Жизнь собачья вурдалачья

Мать из Малахитова вышла что надо. Трепетная. Дмитрий Дормидонтович с крысят глаз не спускал. Кормил из пипетки, укутывал ватой, читал сказки Пушкина и пел колыбельные песни.

* * *

Жизнь шла своим чередом. Василий бился над получением препарата, Малахитов кормил детенышей из пипетки. Василий перевернул весь город в поисках какого-то редкого ингредиента, а Малахитов переводил детенышей на более жесткую пищу, варил кашки. Василий тестировал новую порцию лекарства на хомяках, а Малахитов нервничал по поводу шерсти. Не росла шерсть, и все тут! Никакие витамины и наружные средства не помогали. Чего только он не втирал в их голые спинки и не подмешивал в пишу, а крысята по-прежнему оставались гладкими, только кожа у них приобрела насыщенный розовый цвет. Хомяки у Василия дохли один за другим, а крысята делали первые шаги по аквариуму. Василий с ума сходил от неудач, а Малахитов наловчился ставить микроскопические клизмы. Каждый был полностью погружен в свои проблемы, так что когда Василий наконец-то синтезировал препарат, Малахитов этому даже не обрадовался. У него случилось событие по серьезнее — крысята учились летать. Они неловко подскакивали и хлопали непослушными крыльями. Самые бесстрашные добирались до края стола и бросались вниз, кувыркаясь в воздухе. Дмитрий Дормидонтович теперь даже отвернуться от них боялся, а ну как неловко упадут и покалечатся. Он бережно покачивал детенышей вверх — вниз, заставляя крылья подниматься и опускаться в такт движения рук, полагая, что так крылья скорее окрепнут, и привыкнет к нагрузкам вестибулярный аппарат. И когда Вамписолин Клокова был успешно опробован на Малахитове, крысята окончательно поднялись на крыло. Они ловко перепархивали с карниза на шкаф, цеплялись за занавески, рискованно висели на люстре вниз головой и время от времени срывались, падая на пол. Вот тут-то Малахитов совсем извелся, он метался по комнате с ушанкой в руках и причитал.

— Куда! Куда тебя несет! Упадешь, засранец ты этакий! В клетку посажу! И тебя посажу. Всех посажу! Тогда узнаете, почем свобода!

Впрочем, клетка была пустой угрозой, посадить крысят за решетку Малахитов никогда не смог бы. Уж больно они были ласковыми. Налетавшись вдоволь, крысы усаживались к Дмитрию Дормидонтовичу на колени, и дремали, свернувшись калачиком. А уж как умели нежно тереться голыми щеками о руки, только не мурлыкали. Не умели. Да и вообще не издавали никаких звуков. Малахитов уж было решил, что они все поголовно немые, как они вдруг заговорили. Однажды Василий взял одного из детенышей на руки для стандартного осмотра. Перевернул на спину, прощупал живот, проверил зубы, но был как-то подозрительно задумчив. Малахитов заволновался:

— Васенька, ты чего задумал?

— Пора посмотреть, что у них внутри. Сделать срезы, анализы крови, взять образцы ДНК. И неплохо было бы заспиртовать парочку для истории.

— Это еще зачем? — сердце Малахитова сжалось.

— Как зачем? Это ведь уникальный, неизвестный природе вид. А все неизвестное должно быть досконально изучено и описано. У природы не должно быть тайн от человека, верно, Дмитрий Дормидонтович?

— Не верно! Мне плевать на твою науку. Резать никого не дам. Понял? Убийца! Только через мой труп. Хотя ты во имя науки и через родного отца переступишь!

— Да ты что разбуянился, родной отец? — пошел на попятный Василий. — Не хочешь, не будем. Подождем еще немного, понаблюдаем их в стае. Даже интересно, полезет из них твоя кровожадная природа или нет.

— Не полезет. Не волнуйся. Они не звери какие-нибудь.

— Ну да, эти крысы твои дети, а ты им отец родной, — съязвил Клоков.

— Отец родной! Если очень надо, то мы готовы. Мы подумали и решили, что Василий прав. У природы не должно быть тайн.

— А вас вообще не спрашивают! — автоматически вырвалось у Малахитова, и только после до него дошло, что он услышал. Детеныши разговаривали. Как оказалось, они свободно владели языком, безо всяких акцентов и младенческих проявлений. И вопреки версиям мультфильмов, голоса у них отнюдь не были ни писклявыми, ни слабым. Один бас, шесть теноров, два сопрано и три меццо-сопрано. По счастью, они не имели привычки разговаривать одновременно и никогда не повышали голос, а то не миновать бы Малахитову коммунальных разборок с Антониной.

— А что же вы до сих пор молчали? — спросил их как-то Дмитрий Дормидонтович.

— У нас не было нужды говорить, отец.

* * *

Вскоре дети стали задавать Малахитову очень сложные вопросы.

— Кто мы, отец?

— Наверное, вы грызуны, как и ваша мать.

— Крысы? Но мы не похожи на крыс. У нас есть крылья.

— Значит, вы птицы.

— Нет. Мы не птицы. Мы умеем разговаривать и не покрыты перьями.

— Тогда вы люди.

— А почему розовые?

— А люди разные бывают, — выкручивался Малахитов. — Бывают люди белые, и черные, желтые и красные, — и, видя их недоверчивые глаза, решил быть убедительнее. — Зеленые и синие даже есть. И оранжевые… но это нездоровые люди.

— Отец, а откуда берется столько людей?

Малахитов подумал, что это им еще рано знать и предложил традиционный вариант про капусту. Но детеныши двумя точными аргументами поставили его в положение «мат». Тогда Дмитрий Дормидонтович подумал и выдал более «взрослую» версию, религиозную.

— Людей создает бог.

— Какой бог?

— Бог-отец.

— Отец? Значит, нас создал ты?

— В некотором роде…

— А зачем ты создал нас, отец?

О, Господи… Малахитов уже был не рад, что они заговорили. И как им объяснить истинную причину? Для опытов? Лекарства на них испытывать? Дмитрий Дормидонтович попытался вывернуться:

— Как зачем? — сказал он как можно беззаботнее, словно это самый большой пустяк, не стоящий слов. — Чтобы жить.

— А зачем жить?

Малахитов промямлил что-то про счастье, привел цитату про птицу для полета, но пытливые мыши не унимались.

— Вот ты, отец, создавший нас по подобию своему, в чем твое предназначение?

А на это что им сказать? Признаться, что просто жил. Как все. Не задумываясь. Ел и пил, играл и проигрался в прах, спал всякую ночь с новой женщиной и ни разу не женился, спивался и окончательно спился. И считал, что прожил не зря. Что есть что вспомнить, и чего еще надо человеку? Но вот сейчас, глядя в двенадцать пар ясных фиалковых очей, ничего-то и не вспоминается. А хотя, как же нет! Он ведь пел. Он вспомнил, как накатывало на него чувство восторга при виде темной ямы зрительного зала, полной осторожного покашливания и легкого шелеста программок. Вспомнил, как охватывал его трепет от вечной как само искусство дощатой сцены под ногами, как настоящим солнцем грел грудь прожектор и манила нарисованная на заднике Венеция. Как со всех сторон охватывала его музыка, подчиняла себе его дыхание и сердечный ритм, и уже он сам испускал из себя музыку, сильные и гибкие звуки. А как гордился он собой, когда зал взрывался овациями, кричали бис! а женщины вытирали слезы и светились от радости.

— Я пел.

— Так, как поешь нам на ночь?

— Не совсем. Я пел в большом и прекрасном зале. И меня приходили слушать тысячи людей. Они одевали вечерние наряды и галстуки, словно шли на праздник.

— Ты делал праздник?

— Пожалуй, так. Я служил искусству, а это своего рода праздник.

— А мы можем служить искусству? Мы тоже хотим петь.

— Хорошо. Я вас научу.

Из мышат получился прекрасный хор. Они схватывали все налету, моментально запоминали мелодию и текст, а их голоса звучали удивительно слаженно. Начали с простых пионерских песенок из малахитовского детства, довольно быстро перешли к народным и героическим песням, а затем выучили огромное количество романсов и освоили псалмы. Репертуар получился богатый. Теперь вечерами Дмитрий Дормидонтович не только читал детям вслух Пушкина, но и сам мог часами слушать любимые мелодии.

— Малахитов, магнитофон что ли приобрел? — спросила его как-то Антонина, подловив на кухне.

— А… да. Купил вот. Недавно.

— И правильно. Вишь как, пить бросил, и сразу деньги появились. Хоть зажил по-человечески. Только у тебя кассет мало. Все одно и тоже крутишь. Ты купи себе чего-нибудь поэнергичнее. Посовременнее чего-нибудь. Ну, Пугачеву, там. Или Долину.

— А… хорошо. Куплю. Посовременнее… — и уже в спину Антонине тихо добавил. — Идиотка.

А однажды пропал Серафим. Малахитов чуть с ума не сошел, когда, ничего не подозревая, вернулся из магазина с авоськой, полной фруктов, не спеша разулся и обернулся к креслу, в котором жили малыши, тотчас почувствовав, что что-то не так. И точно. Одного не досчитался. Остальные мышата сидели притихшие и на все расспросы, словно сговорившись, твердили, что где Серафим, не знают, и когда он ушел, не видели. Дмитрий Дормидонтович метнулся к окну, но форточка была плотно закрыта на защелку. Значит, улететь на улицу он не мог. Оставались соседи. Дмитрий Дормидонтович бросился к двери и столкнулся с Серафимом.

— Где ты был? Где был, я тебя спрашиваю? Я чуть с ума не сошел? Тебе говорили, никогда не покидать пределы комнаты? И в чем тогда дело?

Как оказалось, Серафим решился выйти в люди. Он вылетел из комнаты, полный благородных устремлений, и застал в коридоре Карла Андреевича, выходящего из туалета. Серафим опустился ему на плечо и проникновенно прочел «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье». Вышедшая в коридор с кастрюлей в руках Антонина впервые в жизни упала в обморок, а Карл Андреевич прослушал стихотворение до конца, не шелохнувшись, с огромным вниманием. После чего Антонина очнулась, и Серафиму пришлось спешно удалиться. Он переждал скандал, притаившись среди шапок на вешалке для верхней одежды, и отправился дальше.

Софья Кузьминична отложила вязание и сощурила подслеповатые глаза, пытаясь рассмотреть нечто розовое на комоде. И подивилась, что умершее пять лет назад радио вдруг ожило и приятным баритоном прочло первую главу «Капитанской дочки». Возможно, и вторую главу читали, только Софья Кузьминична задремала и больше ничего не слышала.

А у Клары в тот день было настоящее видение. Она молилась на ночь, и вдруг над ее головой зазвучали церковные песнопения. И, как она позже клялась, вся комната наполнилась запахом чайных роз.

Серафим с того дня затосковал. Дмитрий Дормидонтович узнал в его мятущемся взоре себя самого во время инкубационного периода, когда он сидел сутки напролет уставясь в одну точку, а незнакомые, дикие мысли сводили его с ума. Он понимал, что пора поговорить с повзрослевшим чадом, но в тоже время боялся этого разговора.

— Что стряслось, Серафим? Тебя мучают незнакомые желания? Поделись со мной. Возможно, я знаю, как тебе помочь, — набрался духу Дмитрий Дормидонтович.

— Отец, меня мучают раздумья. О судьбах. Зачем я здесь? Зачем мы здесь? Неужели, для того, чтобы повторить судьбу своих предков и стать изгоями в этом мире? Ведь мы крысы, не так ли. Но мы чужие среди крыс. Или же мы здесь, чтобы стать игрушкой в чужих руках и прожить жизнь в аквариуме ради потехи капризного ребенка? Неужели наше предназначение в этом, отец?

Дмитрий Дормидонтович никак не ожидал разговора на эту тему и слегка растерялся. Но быстро нашелся.

— Не говори так, Серафим. Вы здесь, чтобы приносить людям радость. Чтобы делать чью-то жизнь краше, облегчить тяготы и скрасить одиночество.

— Тогда позволь нам, отец, пойти к людям. Поведать им все, что мы знаем, отдать им все, что имеем, научить их всему, чему ты нас научил.

— Серафим, это невозможно! Я запрещаю тебе даже думать! Я не пущу. Ты полагаешь, что мир окрашен в голубые тона? Нет, дорогой мой. Мир не так прекрасен, как тебе кажется. Он жесток. Он убивает всех, кто не похож на остальных. Ты погибнешь там, Серафим.

— Я пойду не один, отец. Мы все пойдем. Нас много и вместе мы не так беззащитны, как кажется. Благослови нас отец. Мы должны спасти мир. Иначе нам придется идти без твоего благословения.

Малахитов с грустью понял, что дети выросли, и его отцовские функции на этом заканчиваются. Их не удержишь. Они все для себя уже решили.

* * *

Дмитрий Дормидонтович распахнул окно. Весенний ветер раздул занавески, взъерошил волосы и перелистнул страницы в раскрытой книге. Мыши торжественно выстроились на подоконнике. Малахитов понимал, что нужно сказать нечто важное и соответствующее моменту, но не мог. Горло перехватили слезы. Тогда Дмитрий Дормидонтович отрывисто произнес:

— Я всегда буду ждать вас. Знайте это. А сейчас — летите!

И взмахнул рукой. Мыши поднялись в воздух, словно стая райских розовых птиц. Сделали прощальную петлю в небе и умчались прочь. Малахитов видел, как промелькнули между серых крыш их розовые крылья и затерялись среди голых ветвей и торчащих антенн.

— Я всегда буду ждать вас, — прошептал им вслед Малахитов. — Возвращайтесь. Родные мои. Дети мои.