Уайтбол

— Все? Газеты только об этом и кричат, а тебе рассказать нечего?

— А я не газетчик.

— Там действительно была диверсия?

— …и не следователь.

В это время в зал вошло двое мужиков, и визави внезапно потеряла ко мне всякий интерес. Половина платья величаво поднялась со стула и волнообразно поплыла к стойке.

Стало как-то неуютно в этой нищей забегаловке для сказочно богатых людей. Я покинул бар, поднялся на четвертый этаж и позвонил в номер 45.

— Войдите, открыто.

— Не помешал?

— Нет, — ответил Ри. — Я еще не ложился спать. Никогда рано не ложусь.

В отличие от Вика и меня, наш космический партнер был совершенно спокоен. Будто угадывая мои мысли, сказал:

— Да, все понимаю. Головой — понимаю: произошла трагедия. Почувствовать — не могу. Отвык чувствовать такие вещи.

— Я увлекался в свое время Чужими. Немного помню, можете ничего не объяснять.

— Вы присядьте.

— Спасибо. Дело такое: я завтра буду встречать недостающую участницу проекта. Которую мы тут дожидаемся. Не хотите составить компанию? У вас с ней общий менталитет, а я — дикий туземец.

Ри улыбнулся:

— Обязательно поеду. Нельзя же отдавать ее вам на съедение.

— Отлично. А еще у меня есть вопрос. Вернее, два.

— Спрашивайте.

— Во-первых, зачем Венский пригласил в проект ксенобиолога? Во-вторых, ради чего вы согласились оторваться от собственной темы?

Он кивнул:

— Отвечаю в том же порядке. Я все-таки в первую очередь биофизик.

— Биофизиков достаточно дома. Зачем выдергивать специалиста из космоса?

— Венский читал мою монографию. Говорит, отдельные проявления феномена схожи с некоторыми процессами, происходящими в Городах циклопов — так, как у меня эти процессы описаны.

— Существует желтая гипотеза, что уайтбол — рука космоса. Как вы к этому относитесь?

Отрепетированная улыбка снова появилась на лице ученого:

— Миша, паранойя — прерогатива политиков и военных. А я — исследователь.

— Я вас как исследователя и спрашиваю.

— Что значит — рука космоса? Земля для циклопов — слишком чуждая среда. У них другие интересы. Может быть, Луна. На худой конец — Марс, хотя и это уже экстрим… Но уж точно не Земля. Вы бы согласились жить на Юпитере? Или в Марианской впадине? Циклопы слишком прагматичны, чтобы тратить усилия на заведомо неподходящие миры. В их распоряжении целый космос подходящих… Вот где-то так, если буквально.

— А не буквально?

— А не буквально — другой разговор. Радикальные научные круги полагают, что циклопы если не предки, то кузены землян. Существенно меньше удалившиеся от прототипа, главным образом — за счет усиления защитных функций колонии. Исходно вся земная биосфера — рука космоса, так с какой стати уайтбол должен быть исключением, разве там биосфера отсутствует?

— Пфф… ответ из серии «все люди — братья по Адаму».

— А вы что хотели от ученого с Ганимеда? Только на Земле в порядке вещей противопоставлять «нашу планету» и «остальную вселенную». Пережиток тех времен, когда солнце, звезды и прочий небосвод вращались вокруг Земли.

— Гипотеза о едином предке появилась еще десять лет назад. Если не раньше. От нее же давно отказались, нет?

— О ней просто перестали говорить. Она непопулярна. Догадываетесь, почему?

— Почему?

— Сами посудите: есть некая раса, для которой перемещаться между звездами — как нам, землянам, в соседний город съездить. Дело нешуточное: у нас, ни много ни мало, оспаривают право считаться венцом творения… А тут еще некий яйцеголовый сукин сын заявляет: сверхраса, по факту — гораздо более ранний эволюционный этап. Это уж вообще беспредел, господа хорошие. Значит, мы не просто не венец, куда хуже: вырожденцы. В лучшем случае тупиковая ветвь. Ну, и с какой стати подобная крамола должна нравиться общественности? Она, общественность, себя весьма уважает. Одно дело — молиться на сверхрасу, другое — обращаться на «вы» к каким-то там слизням с ранней ступени эволюции… И уж тем более, квалифицировать самих себя как неудачный эксперимент.

— Вы действительно считаете всех землян тупыми снобами?

— Почему — всех? Только неравнодушных. Для которых человек звучит гордо. Вам вот не безразлично, что вы — тупиковая ветвь?

— Мне как-то истина интереснее, чем статус. И потом… может, мы еще не совсем безнадежно деградировали?

— Может. Мне тоже хрупкая надежда симпатичнее, чем прочный пессимизм. Но даже прочный пессимизм лучше статусной глупости. Искренне жаль, что в моем родном мире такой высокий процент идиотов. С циклопами в этом отношении проще: их проблемы расового статуса волнуют не больше, чем наших кошек… Кстати, вы заметили, что я ответил на ваш второй вопрос?

— Ну да. Корни — общие, отдельные проявления схожи. То есть, вы приехали изучать как бы… боковой побег Города.

Ри кивнул:

— Слишком утрировано, но в целом верно.

— А как Венский относится к идее общего предка?

Ученый пожал плечами:

— Вы должны его лучше знать, чем я. Мне показалось — Венский ни во что не верит, но ничего не отрицает.

— О, да. Академик из породы тех юных натуралистов, которые отрывают тараканам лапки, чтобы посмотреть на результат.

— Если бы он был чистым эмпириком, то не стал бы академиком.

— Не эмпирик, я не о том. Я вот о чем: если у него зародилась какая-нибудь идея, пусть даже бредовая, он костьми ляжет, но проверит ее. Понадобится — будет доказывать, что белое — это черное. И — если не аргументами, то глоткой — свое возьмет.

— Мне импонирует эта его черта. Вам — нет?

— Не знаю. Старик всегда прав, мы уже привыкли.

Я поднялся со стула:

— Спасибо за беседу. До завтра?

— Спокойной ночи, — кивнул Ри.

— Да, еще вопрос, не по теме, — обернулся я на выходе. — Где вы научились так хорошо говорить по-русски?

— На моей станции три четверти населения — русские. Между собой мы ведь тоже общаемся иногда, — улыбнулся биофизик.

Пока шел к своему номеру, совершенно ясно представилось: сейчас лягу — с перепоя начнет кружиться голова. Во рту появится пакостный привкус, потом накатит замогильное настроение, захочется уснуть навсегда. Последняя стадия усталости — когда организм уже плюнул на сон, озлобился и ждет случая покрепче досадить своему владельцу… короче, я не стал отпирать номер, развернулся и пошел к лифту.

Июль и ночью июль. Только ночью он добрее к сердечникам и пьяницам. Стараясь двигаться твердо (поскольку народ на улице еще разгуливал во всю), я отправился в сторону Восточного парка. Не знаю, на каких остатках воли получалось держаться целый вечер. Сейчас этих остатков хватало исключительно на то, чтобы не опуститься на ближайшую лавочку или бордюр. Если такое произойдет, дворники поутру отправят меня в контейнер вместе с окурками… Забрел в парк, прислонился к дереву, ощутил, как маленькие электрические иголочки рассыпаются по коже головы, и оттуда, от затылка, растекается по телу теплая слабость. Главное — глаза не закрывать, а то поведет.

Кусты передо мной шевелились от легкого ветра. Зрение потихоньку адаптировалось к темноте: стали различимы контуры отдельных листьев. Потом контуры размылись, и взгляд утонул в полупрозрачной тени, в глубине зарослей — там, где не было ни веток, ни зелени, ничего. Теперь вместо кустов впереди колыхались стоячие волны реки. И, хотя это не было похоже на ставшие для меня традиционными путешествия (что-то мешало реке течь вверх), чувства все же обострились: невидимое стало видимым, неслышное — слышным, невозможное — возможным. Тело утратило тяжесть и превратилось в пульсирующую субстанцию, для которой трудно подобрать аналог из привычной жизни…

Вдруг — как пронзительный гонг в тишине — ощущение: на меня смотрят. Река тут же превратилась обратно в кустарник, а глаза сами собой сфокусировались на светлой парковой дорожке. Сторожевой инстинкт, или стрессы последних двух дней, или еще что заставили меня замереть на месте. Почему-то было очень важно — не спугнуть…

Он шевельнулся первым. Не сзади, как я думал. Спереди-слева. Я резко развернулся в ту сторону — во всяком случае, показалось, что резко — еще не зная, что собираюсь делать и как понимать происходящее. С чего я вообще решил, что происходящее относится ко мне — трудно сказать, но, похоже, не ошибся: неведомый наблюдатель метнулся вперед, перемахнул через низкую парковую оградку и побежал по тротуару прочь.

Я — за ним.

Что-то было в этой погоне иррациональное: куда, зачем, почему — шут меня знает, но догнать беглеца вдруг стало самым важным делом на свете. Будто если не догоню, придется потом окольными путями искать истину всю жизнь. Какую истину? Спросите чего полегче.

Казалось — не бегу, а лечу. Разумеется, только казалось: в таком состоянии бежать быстро не сможет даже лошадь. Поначалу удалось немного сократить дистанцию, но почти сразу после этой маленькой победы я начал отставать. В каком-то по счету переулке (убей — не вспомню, сколько раз мы сворачивали) почудилось, что беглец исчез. Несколько секунд заминки стали окончательным фиаско: темный силуэт показался уже в метрах пятидесяти от меня.

Еще одна подворотня насквозь, еще одна… на трезвую голову не понять, как удалось пробежать столько. Ощущение тяжести, которое вытянула из меня «стоячая река», до сих пор не вернулось в полной мере, невозможное все еще было возможным, а отскакивающие в сторону прохожие воспринимались как декорации фильма, который смотришь одним глазом…

Вдруг до меня совершенно отчетливо дошло, куда мы бежим. Загадал — и не ошибся: через два поворота показались развалины «Города циклопов». Беглец в три прыжка перескочил улицу, чуть ли не перед мордой автомобиля, пробежал в полутора метрах от милицейской машины, перепрыгнул ограждение и нырнул в «Город».

Я остановился, и тут же меня вырвало прямо на асфальт. В полушаге — стена дома, и это оказалось кстати: возвращенное тело вдруг стало таким тяжелым, что грозило проломить дорожное покрытие и провалиться в тартарары.

Машина продолжала мирно дремать рядом с развалинами. Никакого шевеления в ней не наблюдалось, только две мирных полоски света от фар освещали площадку перед бывшим кабаком. Спят они там, что ли?

Тот же инстинкт, который отправил меня в погоню, теперь недвусмысленно рекомендовал убираться прочь и не тревожить мирный сон блюстителей порядка. Ибо если мой таинственный беглец не найдется (а в том, что он не найдется, я почему-то был почти уверен) мне будет очень трудно обосновать свое присутствие на руинах. Ну что же, хоть какая-то польза от пробежки: теперь, бог даст, усну без тошнотворной прелюдии.

Поймал такси, добрался до гостиницы, поднялся к себе. Разделся (кажется), упал на кровать и отключился. Отключился странно: всю ночь снилось, что заснуть не могу. То ли встать и принять снотворное, то ли не вставать и не принимать… Один раз даже поднялся, но в футляре вместо таблеток почему-то оказалась колония крошечных циклопов на ниточках…

А когда утром раздался звонок в дверь, раздраженно подумал: «Кому там приспичило посреди ночи?..»

Александр и Александра

Звонили настойчиво. Пришлось согласиться, что уже утро. Кое-как встал с постели, потащился открывать.

— Убегаю по нашим делам, — сообщил Вик. — Вот тебе обещанное фото доктора Луневой. Номер в гостинице забронирован. Твоя задача — встретить, накормить, доставить. Прокатить по городу, если захочет.

— Ри поедет со мной, ты не против?

— Отлично, короче — справитесь.

Я машинально сунул фотографию в карман халата, потом подумал — в халате и останется на фиг, долго соображал — а куда положить, чтобы не забыть? Ничего умного в голову не пришло. За неимением умного бросил карточку на стол рядом с мобильником.

Телефон будто дожидался, когда к нему подойдут — разразился бравурным маршем. Пора сменить музыку, блин, задолбала эта гребаная жизнерадостность.

— Доброе утро, — сообщила трубка смутно знакомым голосом. — Савицкий на связи. Михаил Александрович, не могли бы вы заглянуть ко мне в течение дня? Возникла необходимость в некоторых уточнениях.

Час от часу не легче.

— В любое время?

— В любое, я буду здесь до ночи.

— Пожалуй, лучше утром… мы управимся за пару часов? У меня в три важная встреча.

— Думаю, быстрее управимся.

— Тогда скоро подъеду.

Чертовски приятно, когда день начинается с визита к ментам.

Посмотрел на себя в зеркало. Опухшая зеленая харя, мешки под глазами. Сколько ж я намедни выжрал? Или это — по совокупности, не только за вчера?

Включил чайник и потащился в ванную.

— Первый вопрос у меня к вам такой: вы настаиваете, что непосредственно перед обрушением кровли услышали подозрительный треск?

Начинается. Вик намедни как в воду глядел.

— Что значит — настаиваю? Вы спросили — я ответил.

— Кроме вас ни один посетитель ничего не слышал.

Я пожал плечами:

— Хотите сказать, этот треск — плод моей фантазии?

— Он определенно плод вашей фантазии, вопрос только — показалось или вы нарочно придумали.

— Не понял?

— И в перекрытии, и в мансарде деревянные материалы отсутствуют. Не могло там ничего трещать, простите уж. Лязг металла очень трудно перепутать со скрипом дерева над головой.

— Да, наверно. Не могу настаивать, что треск действительно был. Но я его слышал. Возможно, галлюцинация. Или трещал не потолок, что-то другое.