Помоги проекту - поделись книгой:
— Темное это дело.
— Ага. И темнее прочего — что такое уайтбол, и причем тут страдающий амнезией бывший студент профессора Венского…
Примерно так я и сформулировал свое недоумение в адрес группы «Уайтбол».
Ответ пришел меньше, чем через двадцать минут, на сей раз — неофициальный:
«Миша, здравствуй. Это Вик Малов. Ты, возможно, меня помнишь: мы учились в одной группе и стажировались вместе на кафедре Венского.
Никакого недоразумения. Проф в курсе твоих проблем и нынешней профессии. Можешь не сомневаться — он каждую кандидатуру тщательно обдумал и все возможные справки навел.
У нас здесь вообще много странного. В частности, очень разношерстная исследовательская группа. Каких специальностей только нет… К примеру, сейчас мы приглашаем сюда психолога. Вроде бы обоснованно: уайтбол — та еще штучка, ты ведь посмотрел интервью. В зоне уайтбол наблюдаются весьма любопытные трансформации сознания у людей, сам попробовал, как-нибудь потом расскажу. Но:
— мы не просто психолога приглашаем. Мы приглашаем психолога с Леты. Специалиста по Чужим.
— а еще ждем биофизика с Ганимеда. Читай — ксенобиолога.
Похоже, проф серьезно уверовал в желтую гипотезу о причастности космических соседей к нашему земному феномену… кто-то из нас — дурак. Объективности ради — наверно, все-таки, я. Старик по факту всегда оказывается прав, хотя в текущий момент создается впечатление, что у него проблемы с головой.
Слухай дальше. У нас в качестве гостя уже третий месяц живет режиссер из Голливуда. Проф пригласил. И еще некоторое количество совершенно сомнительного назначения людей. Ты с твоей утраченной квалификацией — всего лишь дополнительная загадка непостижимого мышления академика Венского, извиняй. К нему самому впору ксенопсихолога приставить.
Надеюсь, я достаточно тебя заинтриговал. Если не посмотрел размер своей зарплаты — загляни: заинтригуешься еще больше.
P.S. «В качестве технического консультанта» — не бери в голову. Это просто зарезервированная вакансия, а чем нужно заниматься — старик тебе на месте объяснит».
Утративший от любопытства стыдливость Шурик уже перевесил башку через мое плечо:
— Шеф! Чего ты теряешь? У тебя же несколько отпусков накопилось. И ехать-то всего пятьсот верст. Я бы, твою мать, поехал, только меня не зовут…
Я бы уже и сам, твою мать, поехал…
— А ты?
— Со мной — порядок.
— Тогда нужно студента какого-нибудь сюда выписывать.
— Да их сейчас на станции туева хуча пасется. Не зима ведь.
— Ага, и начальник там — злой, как собака, из-за телефонов и по жизни…
Помимо любопытства у Шурика имеется свой шкурный интерес сплавить меня хоть на месяц: и.о. начальника партии — чуть ли не единственная махонькая возможность для мужика с отсидкой продвинуться по служебной лестнице. Так оно иногда бывает: все давно быльем поросло — кроме предубеждения. И я, конечно, сволочь буду, если заныкаю этот его шанс…
Надо же. Всего-то пару-тройку часов назад я сетовал, что в жизни ни черта не происходит. Вымаливал у судьбы хоть ломаный грошик. И вот она от щедрот своих отваливает отнюдь не грошик… а не пойми чего. И как-то уж слишком назойливо отваливает.
Я написал Вику короткое отчаянное письмо:
«Ты можешь хотя бы предположить, чем я там буду заниматься?..»
Ответ пришел не менее отчаянный:
«Мишка, елки-палки. Не делай из меня большего идиота, чем я есть. В ответ на глупые вопросы старпер посылает ты прекрасно знаешь куда. Глупым считается любой вопрос, демонстрирующий неспособность вопрошающего читать мысли старого козла.
Вас тут пять штук приглашенных, которых я должен собрать в Среднеросске, посадить в автобус и отвезти на место. За каждого недоставленного мне оторвут башку. А у меня только одна башка.
Миша! В случае крайней неудачи (читай — холостого пробега) транспортные расходы я тебе сам погашу, платят мне достаточно, можно не экономить на таблетках от головной боли…
Будь человеком, решайся, да?..»
Может, это и впрямь — судьба, что бы оно не значило… Я решился. Отправил начальству заявление о месячном отпуске и запрос на сезонного рабочего.
Была еще надежда, что откажут.
Ответ пришел утром: «Не возражаю».
Через три часа небо заворчало, и на поляну опустился маленький станционный стрекозел. На землю пружинисто соскочили второй пилот Серега и незнакомая голенастая девчонка в камуфляже. Девчонка ловко поймала брошенную сверху коробку, подошла к нам и коротко, по-простецки, представилась:
— Наташа.
Я освободил новобранку от коробки, улыбнулся и сказал вполголоса:
— Поздравляю, Шур. У начальства нынче хорошее настроение.
— Ты, шеф, главное — не забудь, куда собирался, — так же вполголоса ответил Шурик, и, не теряя ни секунды, двинул за Наташей разгружать ящики.
Через двадцать минут, полюбовавшись в окошко на две уменьшающиеся фигурки на поляне, я наклонился к Сереге и, перекрывая стрекозлиный визг, спросил:
— Студентки на станции есть еще?
— Есть, — кивнул он, помолчал и съехидничал:
— Только самая красивая Шурке досталась.
— Некрасивых женщин не бывает.
Парень закатил глаза к потолку:
— Тогда — Нина Александровна.
Представилась кадровичка Нина Александровна: с меня ростом и с голосом, по тембру напоминающим иерихонскую трубу…
— Один-ноль. Это — без меня, пожалуй.
— Тоже хочу в отпуск, — сообщил пилот. — Но у меня — нескоро. Планы есть?
— Есть.
— На море? В столицу?
— В третью столицу.
— Это неинтересно.
— Посмотрим.
…Зеленое море шевелилось внизу. Зеленое море казалось пойманным в силок. Казалось — хочется ему вытянуться в реку и течь вверх. Куда-то к нам, а потом — выше… Я потрогал в кармане шуршащий пакет. Зря я это взял, на самом деле. Придется воздержаться, по крайней мере — первое время. Посмотреть, что день грядущий… Смалодушничал, вообще не нужно было брать. Приспичит — на месте найду, небось, не на северный полюс отправляюсь… ладно, чего теперь.
Когда ж я выбирался отсюда? Дальше станции уж лет семь не вылезал, и на станцию последний раз — три года назад. Тогда не до травы было и не до девчонок…
«— …Ты не виноват.
— Знаю».
Но я еще одно знаю: хоть застрелись — не убедишь себя в том, что ты не господь-бог. И не провидец.
Молния попала в сарай. А в сарае возился Илюшка — сезонник, студент. Антенну какую-то навороченную собирал, Кулибин доморощенный…
В тот день было как вчера: я промок в лесу, развел костер. В пылающей реке барахталась птица с человеческими глазами. А когда вернулся — на поляне орущий стрекозел, носилки и Шурик зеленее травы.
Потом — станционная клиника и идиотская двухчасовая надежда на чудо.
«— …Миша, завтра родители парня приедут. Но тебе необязательно…
— Обязательно».
Три года мы с Шуркой не заводили речь про сезонных рабочих. И вот вчера опять гроза, птица в огненной реке, а сегодня — студентка эта… к черту. Я улетаю и беду с собой уношу…
— Шур, как слышно?
— Плохо. Чего тебе?
— Ты… пригляди там за барышней.
— Что?
— Повнимательней с новой сотрудницей.
— Шеф, кого ты лечишь?..
— До связи.
— Отдыхай спокойно. Все будет в порядке.
Отбой.
Внизу показались игрушечные постройки станции.
«Город циклопов»
Что думает второй пилот Серега — его личное дело, а я люблю Среднеросск. Всегда любил.
В самый первый раз приехал сюда с родителями.
Тогда и я, и город были неприлично молоды: мне только-только исполнилось пять лет, а он едва перевалил за пятьсот тысяч жителей. Сейчас это — громада в несколько миллионов, не считая приезжих. Да и я давно уже не так обаятелен, как во времена неприличной молодости.
Конечно, пятьсот тысяч — ужасно круто по сравнению с масштабами районного городка, в котором мне довелось родиться и вырасти. Но тогда я еще не понимал таких чисел, они ровным счетом ничего не значили. Помню только: стоял у окошка в коридоре, состав шел через парк, примыкающий к вокзалу с запада (про запад я, естественно, тоже еще не знал), а деревья вдоль полотна дразнились разноцветными фонариками — был канун какого-то праздника, Дня города, кажется.
Ехали в купе «домашнего» поезда: мама работала проводницей на линии Москва — Среднеросск. Всего два часа пути (если на электричке — три), но родители почему-то боялись, что и это станет для ребенка слишком тяжелым испытанием. В следующих поездках время пролетало мгновенно — я полюбил стук колес и убегающие назад картинки за окнами. В дороге ты действительно свободен и живешь настоящим. Ничего другого не остается: прошлого уже нет, будущего — еще нет. Непринципиально: идешь, едешь или летишь. Дорога — отсечка. Время между временем. Кто-то внутри тебя подводит итоги и строит планы, но ты не участвуешь в этом, поскольку принадлежишь другой вселенной — той, которая проплывает за окнами, иллюминаторами, или просто неспешно шагает тебе навстречу. Неуловимая другая вселенная, которая не существует и не может существовать в статике. Фигня, что это от тебя зависит. Что можно тормознуть в любой точке пути. Тормознуть-то можно, но тогда это окажется всего лишь еще одна точка обычного мира.
Когда я впервые почувствовал прикосновение параллельной вселенной? Может, в пять лет отроду и почувствовал — глядя на убегающие, синеватые в сумерках, деревья за окном и разноцветные огоньки, разбросанные по стволам и кронам.
Потом был вокзал, такси и такой же как парк вдоль полотна — весь в разноцветных лампочках — Среднеросск. Но я тогда уже клевал носом.
Проснулся утром в квартире родственников, перманентно возбужденных тем, что наконец удалось купить жилье в приличном городе. «Задумайся, Ника, это тебе не ваше Прибрежное!» — то и дело восклицала по поводу и без повода зануда-тетка, мамина сестра. Но фиг с ней, с теткой, это неважно. Важно, что чуть ли не в каждой подворотне работали мини-комплексы аттракционов, по улицам ходили артисты в костюмах персонажей наших и американских мультиков, а по небу летали в огромном количестве надувные шары и дирижабли. Наверно, для взрослых тоже что-то было, но я этого не помню.
Когда произносят «Среднеросск», в памяти возникает дирижабль, висящий в небе среди ворон и надувных шариков.
С тех пор я много раз сюда приезжал. Сначала — с родителями, потом — с друзьями. В целях профориентации и просто оторваться. После школы учился здесь, в Центральном естественно-научном колледже — это было ужасно круто и обеспечивало чуть ли не беспрепятственное поступление в несколько серьезных вузов, включая Московский университет. Только потом оценил, каких денег стоило родителям мое пребывание в этом колледже. Слава богу, не зря: в универе я уже оказался на правах честного умника, а не хорошо финансируемого дегенерата.
Москву я тоже помню, но плохо: тот период моей жизни больше всего пострадал от амнезии. Когда смотрю телевизор или фотографии, узнаю многие места: вот здесь был, и здесь тоже был… но в целом воспоминания о студенческой жизни — стихийно сваленные в кучу разрозненные картинки, серо-черные почему-то. И дело тут, наверно, не в самом городе — хотя он вспоминается мне неуютным и агрессивным, чем-то похожим на огромную космическую окраину со свалкой погасших звезд и погибших планет, кишащую попрошайками и отморозками. И не в университетской жизни — нервной и дерганной по сравнению с учебой в колледже, сухой, взрослой — но не лишенной нормальных студенческих загулов и развлечений.
Дело в Казанском вокзале. В этой массивной, жуткой будке, которую каждое поколение москвичей считает необходимым надстроить еще на пару этажей — бог весть для каких целей. А может, ее этажи сами растут, как годовые кольца у деревьев, кто их знает: Казанский вокзал, по сути своей, какая-то нечистая сила. Вообще он невысокий — даже в моем родном городке есть башни гораздо выше. Просто громоздкий, бестолковый. И — жуткий. Когда мы с приятелем, порядком выпимши, вывалились ночью на платформу и увидели на фоне пасмурного неба здание вокзала, с нас даже хмель слетел — таким инфернальным ужасом повеяло от этого удолбища.
— Ворота в Москву для трех четвертей России, блин… — выдохнул мой друг.
Такой и осталась моя главная ассоциация. С тех пор когда звучит слово «Москва» в памяти возникает эта самая штука. И никакими аргументами никто не докажет мне, что страходолбище Казанской будки лучше серебристого дирижабля. О вкусах не спорят.
Среднеросск взрослел вместе со мной. Оттого, натыкаясь на грязь, стервозность, внешнюю и внутреннюю неустроенность растущего города, я не мог злиться и судить: это было как бы мое зеркало. Таков я сам, и нечего пенять.
Первую столицу я, кажется, тоже полюбил, но — по-другому. То было какое-то болезненное садомазохистское чувство — может, присущее всем провинциалам, а может — мое личное, неважно. Сейчас воспоминания о московской жизни грузят вдвойне: университетский период — время неоправдавшихся надежд. Кладбище. А на кладбище вряд ли захочешь, к примеру, провести отпуск.
В принципе, все это — личные ассоциативные дебри. Среднеросск и Москва для меня — краевые вешки. На зримом, вещественном уровне моя жизнь прошла на территории между Москвой и Среднеросском, на уровне внутреннем — между необъяснимым воздушно-трансцедентным счастьем и гнетущей инфернальной жутью…
Память — вообще довольно забавная штука. До последнего момента был уверен, что Вик Малов — рыжий, длинный, с контактными линзами, не в себе парень, которому пол-универа прочило великое будущее. Оказалось — вовсе нет, тот — Вит Белов, уже несколько лет как осевший во внешнем космосе, на Синильге. А Вик — совсем наоборот: маленький, толстый, чернявый. Такой же Малов, как я — Рабинович. Вечный тамада и душа компании, которого я помнил совсем смутно, поскольку будучи в компании надирался раньше всех. А еще Вик Малов — радио без выключателя: вот это вспомнилось очень быстро.
— Я тебя чуть не кинул, — сообщил он мне сразу после «здрассьте». Совершенно по-свойски, будто только вчера разъехались в разные края. — До последнего момента был уверен, что ты прибываешь на Северный вокзал. Убей — не знаю, почему я так решил. Маразм, должно быть, начинается.
В кафе, куда мы заскочили пообедать, и после — всю дорогу до гостиницы, пока я глазел в окно машины на дико изменившийся за семь лет город, Вик в подробностях рассказывал, кого и как он встречал последние два дня. Прибывших до меня было трое, — слава богу, что не тридцать. Все мои попытки перевести разговор на животрепещущую тему не увенчались успехом: стоило открыть рот, дабы произнести сакраментальное слово «уайтбол», как Вик тут же вспоминал очередную особенность кого-то из приглашенных или какую-нибудь значимую, с его точки зрения, деталь пребывания в городе Среднеросске. Ни слова о конечной цели путешествия, ни слова о феномене, ни слова об экспедиционных буднях. То ли Вика самого напрягает эта тема, то ли боится меня отпугнуть раньше времени.
— Я, наверно, все не по делу болтаю, — спохватился он где-то в середине пути. — Извини, нервное.
И, видимо, тут же решил, что его уже извинили. В том числе — авансом.
— Так вот…
Когда добрались до гостиницы, я уже знал, что Ри (биофизик) — один из соавторов программы коммуникации с Чужими, и сам он — совершеннейший Чужой (с кем поведешься), общаться с этим типом крайне трудно — «фиг знает, что творится у него в голове». Приглашенные геологи — гей-тандем, «имей в виду и постарайся не ляпнуть в их присутствии что-нибудь шовинистское». В отеле «Восточный» — куда мы едем сейчас — имеется бассейн и тренажерный зал, но «туда лучше не ходить — разоришься»; вполне демократичный спорткомплекс — всего в двадцати минутах ходьбы, на окраине парка. А в пределах «Восточного» лучше никакими дополнительными сервисами не пользоваться, потому тамошние хозяева «зажлобились совсем». На эту гостиницу «давно бы забили, но у нас с ними договор на обслуживание еще не закончился»… и так далее.
В конце концов, у меня от обилия информации распухла башка, даже таинственный уайтбол уже не интересовал. В отеле я с радостью отделался от провожатого и отправился в номер приводить себя в порядок.
Вечером перезнакомился с командой. Люди как люди. Геологи — лысый бородатый Серж и курчавый безбородый Юра — не производили впечатления шибко уязвимых, при которых не дай бог чего-нибудь ляпнуть. А насчет биофизика Вик успел накрутить меня настолько, что я уже в тайне ожидал увидеть эдакого мутированного полуслизня, плохо владеющего человеческой речью. В реальности все оказалось не так страшно, хотя в первое время присутствие Ри внушало некоторую неловкость, в особенности его не слишком естественная, будто отрепетированная улыбка. Во всяком случае, ничего экзотичного: обычный старатель научных приисков, каких и на Земле достаточно. С головой ушедший в собственный клондайк, оттого не всегда адекватный. Непонятно, чем его так соблазнил Венский, что Ри соизволил оторваться от своей работы. Несколько раз я пытался спросить, но прихотливое течение общей беседы сворачивало в другое русло: интерес к Чужим явно превалировал над сомнительным уайтболом, о котором, похоже, собравшиеся уже знали все, что им полагалось. Оправдано, в общем-то, сворачивало. Еще не один десяток — а то и сотню — лет Чужие будут вызывать общечеловеческий ажиотаж. Эмоциональная амплитуда колеблется от раболепных воздыханий до чернейшей паранойи. Молимся и боимся. Прекрасно знаем, что от них нужно
…После той моей аварии, десять лет назад, пока я настойчиво собирал утраченную информацию о себе — что-то удавалось выудить из собственной строптивой памяти, а что-то приходилось принимать на веру со слов врачей и родных — так вот, в тот болезненный период Чужие снились мне чуть ли не каждую ночь. Сюжет этих сновидений разнообразием не баловал: либо я нахожусь около поселения космических слизней, либо непосредственно в «муравейнике». Чужие непрерывно общались со мной, но суть общения, по закону сна, полностью ускользала под утро, оставляя ощущение чего-то очень хорошо понятого, но слишком сюрреалистичного, чтобы втиснуть в куцые рациональные рамки дневного сознания. Зато декорации, антураж сновидений помнились удивительно отчетливо. Проснувшись, я не всегда мог понять, где нахожусь на самом деле… Позже, когда я уже переселился на лесную базу, как-то по телевизору передали документальные съемки внутренностей «муравейника». Несмотря на плохое качество изображения многие детали показались мне очень знакомыми.
Тогда, десять лет назад, убитая надежда снова и снова возвращалась ко мне по ночам. И хотя остроты потери я со своей разодранной в клочки памятью не ощущал, сны портили настроение, тяготили и заставляли страдать. Психотерапевт, который мной занимался, устал воевать с этим упертым отчаянием Несбывшегося[1] и посоветовал сменить обстановку. Я сменил — отправился работать в леса: продолжать жить несложившейся судьбой в конце концов стало невыносимо.
Несколько дней мы болтались в Среднеросске, дожидаясь пятую приглашенную — Александру Луневу, психологиню из внешнего космоса. Утром команда расползалась кто куда, вечером собиралась в баре «Городе циклопов», в нескольких остановках от гостиницы. Ничего особенного, на мой взгляд, в этой забегаловке не было — ничего, кроме приватной домашней обстановки. Но ее-то, как раз, создать сложнее, чем умопомрачительный интерьер… Стены «Города» — драпированная голубовато-фиолетовая ткань. Вдоль стен проходит пандус, ведущий наверх, в мансарду. Пол в зале мягкий, стойка по форме напоминает планетарный челнок, а над стойкой висит гигантская кукла — улитка без панциря с одним белесым глазом и огромным фонарем во лбу. Кукла слегка покачивается, постепенно обходя «взглядом» зал справа налево и обратно. Мягкий голубоватый луч от ее фонаря бегает по столикам и стенам… «Похоже на настоящий Город?» — спросили у биофизика. «Более-менее, — ответил ученый на отличном русском. — Только полы все-таки жесткие. В настоящем муравейнике часто приходится на четвереньках ползать, для устойчивости… Ну, и циклоп парящий — конечно, нонсенс. Рожденный ползать летать не может, так, кажется?». — «Может, это сумасшедший циклоп?» Ри юмора не понял[2], ответил серьезно: «Лично я до сих пор не встречал сумасшедшего циклопа. На редкость нормальны». — «Жуть какая, — поморщился Юра (тот, который без бороды). — Может, они еще и водки не пьют?» — «У меня полевой напарник водки не пьет, — сообщил я. — Но он, правда, о двух глазах и — примат». — «Все равно, — твердо сказал Юра. — Разлагающее влияние Чужих — налицо.»
…Прекрасно помню день и даже минуту, когда в жизни случился резкий перелом. Чертово Судьбоносное, дремавшее целых десять лет, бесцеремонно воткнулось в мою реальность, та треснула и раскололась пополам — на до и после. Нетерпеливое ожидание чуда обернулось гнетущим предчувствием неизбежного кошмара…
В тот вечер все было не так. Не успели расположиться — до нашего столика домотался какой-то панкующий урод. Чего хотел — осталось тайной, но приставал ко всем по очереди, обижался на любое слово, предлагал выйти то одному, то другому.
Поделиться книгой: