокрое дело здесь столь привычно, что сильно за него не судят, отсидит убийца пару годков и уже гуляет на свободе.
В первый же день моего пребывания здесь со мной приключилась неприятность. Я шел через лес, когда меня окружили жители одной из ближайших деревень. Они сказали, что я чужак, и они пропустят меня дальше, если только я выдержу бой с медведем. Отказаться я не смел, и они напустили на меня злющего зверя. Шерсть его вздыбилась от гнева, а глаза налились кровью. С ревом он ринулся на меня, но я успел увернуться, зверь пролетел мимо и воткнулся в толпу зрителей. Одного из них он успел разорвать на куски, пока другие отгоняли его прочь острыми вилами.
С тех пор меня зауважали как прошедшего испытание и больше не трогают. В следующей деревне я решил заглянуть в продуктовый магазин. Не обнаружив там ничего стоящего, я вышел на улицу. В магазине я познакомился с двумя жителями. Один купил бутылку беленькой, другой буханку хлеба. Стоя у выхода мы разговорились. Мужики закурили. Я попросился на ночлег. Тот, что купил бутылку беленькой, назовем его Даль, согласился приютить меня. К нам подошла маленькая девочка, лет семи, внимательно посмотрела нам в лица, и сказала, что нас — два с половиной человека. «Как же так, — удивился я, — ты, верно, ошиблась, не может быть двух с половиной людей, нас точно — трое». «Нет, — твердила девочка, — вас два человека и еще полчеловека». Мы посмеялись и пошли к домам. Только мы собрались распрощаться с человеком, купившим буханку хлеба, назовем его Лям, как вдруг по сопкам к нам кинулась лошадь. Лошадь эта была столь голодна, что, приблизившись к нам, откусила буханку вместе с рукой Ляма. Кровь хлестала из раны, Лям катался по земле, воя от боли. Даль бросился в деревню за помощью, а я остался с раненым. Но когда подоспела лекарка, он был уже мертв. Лошадь же ускакала обратно в горы.
В этой деревне я не собирался надолго задерживаться, но узнав, что я — собиратель кладов, местные жители разбередили мое воображение, рассказав, что вокруг много древних курганов, в которых закопаны сокровища. Наутро брат Даля Заль сообщил, что он с товарищами собирается как раз вскрыть один из курганов и обратился ко мне за помощью, поскольку я владею кладоискателем. Я согласился присоединиться, и еще через день мы отправились в путь. Нас было семеро — Заль, Мим, Син, Шин, Сад, Дад и я. В этой части страны местность пустынная. Палило солнце, и чтобы укрыться от нещадной жары, мы пошли по руслу пересохшего ручья, когда-то протекавшего сквозь ущелье. Белые стены этого ущелья были образованы столь мягкой породой, что стоило до нее дотронуться, как она осыпалась, словно мука. Часть пути пролегала сквозь такую же мучную пещеру, и мне было не по себе, я то и дело вертел головой по сторонам, опасаясь быть немедленно засыпанным. Все же благополучно миновав пещеру, мы выкарабкались на поверхность и оказались посреди истрескавшейся сухой платформы. Курган виднелся невдалеке. Но путь оказался дольше, чем я думал, поскольку все время приходилось спускаться и подниматься, перебираясь через трещины.
К вечеру мы достигли кургана. Я начал его обшаривать своим кладоискателем, а остальные ждали у подножия холма. Наконец кладоискатель запищал, показывая, что под ним есть металл. Мои спутники начали копать, а я уселся отдыхать неподалеку. И, правда, через пару метров мы натолкнулись на несколько старинных монет, впрочем, не очень ценных. Принялись копать с усиленным рвением. Уже совсем стемнело. Наконец, наткнулись на что-то еще. Это был плотно упакованный сверток. Извлекли его наружу, и один из моих товарищей, издав победный клич, начал разрезать старинную иссохшую ткань ножом. Наконец, ткань открылась, кто-то посветил свечой, и, о ужас, нашим глазам предстала огромная кисть руки. Надо сказать, судя по ее размеру, обладателем такой кисти мог быть человек не менее двух метров шестидесяти сантиметров роста. Державший кисть вскрикнул и выронил ее обратно в яму. В этот момент из глубины кургана раздался глухой голос: «Семь чертей сидят в моем саду, семь свиней едят мою еду». Все бросились прочь, забыв про лопаты и рюкзаки, оставив позади себя раскопанный курган. Не помню, как мы добежали до пещеры. Звезды освещали нам путь. Повсюду висела Паутина. Должно быть, топотом своим мы сотрясали стены пещеры, пока мы бежали по ней, потолок стал осыпаться. Песок сыпался все сильнее и сильнее, комья летели мне на голову и на плечи. Я прикрыл руками голову и выскочил наружу. Обернувшись, я увидел, что вход исчез, его засыпало песком. Мы пересчитали друг друга и поняли, что нас только шестеро, седьмого, это был тот, кто держал кисть, его звали Мим, мы потеряли в пещере.
Остальная часть пути прошла без приключений. Под утро мы были в деревне. Несмотря на усталость, спать мы не могли, так что решили пойти посоветоваться к Шаману. Шаман рисовал у себя во дворе. Он макал кисточку в ведро с водой и проводил ей прямо по земле. В этой стране обычные люди не обучены грамоте, не умеют ни читать, ни писать, зато Шаманы рисуют какие-то знаки, и их почитают за письменность. Выслушав наш рассказ, Шаман пришел в ярость. Он кричал, что нам не поможет никакой обряд, и добром дело не кончится. «Кто вам сказал, что можно раскапывать то, что захоронили другие», — кричал Шаман, скача на одном месте, крутя-вертя ногами и руками и брызжа слюной.
Мы разошлись по домам. На душе у меня было нехорошо. Я корил себя, что связался с этими людьми и помог им обнаружить клад. Целый день я провел дома, читая какую-то книгу. Ночью ненадолго заснул, но спалось в духоте плохо, то и дело ворочался с боку на бок.
Проснулся я от страшных криков. Мы с Залем выбежали на улицу. Крики раздавались со стороны ночного ларька. Прибежав к ларьку, мы поняли, что опоздали. На земле в луже крови валялся мертвый Син, а над ним, тоже весь в крови, стоял Шин с ножом в руке. В другой руке у него была недопитая бутылка беленькой. Шин, никого не узнавая, глядел нам в глаза, и рычал, как зверь. На шум сбежались и остальные жители. У некоторых были палки в руках. Они стали окружать Шина, пытаясь палками выбить у него нож, но Шин ловко уворачивался, по-прежнему рыча и плюясь кровью. Пятясь, он отступил за ларек, швырнул одному из нападавших бутылку в голову и скрылся во тьме.
Мы побежали за ним, но его нигде не было видно. Там был пологий склон, весь поросший кустами и колючками и усыпанный камнями, а внизу протекала река. Тропинка проходила в другом месте, так что до реки мы добрались с трудом, порыскали немного на берегу и ни с чем вернулись обратно.
А наутро женщины пошли стирать белье на реку и нашли у самого берега тело Шина. Он висел головой вниз, ногами зацепившись за камень. Оказалось, он не утонул и не захлебнулся в воде, а умер от кровоизлияния в мозг.
Пару дней после того все было спокойно. Я собирался с мыслями, думая, в каком бы направлении мне двинуться дальше.
Однажды, сидя у окна, я видел, как мимо прошли с ружьями Сад и Дад. «Верно, на скального зайца идут», — подумал я. В густом кустарнике вдоль реки водится немало гигантских скальных зайцев, и заячья охота — здесь обычный промысел. Зайцы эти являются зайцами только по названию, на самом деле они приходятся ближайшими родственниками слонам, а мордой напоминают жирных крысаков. Через пару часов до дома донеслось эхо выстрелов. А вечером я снова увидел Сада. За собой он волочил тушу зверя. Я выскочил из дома посмотреть на добычу, но оказалось, что это не заяц, а тело Дада. Утирая слезы, Сад рассказал, что засел в кустах, а Дад погнал на него зверя. Сад услыхал треск сучьев. Кусты раздвинулись, и он увидал звериную морду. «Это был точно скальный заяц. Вылитый, что я крысячье рыло не отличу от лица брата», — всхлипывая, уверял Сад. Ощерившись, огромный скальный заяц несся на Сада, и Сад выстрелил. Дым рассеялся, и Сад увидал на земле тело Дада.
Смерть на охоте по неосторожности, гибель от ножа или в воде — сами по себе это случаи обычные в здешних краях. Удивительно лишь то, что все они произошли как раз с теми, кто был на кургане, и чересчур быстро, один за другим.
На следующий день после похорон Сад возобновил работу. Он очищал место на участке. Разбирая старый дом, Сад забрался на чердак. Печь была давно уже разобрана. И на чердаке торчала одна лишь печная труба, подпертая загнутым ломом. Сад принялся выбивать лом кувалдой. Вот последний удар, и труба, взметнув облако пыли, пошла вниз как выпущенная в землю ракета. Труба устремила за собой пол, и вместе с полом вниз полетел Сад. Рядом попадали кирпичи из трубы, а на голову Сада приземлилась его кувалда.
Мы сидели на крыльце с Далем и Залем и обсуждали все произошедшее, когда перед нами остановилась та самая маленькая девочка. «Вижу двух человек и еще полчеловека», — сказала она. Заль отогнал девочку прочь, а сам не на шутку переполошился. Весь день он не находил себе места, а вечером, укладываясь спать, я услыхал грохот в коридоре. Я скинул одеяло и побежал туда. На полу валялась тумбочка, а Заль висел, зацепившись веревкой за турник для подтягивания, который когда-то смастерил для детей отец Даля и Заля. Мы с подоспевшим Далем сняли Заля с турника и перенесли на кровать. Слава богу, он был еще жив и довольно скоро пришел в себя. Даль провел всю ночь рядом с ним.
Утром Залю вроде полегчало. Он забыл про свои мрачные мысли. «Двум смертям не бывать», — шутил я. Днем Заль окончательно успокоился и стал работать на участке. Полил из лейки небольшой огород с тыквами и бататом. Завел бензопилу. Спилил одно засохшее тутовое дерево. Приступил ко второму. Отошел на шаг, чтобы приглядеться и получше наметить место для спила. Задел ногой лейку. Лейка упала, и из нее заструилась вода. Заль поскользнулся о лейку и упал на спину. Пила загудела и вонзилась ему в ногу. «Жжжжж», — гудела пила. «Ааааа», — вопил Заль. Когда прибежала лекарка, он был уже мертв от потери крови.
Не знаю, почему судьба ко мне благоволит, но я единственный, кто остался в живых из бывших на кургане. На следующий день после похорон Заля я распрощался с Далем и убрался подобру-поздорову их этих мест. Так я оказался в здешней столице, городке под названием Йыык. Я поселился в доме у человека по имени Нун. У него было два сына. Старший, Айн, борзой пацан, принадлежал к здешнему бродяжьему сословию, вроде наших Шалых. Незадолго до моего прибытия он с парой друзей, нацепив на бошки маски и вооружившись самодвигами, грабанул торговый центр. Но здешние Серые очень ушлые, не чета нашим, довольно быстро гробил вычислили, так что во время моего там пребывания он находился под следствием. Интересно, что в городе все знали про случай с торговым центром и негласно поддерживали Айна, поскольку бабули от грабежа он не присвоил себе, а направил на восстановление когда-то разрушенного местными Правилами храма. Теперь Айн скрывался в лесу и приходил домой изредка по ночам. Но никто из местных не выдавал его Серым. А младший сын, Гайн, был добрый парень, только очень больной, страдал падучей болезнью. Я подружился с Гайном, рассказывал ему много про свою жизнь, по ночам мы с ним гуляли, и я показывал ему Паутину. Днем мы играли в настольные игры и пили соленый чай с ячьим маслом.
В тот день я остался дома намечать свой дальнейший маршрут, а Гайн отправился на небольшую утреннюю прогулку. Но к обеду он не вернулся. Не вернулся и к ужину. Мы с Нуном забили тревогу по всему городу, и через день нашли тело Гайна в одном из моргов. Врачи сказали, что его привезли уже мертвым. Гайна сбила точила на пешеходном переходе, но с места происшествия водитель скрылся. С тех пор отец Гайна потерял покой. Он как-то сразу постарел, весь иссох, бродил целыми днями по дома, бормоча себе под нос что-то невнятное. Вдобавок у него начались проблемы со зрением. Айн по-прежнему прятался в лесах и вершил свои бродяжьи дела, и я не решился в такую минуту оставить старика без присмотра. Вот почему я отложил свой отъезд на неопределенное время. Днем мы с Нуном выходили на прогулку, и я держал его под руку. В один из таких дней он попросил меня сопроводить его к Шаману. Этот Шаман лечил Гайна от болезни, так что находился в хороших отношениях со всем семейством. Шаман принял нас очень радушно. Предложил сесть и напоил чаем. Вообще этот Шаман приятно поразил меня по сравнению с тем, которого я встречал в предыдущем селении. Он был молод и хорош собой, лицо его было открыто и голос мягок. Едва пригубив чай, Нун что-то забормотал. А потом повысил голос и стал просить Шамана о мести. Он говорил, что Гайн был его любимый сын, что без него ему нет жизни, что белый свет ему не мил. И единственное, что держит его в этом мире — это жажда мести. Гайн должен быть отомщен, и помочь может только Шаман, потому что лишь ему по силам вычислить убийцу. Но Шаман ответил, что его удел — это творить добро. А просьба Нуна черна и на такое дело он не пойдет. Нун бросился на колени. Пытался целовать руку Шамана, но тот был непреклонен. Мы удалились ни с чем. Дома у Нуна случился сердечный приступ. Всю следующую неделю он не выходил из дома. А потом снова попросил меня сопроводить его к Шаману. В этот раз повторилось все то же самое. Нун плакал, уговаривал Шамана, тот старался улыбаться и мягко отказывался. Мы вернулись домой. И Нун заперся у себя в комнате, я боялся, как бы он не сделал чего-нибудь с собой. Но видно, пока еще оставалась надежда, он продолжал ей жить. Много раз мы ходили к Шаману, и каждый раз продолжалось все то же самое. Тянулись однообразные пустые дни.
А потом мы в очередной раз отправились к Шаману. И Нун сказал, что не может жить без сына и, если Шаман не поможет, то он наложит на себя руки. Он сказал это твердо, глядя Шаману в глаза. Шаман замолчал. Обычная улыбка сошла с его лица. Он долго сидел молча. Потом встал и ушел к себе в комнату. Я видел, как он опустился на колени перед образами своих богов и начал молиться. Я прислушался и разобрал отдельные слова молитвы:
Тикали настенные часы. Мы сидели в тишине и ждали. Наконец, Шаман вернулся, грустно посмотрел на нас и сказал, что готов. Шаман взял две лопаты, бубен, мы вышли из дома и отправились на кладбище. Шаман шел спереди, я помогал идти Нуну. Кладбище находилось за городом, тропинка вела в гору. Путь был недолгий, но мы шли столь медленно, то и дело останавливаясь передохнуть, что добрались до него только к вечеру. На полпути дорогу нам перебежала лисица. Шаман остановился как вкопанный. Потом сорвал ветку можжевельника. Поджег ее и стал махать вокруг нас. Окуривая нас, он произносил какие-то заклинания. Только по окончании этого обряда, мы смогли двинуться дальше.
Придя на кладбище, мы с Шаманом посадили Нуна на скамейку отдыхать, а сами принялись копать могилу. Наконец, лопаты звякнули о гроб. Мы сняли крышку. Я старался не смотреть внутрь. Нун, напротив, встал со скамейки и уставился в то, что осталось от тела его сына. Шаман снова зажег можжевельник, забил в бубен и запел:
Еще он пел:
Шаман пел все быстрее и быстрее и плясал. Он кружился в танце, взбивая ногами пыль и опавшие листья. Он взывал к небу, и птицы вторили ему в такт. Потом Шаман замолчал. Он спустился в могилу, лег на тело Гайна и обнял его. Он смотрел ему в лицо. Казалось, Шаман заснул. Время замерло, и мы с Нуном стояли неподвижно. Потом Шаман встал, подошел к Нуну, назвал ему имя убийцы и упал без сознания.
Когда Шаман пришел в себя, было уже совсем темно. Мне кажется, он не помнил, что с ним случилось. Когда мы вошли в город, и на наши лица упал свет фонарей, я посмотрел на него. Его взгляд был отрешен. Обратный путь прошел в полной тишине. Мы не задавали друг другу лишних вопросов. Войдя в городок, мы распрощались. Шаман пошел в свою сторону, а мы с Нуном в другую.
Вечером следующего дня домой приехал Айн. Он вошел на кухню, и Нун сказал ему имя убийцы. Айн усмехнулся. «Большой человек, — сказал он, — сын главного судилы нашей земли. Его отец — ближайший друг нашего Правилы. Надо будет все хорошенько продумать. Серьезное дело. Так просто его не решить».
Нун ушел спать. Оставшись наедине с Айном, я попытался его отговорить. «Надо быть милосерднее, — говорил я, — судьба и так накажет убийцу». Но Айн лишь отшучивался. «Эта кровь повлечет новую, — старался убедить его я, — зачем тебе это нужно, Айн? Ты и так находишься под следствием». Но Айн не хотел вникать моим доводам. В дом пришли его друзья, те самые с которыми он грабил магазин. Они заперлись в его комнате. И долго о чем-то ожесточенно спорили.
Прошло еще несколько дней. Айн оставался дома. Друзья каждый день приходили к нам в дом и что-то докладывали Айну. Я так понимаю, что они выслеживали передвижения убийцы и составляли план действий.
Я зашел к Айну еще раз переговорить с с ним. Он сидел за столом и чертил дорожную схему в школьной тетради. «Слушай, Айн, — говорил я, — это гиблое дело. Потом они придут сюда и убьют твоего отца». Айн посмотрел мне в глаза. Он сказал: «Зато теперь отец умрет со спокойной душой. Послушай, Скупщик, что мы теряем? Что есть в этой жизни, за что так стоит цепляться? Много моих друзей полегло на этом бродяжьем пути. Ну и что с того? Ты говоришь, в вашей земле не осталось Серых, но у нас дела обстоят не так. Серые и правилы пьют нашу кровь, и вновь, и вновь, я и мои братья будем браться за оружие и сами вершить наш суд. Пусть в том мире пусто и холодно, но разве не так же и в этом? Солнце светит по утрам, но оно не греет наши души. Птицы поют, но их пение не приносит нам радости. Знаешь, один из наших учителей, он уже погиб на этом пути, он говорил, что понял главную истину, ради которой стоит пройти весь этот путь и потерять все — он понял, чему равняется весь этот мир и насколько он проклят, он понял, что человеку надо так мало — клеенку над головой, коврик и спальник, и он везде выживает, все, что ему необходимо от этого мира, он унесет в одном рюкзаке. Так зачем соревноваться в достижении этого мира, если он ничего не стоит перед богами? Знаешь, я провожал многих братьев, когда они уходили на дело, и никто из них не вернулся назад. Мне часто они снятся по ночам, и во снах они живые, как это и есть на самом деле, просто сейчас они в другом мире, и почему-то мне кажется, что я скоро должен уйти к ним, если боги даруют мне такую милость, ведь братья зовут меня к себе. Знаешь, они уходили на смерть так, как будто бы просто пошли выпить чаю, нисколько не волнуясь, и когда мне приносили известия об их гибели, мне становилось плохо, я понимал, что они ушли действительно раз и навсегда отсюда. Мне было тяжело переносить потерю друзей, которых оставалось все меньше и меньше рядом. Но, чем тяжелее эта потеря, тем тверже я верю во встречу с ними на небесах и тем сильнее стремлюсь к ней». Он сказал это так просто и искренне, что мне больше нечего было возразить, я замолчал.
Теперь, в последние дни перед приготовлением к делу, Айн ночевал дома вместе с отцом. Наконец, однажды Айн зашел ко мне поговорить. «Сегодня я ухожу, — сказал он, — мы проследили, раз в неделю по четвергам он с друзьями ужинает в ресторане «Йыык». Друзья, что надо — сын Правилы, пара высокопоставленных Серых. Тянуть больше нечего. Мы войдем туда и убьем их всех. Если что-то пойдет не так, и я не вернусь, прошу тебя, проследи за отцом. Ему осталось недолго». И Айн вышел.
Не помню, как прошел день. Нун был у себя. По-моему, я не мог ничего делать и бесцельно ходил взад-вперед по комнате. Колотилось сердце. Я сел в кресло и попытался себя успокоить упражнением: «Встреча с телом». Я сосредоточил свое внимание на кончиках пальцев ног и попробовал вызвать приток приятного тепла к ним, щекочущего пальцы как снаружи, так и изнутри. После того, как кончики пальцев почувствовали нежное тепло, я переместил зону своего внимания чуть выше, представив, будто это световой луч от прожектора. И медленно, миллиметр за миллиметром, я вел этот луч вдоль всего своего тела к верхней части головы. Я старался представить, как по мере движения этого луча у меня начинается приток приятных ощущений в тех местах, по которым он скользит, выжигая из тела всю вредную и застоявшуюся энергию. Просмотрев тело снизу вверх и оживив его мягкими потоками приятных ощущений, я отметил неприятные ощущения в районе сердца и в височной области. Я стал мысленно массировать и ласкать виски, пытаясь пробудить в них потоки приятных ощущений. Потом я сдвинулся вниз, к сердцу. В этот момент стукнула входная дверь. Я выбежал в коридор. В дом ввалился один из друзей Айна. На плечах он тащил раненого Айна. Из своей комнаты вышел Нун. Мы положили Айна на кровать. Друг торопливо рассказал, как все прошло. Я до сих пор вижу эту картину перед своими глазами, как в немом кино. Они входят в ресторан. Сын судилы уже ужинает со своим друзьями. Четверо охранников стоят по краям стола. Айн с друзьями достают из-под плащей самодвиги и начали стрелять. Вверх летят осколки бокалов, тарелок, пиал и брызги крови. Сын судилы, его друзья, Серые, охранники падают в разные стороны. Никто из них не успевает достать оружие. Айн подходит к сыну судилы и добивает его очередью в голову. Они уже собираются выходить, когда в ресторан влетает пара проезжавших мимо Серых и открывает огонь. Пуля попадает Айну в живот, один из его друзей погибает. Ответными выстрелами Айн и второй из друзей прокладывают себе путь на улицу.
Друг Айна ушел обратно в ночь. Айн стонал в бреду. Его отец попросил меня сходить к Шаману за помощью. «Пусть Шаман придет к нам и попробует вернуть душу моего сына», — сказал Нун.
Я шел к Шаману. Стояла холодная безветренная ночь. Мимо меня пару раз проезжали машины Серых. Они освещали меня фарами и ехали дальше. Дом Шамана был через два квартала. Калитка не заперта. В окнах темно. Я постучал в дверь. Никто не отозвался. Шаман никогда не запирал дверь. Я толкнул ее и вошел в дом. Включил свет. Шаман лежал на кровати. Он был одет. На ногах была не развязанная обувь. Шаман был мертв. Его лицо почернело. Похоже, он умер уже давно. Наверное, вскоре после того, как мы отрыли могилу Гайна, и он лег на его тело и заглянул ему в глаза. Обессиленный, Шаман вернулся домой, добрался до кровати и больше уже не вставал. Здесь он лежал и тихо угасал.
Нун воспринял известие о смерти Шамана спокойно. На его лице не было никакого выражения. Он сидел у кровати сына и держал его за руку. Он прикрыл глаза и шептал себе под нос прощальные слова. Он сказал мне: «Уходи. Уходи, Скупщик. Тебе больше нечего здесь делать. Скоро Айн будет мертв. Я останусь с ним. Сюда придут Серые и заберут меня с собой. Но это моя участь, а не твоя. Все, что мог, ты уже сделал. Так что иди. И лучше поторопись».
И я ушел. Я шел весь остаток ночи. А утром я увидел идущую мне навстречу собаку. Собака поравнялась со мной и упала на спину. Она подняла все четыре лапы к небу вверх. Я слышал ее жалостливые вздохи и грустные охи. Потом мне послышалось, что она сказала: «Аминь». После чего собака стихла, встала на лапы и пошла дальше.
Поделиться книгой: