Опасности диких стран

— Это дикие? — прошептал Роланд Натану.

— Да, индейцы-шавнии, — ответил тот и спокойно прибавил: — они снимут скальпы с тебя и твоих дам, если мы не сумеем обмануть их.

В глазах Роланда появилась решимость, и руки его сжались, как бы приготовившись к борьбе.

— О! — прошептал он. — Их только пятеро, и мы не можем избежать встречи с ними, так как лошади наши измучены, чтобы выдержать побег.

— Ты совершенно прав, друг, — согласился Натан. — Мы не сможем убежать с бедными, испуганными женщинами от этих тварей.

— Да мы и не хотим этого, — сказал Роланд смело. — Эти существа долгие часы преследовали нас, чтобы отнять жизнь, и я знаю только одно средство удержать их, а именно: отплатить им тем же.

— Но, друг мой, есть только одно средство отплатить им: это — вступить с ними в борьбу, — сказал Натан боязливо.

— И я жажду борьбы, — ответил Роланд. — Их только пятеро и все они пешие. Право же, мы должны встретиться с ними, напасть на них и освободить от них лес! Четверо сильных мужчин, защищающих женщин… Это должно принести победу!

— Четверо? — переспросил Натан с видимым смущением. — Не думаешь ли ты, друг, что уговоришь меня вступить в бой? Нет, друг, ты не должен забывать, что я мирный человек.

— Как? — спросил Роланд горячо. — Вы не хотите защищать свою жизнь от этих негодяев до последней возможности? Вы хотите, не сопротивляясь, позволить им искрошить вас томагавком, тогда как вам довольно только нажать курок ружья, чтобы спасти свою жизнь?..

— Друг, я хотел бы скрыться, — сказал Натан, — а если этого нельзя сделать, то я ничего лучшего не придумаю, как позволить умертвить меня.

— Но, — вознегодовал Роланд и схватил руку Натана, — если вы действительно так трусливы или безумны, что не желаете бороться за самого себя, то неужели вы и в самом деле откажетесь сражаться за двух беспомощных девушек? Подумайте, если бы у вас была жена, ребенок, мать, которым бы грозила смерть, неужели вы могли бы спокойно стоять и смотреть на то, как их убивают?

При этих страстных словах молодого человека загорелое лицо Натана стало бледно, как мрамор, и рука его задрожала в руке капитана. Он страшно, дико посмотрел на него и в волнении, сквозь зубы пробормотал ответ:

— Друг, тебе дела нет, как бы я поступил в таком случае. Я человек, как и ты, и у меня, как и у тебя, есть совесть. Если ты хочешь бороться, то борись и имей дело с собственной совестью. Если ты хочешь защищать свою сестру и если у тебя есть призвание к борьбе, делай все, что можешь, своим ружьем, ножом и томагавком! Убивай, поражай, наноси раны — словом, как хочешь. Если ты не испытываешь угрызений совести, то я не стану упрекать тебя. Но что касается меня, то оставь меня в покое. У меня нет ни жены, ни ребенка, и если ты обойдешь весь свет, то нигде не найдешь ни одного человека, который мог бы быть моим другом или родственником.

— Но я спрашиваю вас, что бы вы стали делать, если бы у вас была жена или ребенок?..

— Да нет же у меня ни жены, ни ребенка, — прервал его Натан, вспылив. — Зачем ты говоришь о них, друг? Оставь мертвых в покое, их голос более не достигает моего слуха. Думай о своей собственной крови и делай все, чтобы спасти ее от опасности!

— Я, конечно, стал бы защищаться в том случае, если бы мог рассчитывать на вашу поддержку. Я говорю вам, что чувствую, как кровь закипает во мне, когда я вижу этих крадущихся тварей и думаю о том, с какой целью следуют они за нами по пятам. Я отдал бы целый год жизни за то, чтобы обмануть их и отомстить за себя.

— Ты можешь, по крайней мере, помешать их злому умыслу, если доверяешь людям, которые сопровождают тебя, — сказал Натан. — Конечно, — прибавил он при этом, — мы должны быть готовы к кровавой встрече, потому что эти твари сошли с тропинки и идут на нас.

— Они останавливаются! — воскликнул Роланд, — они оглядываются… они потеряли след… и вот — они идут… Натан, если ты не можешь сражаться, то можешь дать, по крайней мере, хороший совет. Скажи же, что я должен делать?

— Друг, — ответил на это Натан поспешно, — я не в состоянии сказать тебе, что ты должен делать, но то, что сделал бы в этом положении безбожный воинствующий кентуккиец, это я могу сообщить тебе. Он бросился бы в чащу, где спрятал женщин, и притаился за деревом со своими товарищами; а если бы злоумышленные индейцы были настолько безумны, что приблизились бы, он выстрелил бы по ним из трех ружей, напугал бы их этим, а может быть, и уложил бы добрую половину из них на месте, а потом…

— А потом, — вмешался Роланд с жаром, — потом он сел бы на лошадь и прикончил бы остальных мечом или пистолетом.

— Нет, этого бы он не сделал из опасения, что пуля индейца прострелит ему череп, как только он высунет голову из-за дерева, — возразил Натан. — Нет, кентуккиец взял бы свои пистолеты и выстрелил бы из них по индейцам, чтобы они могли подумать, что врагов столько, сколько огнестрельных орудий. И если бы они после такого залпа не обратились в бегство, они были бы самыми безумными существами на свете.

— Право, — воскликнул Роланд, — это хороший совет!.. Я последую ему!

— Совет, друг? — сказал смущенно Натан. — Я не советую, я только рассказываю тебе, что стал бы делать кентуккиец в твоем положении. Кентуккиец не только считает дозволенным, но даже считает своей обязанностью убивать индейцев, где бы он их ни нашел.

— О, если бы только один такой человек был около меня! — вздохнул Роланд. — Но сожаления ничему не помогут — я должен сам делать, что могу!

— Ну, в таком случае, — сказал Натан, — у тебя своя совесть и, если ты хочешь сражаться с индейцами, то я не стану порицать тебя или склонять к не-сопротивлению. Если ты можешь положиться на обоих мужчин, твоих спутников, то сумеешь устроить этим тварям жаркую баню.

— Ах, — сказал Роланд, — вот именно в этом-то мы и слабы. Я опасаюсь, что Пардон Фертиг трус, а старый Цезарь не лучше его. Они будут сражаться только тогда, когда их к этому принудит полное отчаяние.

— Тогда, — сказал с грубоватой досадой в голосе Натан, — тогда с твоей стороны было безумием явиться в лес в таком обществе. Ну, все равно! Я вижу, что ты здесь беспомощен, как дитя, и я с моим Петром должны сделать для тебя все, что сможем. Счастье еще, что ты, по крайней мере, можешь бежать, так как сражаться с индейцами в твоем положении бесполезно, а для твоих бедных дам будет самое лучшее, если ты покинешь эти леса с миром!

Индейцы, за которыми наблюдали оба мужчины, наконец опять нашли потерянный след и сообщили об этом друг другу знаками, не издав при этом ни малейшего звука. Теперь они стали опять приближаться, следуя друг за другом, но направились они к той отдаленной части холма, куда сначала взобрались Роланд и его спутники.

Как только Натан заметил это, он прошептал:

— Теперь спустись к твоим спутникам и, как только увидишь, что я подаю тебе знак, веди их смело через холмы, не мешкая, не то ядовитые твари увидят тебя и тебе несдобровать…

Роланд, видя, что борьба с индейцами при подобных обстоятельствах была бы чистейшей глупостью, быстро повиновался. Возвратившись к спутникам, он сразу же понял, что не ошибся в отношении негра и Фертига: теперь они были в страхе и отчаянии.

— Мы должны бежать, — сказал он Эдите, с презрением взглянув на мужчин. — Еще несколько минут терпения и глубокого молчания! Наше спасение висит на волоске!

Все замерли, а Роланд с нетерпением ждал знака Натана. Наконец тот подал знак, и уже через минуту путешественники находились по ту сторону холма в лесу, предоставив обманутым преследователям гнаться за ними.

— Теперь, — сказал Натан, подходя к Роланду, — теперь, друг, эти твари позади нас. Мы там их и оставим. Но если ты хочешь, чтобы бегство удалось, гони твоих лошадей во весь дух, чтобы достичь переправы засветло. Слушай, друг, ты слышал! — добавил он после короткого молчания, прерванного страшным криком, раздавшимся в лесу, с той стороны холма. — Не говорил ли ты, что натолкнулся в лесу на убитого индейца?

— Да, конечно, мы нашли страшно изуродованный труп с известным знаком Дшиббенёнозе! — ответил Роланд.

— Ну, так я могу сообщить тебе, друг, кое-что утешительное для твоих дам, — сказал Натан. — Эти пятеро индейцев нашли мертвую тварь, и она, несомненно, была одним из разведчиков… Говорят, они в таких случаях всегда отказываются от своих злых намерений, так что нам впредь нечего опасаться их преследования. Следуй же за мной смело, друг! Если я и маленький Петр можем что-либо сделать, то на этот раз с твоими дамами не случится никакой беды.

С этими словами Натан быстро повел путешественников из лесу в лабиринт низкого кустарника и болот по тропинкам, которые, казалось, скорее были проложены волками и медведями, чем людьми. Ночь надвигалась быстро, слышались отдаленные раскаты грома, предвестники грозы. Роланд боялся, как бы Натан не сбился с пути, хотя он и хорошо знал лес. Но настала ночь, а проводник все шагал вперед с такой же уверенностью и с тем же проворством, выказывая полнейшее пренебрежение ко всем опасностям и преградам, встречавшимся в лесу, и доказывая не один раз, что далеко вокруг не было ни одного уголка, которого он не знал бы так хорошо, как карманы своей кожаной одежды.

— Когда я в первый раз пришел в эту страну, — сказал Натан, — построил я себе на этом месте маленькую хижину. Но индейцы сожгли ее, и, если бы маленький Петр вовремя не предупредил меня, я, без сомнения, сам сгорел бы вместе с нею. Не беспокойся нисколько, друг! Я проведу тебя через весь этот тростник и кустарник, и ты не успеешь опомниться, как будешь около переправы и догонишь своих товарищей.

Эти слова успокаивающе подействовали на слушателей. К тому же лес стал редеть. Роланд подъехал ближе к Натану, чтобы расспросить подробнее этого человека о его прошлом. Натан же не проявлял ни малейшей охоты отвечать на его вопросы. Вот только то, что удалось узнать Роланду: как только Натан прибыл в Кентукки, то, подобно другим одиноким переселенцам, построил себе хижину, из которой время от времени злые шавнии выгоняли его, причем при этом он подвергался различным опасностям. Его преследовали, и он должен был уйти дальше в лес, где пробавлялся охотой.

Больше он ничего не хотел рассказывать о своей прежней жизни и так искусно избегал вопросов Роланда, что тот был вынужден прекратить свои попытки.

Тем временем лес стал еще реже: вместо свода из листьев над головами путешественников проглянуло небо, и перед ними лежал глубокий овраг, откуда раздавался глухой шум быстрого потока.

Глава седьмая

РАЗВАЛИНЫ

Рев шумящего потока, делавшийся все сильнее и сильнее по мере того, как Натан с путешественниками приближался к броду, пугал их.

— Не бойтесь, — говорил Натан, заметивший это, — один подкарауливающий шавний гораздо опаснее двадцати таких шумящих лесных ручьев. Переправа хорошая, друг Роланд, а если вода немного и смочит одежду твоей молодой спутницы, то вспомни только, что томагавки скальпирующих дикарей оставляют гораздо более безобразные пятна.

— Замолчите вы, старый чудак! — промолвил Пардон Фертиг. — Я не боюсь воды, потому что подо мною хорошая лошадь, которая плавает, как утка.

— Коли так, то я сяду позади тебя, если ты мне позволишь, — сказал Натан.

Пардон Фертиг не возражал, но только Натан хотел вскочить на лошадь, как маленький Петр начал царапать пятки своему хозяину, слегка повизгивая, как будто старался обратить на себя внимание. По крайней мере, Роланд так понял это. Каково же было его изумление, когда Натан, поспешно вынув ногу из стремени, соскочил на землю и стал оглядываться по сторонам с признаками беспокойства.

— Петр, — сказал он, обращаясь к собаке, — твои глаза не хуже твоего носа. Ты не хочешь, чтобы бедные женщины были убиты!

— Что случилось? — встревоженно спросил Роланд. — Что вы там говорите об убийстве?

— Говори тише и посмотри на противоположный берег реки, — ответил ему Натан. — Разве ты не замечаешь отблесков света между скалами?

— Да, вижу. Это как будто блуждающий огонек.

— Нет, друг, это головня в руках сторожевого шавния! — ответил Натан серьезно. — Посмотри, он раздувает огонь, сейчас будет освещен весь берег.

Слова Натана оправдались. Свет, вначале слабый, все разгорался, пока не разросся в большое пламя, осветившее горы, реку и даже лица путешественников. При этом можно было видеть фигуру человека, который был занят тем, что подбрасывал дрова в огонь. Нельзя было угадать, сколько еще индейцев залегло тут же, в кустах.

Путешественники пришли в крайнее волнение, потому что они убедились в том, что оба брода были захвачены и что последний луч надежды на спасение угас.

Роланд впал в отчаянную ярость, что могло послужить причиной его необдуманных поступков, привести его к ужасным опасностям. Он настаивал на том, чтобы немедленно переправиться на ту сторону, несмотря на индейцев: он рассчитывал, что рев потока заглушит шум, производимый людьми при переправе.

— А если бы они нас даже и заметили, — прибавил он, — то мы угостим их сильным залпом и воспользуемся их смятением, чтобы спастись бегством. Натан, позаботьтесь о женщинах, а вы, Пардон Фертиг и Цезарь, следуйте за мной и делайте то, что буду делать я.

— На самом деле, друг, — сказал Натан спокойно, но с видимым удовольствием, — ты мужественный молодой человек, но человек благоразумный лишь до тех пор, пока не столкнешься с опасностью лесов. Твой план невыполним: нас увидели бы раньше, чем мы достигли бы берега. Конечно, в нас будут стрелять: ты видишь, как огонь освещает воду. И, по правде сказать, я был бы огорчен, если бы бедные женщины были при этом ранены. Нет, нет, мы должны избежать индейцев.

— Но куда мы денемся? — спросил Роланд печально.

— Мы отправимся в безопасное и спокойное место, по крайней мере, для мертвых, — ответил Натан удивительно тихим и дрожащим голосом, опять подводя своих друзей к берегу. — Девять бедных человек спят там последним сном — отец и мать, бабушка и шестеро детей. Да, да, очень немногие решаются проходить ночью мимо несчастных убитых, потому что есть предание, будто они встают в полночь и с жалобными стонами обходят свое прежнее жилище. Но при всем том это хорошее убежище для людей, находящихся в беде. Я и маленький Петр часто спали под развалившейся крышей, не боясь ни привидений, ни индейцев, хотя мы часто слышали под деревьями жалобные звуки. Да, это печальное и убогое место, но оно будет верным убежищем для твоих спутниц до тех пор, пока мы не переправимся через реку.

Эти слова напомнили Роланду историю Асбернов, рассказанную ему полковником Бруце. Люди эти все вместе были убиты индейцами в своих владениях. Поэтому Роланду не очень-то хотелось туда отправляться. Но речь шла о безопасности его сестры и Телии, а потому он, не размышляя более, не стал удерживать своего проводника, а наоборот, поторопил его отправиться к разоренному и одиноко стоявшему строению.

Через несколько минут путешественники снова ехали по берегу и в последний раз оглянулись на брод и на огонь, который так своевременно предостерег их об угрожавшей опасности. Вскоре по заросшей, глухой тропинке достигли они полянки, которая была когда-то обработана и занимала довольно большую площадь. Повсюду виднелись стволы старых деревьев, безжизненные, мрачно поднимавшиеся в темноте к небу и представлявшие печальное зрелище. Глубокое одиночество леса, поздний час, мрачный вид покрытого облаками неба, порывы ветра, проносившиеся по лесу, нараставшая вдруг за ними гробовая тишина, отдаленные раскаты грома, которым вторило эхо в горах, а более всего воспоминание об ужасном убийстве, заставлявшее обходить это страшное место, — все это придавало пейзажу пустынный и мрачный вид.

Когда путешественники въехали на поляну, случилось одно из тех обстоятельств, которые часто наполняют души людей в этих местах ужасом. Ветер смолк, ни один лист не трепетал; воздух, казалось, был неподвижен целую минуту. И вдруг путешественники увидели, как стройный, величественный ствол дерева, склонившись, медленно рассек воздух и упал на землю с ужасным треском. Падение дерева очень напугало женщин. Эдита сочла это событие дурным предзнаменованием. В маленьком Петре и его хозяине оно невольно пробудило грустные воспоминания. Первый, подойдя к дереву, стал его обнюхивать и потихоньку повизгивать, а Натан тотчас сказал, обращаясь к собаке:

— Да, да, Петр, ты хорошо помнишь все, хотя пять лет огромный отрезок времени для твоей маленькой головы. Именно под этим деревом убили они старую бабушку и разбили голову беспомощному ребенку. Это было страшное зрелище, которое потрясало до глубины души.

— Как? — воскликнул Роланд, стоявший рядом с Натаном, когда тот как бы про себя произносил эти слова, — как, вы присутствовали при этом кровопролитии?

— Ах, друг, — это было не первое и не последнее кровопролитие, при котором я вынужден был присутствовать. Я в это время жил в хижине, немного подальше от реки, и эти несчастные Асберны были моими соседями. Они относились ко мне не так, как следовало бы относиться соседям: напротив, смотрели на меня, по причине моей веры, неблагосклонно и часто с насмешкой и недоброжелательством отгоняли меня от своего порога. Несмотря на это, они все-таки иногда пускали меня к себе в дом ради своих маленьких детей, и когда я однажды увидел в лесу следы шайки индейцев и заметил, что они ведут к моему маленькому домику, то я решил, что, пока они поджигают мою хижину, я успею предостеречь Асберна, чтобы он мог бежать со своими детьми и скотом, пока еще есть время, в ближайшую крепость, которая состоит, как вам известно, под начальством полковника Бруце. Так я и поступил. Но они не поверили моему рассказу и осмеяли меня. Уже и тогда многие были недовольны тем, что совесть моя не позволяет мне убивать индейцев, как убивают они. И они не послушались меня и прогнали меня от своего порога. Когда я понял, что эти бедные люди как бы околдованы и сами себя толкают к погибели, я помчался к полковнику Бруце, рассказал ему все и посоветовал тотчас же отправиться с сильным конным отрядом к тому месту, чтобы прогнать индейцев. Но в крепости меня приняли не лучше, а пожалуй, даже хуже, чем у Асбернов. Я пришел в отчаяние и решил уйти в леса и спрятаться и больше не возвращаться к реке, чтобы не видеть убийств. Не мог я присутствовать при убийстве бедных женщин и детей, а помешать этому убийству я был не в состоянии. Все-таки мне пришло в голову, что если индейцы не найдут меня в моей хижине, то спрячутся где-нибудь вблизи, будут ждать моего возвращения и, таким образом, отложат нападение на жилище моего соседа, что дало бы мне время еще раз побывать там и предостеречь его от опасности. Эта мысль так крепко засела у меня в голове, что я собрался и, взяв с собою маленького Петра, побежал сюда. Когда мы пришли на это поле, Петр почуял, что индейцы уже находятся вблизи нас. Ты не знаешь маленького Петра, друг! Он замечательно чутко умеет выследить индейцев. Вот и теперь: слышишь, как он повизгивает и обнюхивает траву? Если бы я не был уверен, что он вспоминает теперь это кровавое место и злодейство, которое когда-то произошло здесь, то по его визгу предположил бы, что где-нибудь поблизости находятся индейцы. Так и тогда: едва я успел спрятаться в маис, который в то время возвышался здесь, как услышал ужасный, пронзительный крик, которым кровожадные существа, окружив дом, будили испуганных жителей… Я не хочу разрывать сердце рассказом о том, что я видел и слышал тогда. Странное было зрелище! Не было заметно никакого движения; даже животные, казалось, находились в оцепенении, дворовая собака спала так крепко, что враги смогли наносить хвороста и сухих листьев в сени и подожгли его раньше, чем кто-либо догадался об опасности. Только тогда, когда пламя стало пробиваться отовсюду, раздался воинственный клич. Проснувшиеся люди увидели вокруг себя только шавниев, скачущих у пламени. Тогда, — продолжал Натан, и голос его дрогнул, и он стал говорить тише, так что только Роланд один мог слышать его, — тогда, друг, мужчины, женщины, дети выскочили из дому, — винтовки стали стрелять, томагавки звенели, ножи блестели, а крики и рев были так ужасны, что сердце леденело, слыша их… О! Ты не знаешь, что приходится видеть тем, кто проводит жизнь в соседстве с владениями индейцев. В то время как они убивали самых сильных, я видел, как самые слабые из них — бабушка с младшим ребенком на руках — бросилась бежать, чтобы спрятаться в маис, но успела добежать вот до этого дерева, которое только что свалилось, как будто хотело напомнить мне о том событии. Я видел, как индеец догнал ее и уложил на месте своим томагавком, потом выхватил ребенка из рук умирающей женщины и раздробил его тем же окровавленным топором…

— А вы, — воскликнул Роланд, грубо схватив рассказчика за ворот, потому что хладнокровие Натана приводило его в ярость, — вы, несчастное создание, вы стояли здесь и дозволили умертвить ребенка!

— Друг, — как всегда кротко отозвался Натан, немного озадаченный неожиданным нападением, — не будьте несправедливым! Если бы мне было так же легко проливать кровь, как и тебе, даже тогда я все-таки никак не мог бы спасти бедного ребенка, потому что у меня не было винтовки, я был безоружен. Я забыл сказать тебе, что полковник Бруце, когда я рассказал ему о дикарях, отнял у меня ружье, назвал меня бабой и прогнал из крепости безоружным. Конечно, он был не прав, забрав у меня оружие, которым я добывал себе пропитание, и тем более был не прав, что это стоило жизни ребенку, потому что, когда я стоял в маисе и видел большого грубого индейца, убивающего ребенка, — я не дал бы ему совершить это кровавое дело, если бы только оружие было у меня в руках, хотя и сам не знаю, что бы я предпринял тогда!

— Я так и думал, — сказал Роланд, отпуская Натана. — Ни одно человеческое существо, даже самая трусливая баба, не могло бы, держа оружие в руках, не употребить его в дело при таких обстоятельствах. Но вы все-таки хоть что-нибудь сделали?

— Друг, я сделал все, что мог тогда сделать. Я выхватил ребенка из рук индейца и бросился бежать, надеясь, что дитя, как бы оно ни было тяжело ранено, может быть еще спасено. Но не успел я отбежать и мили, как ребенок умер у меня на руках. Я с головы до ног был облит кровью. Это было прямым укором для полковника Бруце, который приехал со своими людьми к переправе, чтобы проверить мой рассказ. Когда я ушел из крепости, он не мог успокоиться — а вдруг я сказал правду? И вскоре он убедился, что мой рассказ — сущая правда, потому что в жилище Асбернов он не нашел ничего, кроме трупов и пожарища. Ни один из членов семьи не спасся.

— А отомстили за них? — спросил Роланд мрачно.

— Да, потом из четырнадцати разбойников одиннадцать были убиты еще до рассвета: преследователи настигли их там, где они разложили свои костры. Что касается трех остальных, которым удалось уйти, то о них было известно от пленных, которые возвращались от индейцев. Только одному из них удалось добраться до своих, остальные же погибли, неизвестно как, в лесу. Однако, — заметил вдруг Натан, — маленький Петр беспокоится более обыкновенного. Ему никогда не нравилось это место… Я знавал людей, которые утверждали, что собака чует присутствие духов.

— А по-моему, он чует новую толпу индейцев, а не каких-то духов, — сказал Роланд.

— Очень возможно, — согласился Натан, — что индейцы проходили сегодня по этому полю: лес полон ими и вполне возможно, что некоторые из них пробрались сюда, чтобы посмотреть на эти развалины, где их собратьями была пролита кровь девятерых белых. Наверное, при этом вспомнили и тех индейцев, которые поплатились своей кровью за кровь своих жертв… Нет, друг, у моего Петра, как и у людей, есть свои склонности и свои убеждения, и он с ужасом приближается к этому месту, как и я сам. Потому-то я и бываю здесь только тогда, когда меня к этому вынуждает необходимость. Но если ты беспокоишься, то я войду перед тобой в развалины, которые виднеются на краю обрыва.

— Нет, не нужно, — ответил Роланд, увидев совсем рядом хижину, которую они искали.

Он заметил, что Петр успокоился, и решил сам убедиться, насколько прочны развалины, так как им он собирался вручить судьбу существа, которое любил больше всего на свете.

Убежище представляло собой низкий бревенчатый сруб и стоял он, как казалось, на самом краю обрыва, на дне которого бурно шумела река; хижина разделялась на два флигеля небольшими сенями, но оба были соединены общей крышей.

Как бы мало предосторожности ни выказали строители, судя по постигшей их судьбе, но они все-таки не преминули предпринять некоторые меры предосторожности для своего одинокого жилища и которые были типичными для этих мест: ряд изгородей, которые, может, были возведены неумело, но все-таки в какой-то мере защищали жилище, образовывали два маленьких двора, один спереди, другой сзади, где содержался скот. Здесь же мог поместиться и целый гарнизон в случае нападения. Загородка сзади тянулась до самого берега, который заканчивался обрывом вышиной в 40–50 футов. Здесь никакой частокол не был нужен. Спереди же забор огибал часть открытой поляны. Теперь же строение обрушилось и имело унылый вид. Частокол, в основном спереди, где колья были вытащены дикими, был почти разрушен; правый флигель чернел обгоревшими бревнами. Единственная часть здания, сколько-нибудь уцелевшая, был левый флигель, который состоял только из одной комнаты; он был почти без крыши и вот-вот мог обрушиться. Трудно было представить себе что-либо более унылое и мрачное, чем вид этих развалин, а дикий рев реки внизу, который еще более усиливался тем, что в этом месте вода спадала с крутого обломка скалы, придавал особенную суровость всей этой местности.

Еле-еле Натан уговорил Роланда остаться здесь на несколько часов. Он доказывал ему, что брод, по которому он хотел перебраться через реку, лежит в нескольких милях отсюда. И лишь когда взойдет месяц или разойдутся тучи, а звезды будут освещать им дорогу, можно будет попытаться переправиться; что дорога туда ведет через овраги и болота и что поэтому нигде не сыскать более спокойного места для измученных, усталых девушек и, наконец, что развалины вполне безопасны.

— Право, — заключил он, — я не стал бы советовать что-нибудь опасное. Зачем предоставлять себя случайности, когда есть в лесу хоть один индеец, будь он даже за десять миль от меня? Я же стану караулить с маленьким Петром, пока твоя бедная сестра спит; и если ты и твои двое спутников-мужчин тоже можете не спать, тем лучше.

— Пусть будет так, — согласился Роланд, — пусть оба мои спутника сторожат.

После этого Роланд вошел в развалины с негром и зажег свечу, а потом ввел туда усталую сестру и Телию.

Натан же и Пардон Фертиг отвели тем временем лошадей в овраг, где было вволю травы и воды и откуда они не могли убежать.

Глава восьмая

ОСАДА

Вскоре на развалившемся, давно покинутом очаге разгорелся огонь, и когда он осветил все помещение, путники могли рассмотреть скромную обстановку их пристанища. Хижина слева состояла из одной комнаты, стены которой представляли голые бревна и из щелей уже давно высыпалась замазка. В некоторых местах щели просвечивали насквозь, так что ветру и дождю был открыт широкий доступ. Потолок обрушился под тяжестью изломанной крыши, от которой остался небольшой кусок; пол из толстых досок тоже провалился, так как дерево местами сгнило и смешалось с землей. Окон и дверей не было вовсе; но два отверстия на передней и задней стенках и третье — большего размера, которое вело в коридор, загроможденный теперь обгорелыми бревнами, показывали, где прежде были дверь и окна. Другая половина хижины так развалилась, что нельзя было определить, где что находилось, и войти туда можно было только через заднюю часть здания. Пол тут совсем пришел в негодность и, вероятно, был снесен водой.

Но Роланд недолго смотрел на эту мрачную картину опустошения; посмотрев на Эдиту, он стал настаивать на том, чтобы сестра хорошенько отдохнула и набралась сил. Он стал оглядываться, ища подходящее место для того, чтобы устроить постель из листьев и мха.

— Смотри-ка, — здесь уже есть постель, — воскликнула Эдита, стараясь улыбнуться. Она показала на угол, где лежала куча листьев, таких зеленых и свежих, как будто они недавно были сорваны. — Положительно, Натан не для того пригласил меня в это убежище, чтобы предложить мне плохое помещение или отправить спать без ужина. Посмотри-ка, — прибавила она, заметив под листьями маленький металлический котел; вслед за этим негр нашел еще и другой, и оба они пахли недавно приготовленной едой, — посмотри, Цезарь: где кухонные принадлежности, там, наверное, и кушанье недалеко. Я держу пари, что Натан позаботился о хорошем ужине.

— Может быть, это ужин какого-нибудь лесного жителя, — сказал Роланд, который был несколько удивлен огромным количеством посуды Натана (он не сомневался, что она принадлежала ему) и стал при этом рыться концом винтовки в куче листьев, пока не наткнулся на сумку, полную хлеба.

— Этот Натан престранный человек, — пробормотал он про себя. — Уверял, что давно не бывал в этих развалинах, тогда как очевидно, что он провел здесь прошлую ночь. Кажется, он желает облекать в тайну все свои поступки. Но таковы уж идеи квакерской секты, к которой он принадлежит.

В то время как Роланд и девушки были заняты поисками, проводник сам вошел в комнату. На лице его проявилась озабоченность. Верный Петр, следовавший за ним по пятам, тоже выказывал беспокойство, нюхал воздух, повизгивал и жался к ногам своего хозяина.

— Друзья! — проговорил поспешно Натан. — Петр говорит слишком ясно, чтобы не понять его: несчастье близко, хотя я, глупый и грешный человек, не могу сказать, где именно. Мы должны опять покинуть это место и искать убежища в лесу.

Эдита побледнела. При входе Натана она взяла было весело сумку с хлебом, чтобы подать ее проводнику, но вид и слова Натана заставили ее замолчать, и она остановилась, окаменевшая, безмолвно держа в руке сумку. Как только Натан увидел сумку, он выхватил ее из рук Эдиты, стал с удивлением и даже с беспокойством рассматривать ее и только тогда отвел от нее взгляд, когда маленький Петр, побежавший в угол на кучу листьев, больше прежнего засуетился и стал громче повизгивать. Сумка выпала из рук Натана, когда он увидел блестящий котел, и он стал пристально вглядываться.

— Что случилось?.. Говорите, ради Бога! — просил Роланд, который и сам не на шутку обеспокоился. — Вы пугаетесь собственной посуды?

— Моя посуда?! — воскликнул Натан и всплеснул руками с крайней растерянностью. — Если ты захочешь убить меня, друг, то едва ли ты будешь неправ, потому что я, несчастный, слепой грешник, привел бедных женщин прямо льву в пасть — в убежище и главный лагерь индейцев, которые угрожают твоей жизни. Вставайте же, скорей идем отсюда! Разве вы не слышите, как маленький Петр визжит у входа? Тише, Петр, тише! Поистине, здесь можешь ты, странствующий Натан, проявить свою ловкость! Послушай, не близко ли они? Ты ничего не слышишь!

— Я слышу только крик совы и больше ничего, — ответил Роланд, но не успел продолжить — собака завизжала громче, и Натан воскликнул:

— Идем же, идем! Бери женщин за руку и следуй за мной!

При этих словах Натан выскочил в дверной проем, но его остановил окрик Роланда. Он оглянулся и увидел, что Эдита без чувств лежала на руках молодого человека.

— Я спасу бедное дитя! — воскликнул Натан. — Помоги другой!

Он поднял Эдиту легко, как перышко, и снова поспешил к выходу, но вдруг замер на месте: послышался испуганный крик Цезаря, а за ним дикий, грубый, гортанный смех раздался у входа. Когда Роланд и Натан посмотрели в ту сторону, они увидели огромного нагого индейца с винтовкой в руке, он был страшен, и его улыбка выглядела свирепой.

— Добрый день, брат, — индеец хороший друг!