Помоги проекту - поделись книгой:
Тут Малахитов подхватил штаны и возмутился:
— Ты что это себе позволяешь, сопляк? По какому праву?! Кто, в конце концов из нас извращенец? Ты или я?
— Все! Все, дядя! Спокойно. Не буянь. Не хочешь осмотра — не надо. Но сам прикинь, часто что ли вампиры встречаются. Интересно же, чем они от простых людей отличаются. Тебе разве не интересно было бы?
— Ничего интересного не нахожу, — буркнул Малахитов, натягивая майку. — Ничем не отличаются.
— Ну, да! А как же зеркала?
— Как, как! Сам видишь, что никак.
— А клыки?
— Чушь! Голливудские побасенки.
— А серебряные кресты и святая вода?
— Туфта клириканская.
— Осиновые колья?
— Не пробовал.
— А чеснок?
— Вот чеснок не переношу. Тошнит от него очень. Ну, ладно, сынок. Ты меня извини за вторжение. Пойду я. Домой мне надо.
— Куда? — загородил выход парень. — Э, нет, уважаемый, так не годится. Ты сам ко мне вломился, покусать хотел, так что теперь стой спокойно, или я вызываю милицию. Давай-ка, присаживайся на стульчик и рассказывай все по прядку.
Дмитрий Дормидонтович повиновался. И не потому, что испугался угрозы. Подумаешь, милиция! Нет, он давно испытывал острую потребность облегчить душу. А парень оказался на удивление внимательным слушателем, отнесся ко всему без скептических ухмылок. Перебил всего пару раз, расспросив подробно о синемордом, и заинтересовался дневником.
— Дневник принеси мне, дальше его я вести буду. А ты молодец, папаша. Не паникер и не сволочь, — подвел итог студент. — И тебе крупно повезло, что ко мне попал. Я тебя не сдам и помочь попробую. Есть кое-какие соображения. Твое участие, конечно, потребуется. И сразу предупреждаю, процесс будет долгим, утомительным и затратным. Ну, и, сам понимаешь, никаких гарантий дать не могу. Ах, да. Будем знакомы. Василий Клоков. По поводу фамилии шутить не советую. Да! Погоди минутку.
Василий выскочил за дверь и вернулся, держа в руке пластиковую баночку с зеленой этикеткой. Вытряхнул на ладонь одну бурую пилюлю, похожую на кусочек обточенного гранита.
— На вот, закинься. Это гербалайф. Растительная жизнь, по-русски говоря. Моя матушка на нем уже полгода торчит. Говорит, что кроме этих пилюлек можно больше ничего не есть. Значит, это то, что нужно измученному вампирскому организму. Слушай, а летать тоже не можешь?
— Тьфу! Дурак ты, студент! Тут бы ноги с голода не протянуть, а ты — летать…
Дмитрий Дормидонтович никогда не причислял себя к везучим людям. Он не выигрывал в лотерею, не находил на улице полных кошельков и никогда не получал наследства. Но на этот раз ему повезло. Клоков оказался настоящим гением. Он терпеливо возился с Малахитовым, ежедневно брал анализы крови, слюны и кала. Обернутая в газету тетрадочка скоро стала напоминать пухлую медицинскую карту. И самое главное, каждый день Дмитрий Дормидонтович получал «колесико». От «Гербалайфа» он оживал просто на глазах. И всего-то одну в день проглотил и порядок. Ни нервозности, ни слабости, и от голода не трясет. А через неделю Василий показал пробирку с желтоватой жидкостью.
— Смотри, Дормидонтыч, это — твое спасение. Запомни этот день, Дормидонтыч. Он станет переломным в твоей вампирской жизни. Первая проба внутривенная. Держи баян.
— А это не опасно? — засомневался Малахитов, с сомнением глядя на шприц.
— Гарантий не даю, но, вроде, все ништяк. Ну, отец, с богом! Сам вмажешься, или тебе помочь?
— Э, нет, Василий, так не пойдет. Я международную конвекцию знаю, опыты на живых людях во всем мире запрещены и караются законом.
— На людях — да. Но про вампиров там ничего не говорится. Главное, попасть в вену…
— Васенька, а если я помру?
— Не должен. Ты же вампир, значит, если верить имеющимся сведениям, — бессмертен. Рукав засучи повыше. Вот так.
— Так-то оно так, Вась, а почему бы нам его сперва на кроликах не опробовать, а?
— Дормидонтыч, не расстраивай меня. Где я тебе кролика возьму? Их даже тушками лет десять как не продают. И потом, гербалайфом тебя кормить крайне накладно получается. И матушка уже нервничает, потому что каждый день по одной пилюльке не досчитывается. Слышал бы ты, что врать приходится. А она ведь доверчива, как младенец. Думает, что страдает провалами памяти. Тебе мою матушку единственную не жалко?
Василий с профессиональной ловкостью накинул на руку Дмитрия Дормидонтовича резиновый шнур. От холодного прикосновения к коже Малахитов вздрогнул.
— А кот? Кот подойдет? У моей соседки живет превосходный экземпляр, толстый и с виду здоровый.
— Нет, отец. Кот не подойдет. Только кролик. Конечно, идеальный вариант — шимпанзе, на худой конец свинья или крыса сгодились бы. Но надежнее и вернее на тебе пробовать. Сам понимаешь.
Шнур обвился вокруг малахитовского предплечья и затянулся узлом. Василий протер сгиб локтя ваткой и выпустил из шприца тонкую струйку. Дмитрия Дормидонтовича прошиб пот.
— Вась, а вдруг так случиться, что я умру и не воскресну, тебе не меня не жалко будет?
— Жалко. Да не трясись ты! А то в вену не попаду. Надо же, вампир, а такой трусливый. Кому сказать, не поверят.
— Вась, а ведь если я умру и не воскресну, тебе больше не над кем будет опыты ставить, — использовал Малахитов последний козырь. И, как ни странно, успешно. Шприц, уже хищно нацеленный на вздувшийся холмик под кожей, приостановился.
— Вот блин! А ведь верно. Дормидонтыч, прости, дорогой. Я мог бы и сам об этом подумать. Досадно. Ну, что ж. Придется отложить пока. Ну, ты не расстраивайся. Не сегодня, так завтра, но твое спасение уже не за горами. У тебя есть фонарик?
— Был где-то. А для чего?
— В подвал пойдем крыс ловить. И еще сапоги болотные понадобятся. Есть у тебя сапоги болотные?
— Поискать — найду. У соседки попрошу, у нее точно есть для рыбалки. А сапоги-то зачем?
— Там воды по колено, трубы текут, — Василий уже рылся в куче хлама на полу, выискивая фонарик.
В тот день Дмитрий Дормидонтович впервые в жизни посочувствовал крысам. Жизнь у них похуже вампирской будет.
Выловленные в подвале крысы с первого взгляда Дмитрию Дормидонтовичу не понравились. Мерзкие, взъерошенные, хвосты, как плети. И к тому же слишком крупные. Каждая с небольшого кролика размером. Даже непонятно, на каких харчах они в подвале так вымахать смогли. Или, может, они мутанты? Или метисы, смесь, например, с бобрами. Крысы, не мигая, смотрели сквозь стекло, и их бисерные глазки горели такой злобой, что Малахитова мороз по коже продрал.
— Вася, а может их тряпкой накрыть? Чтобы не смотрели.
— Это ничего. Пускай смотрят. Вам надо привыкать друг к другу.
— Это еще зачем?
— Так ведь их еще заразить надо. А это значит, что тебе, дорогой Дмитрий Дормидонтыч, придется их кусать. И не спорь. Других способов наука не знает. А укус это есть оральный контакт. Сродни поцелую. И здесь главная задача, чтобы они тебя взаимно не покусали. А то станешь вдобавок крысиным оборотнем, лечи тебя потом.
Клоков явно издевался, но говорил дело. Никуда не денешься, приручать так приручать. Крысы переехали к Малахитову. Но как налаживать с ними контакт он понимал смутно. Может, Софья Кузьминична знает. Вон как она с голубями ловко договаривается.
— Софья Кузьминична, вы, случайно, не знаете, как диких зверей приручают?
— Известно как, Митенька. Кормом, лаской и добрым словом. Но сперва надо проникнуться к животному любовью и уважением. Животные очень хорошо отношение чувствуют.
— И всего-то?
— Ах, дорогой мой! Это не так мало, как ты полагаешь.
— И что, Софья Кузьминична, любое-прелюбое животное так приручается?
— Безусловно. Во всяком случае, собаки и кошки очень быстро к человеку привыкают да так, что вскоре жить без него не могут.
Малахитов вспомнил, как хищно его подопечные клацают длиннющими зубами, и засомневался. На голубей и кошек они совсем не походили.
— Да нет, так чтобы жить не смогли, пожалуй, мне не надо. Надо, чтобы не кусались. Вот, скажите, Софья Кузьминична, крокодилов что, также приручают?
— Крокодилов? А где ты, Митя, крокодилов взял? Крокодилы в наших широтах не водятся. Но, думаю, что и крокодил не исключение. К любому животному можно подход найти. Дело не хитрое. Главное — любовь. Любовь, Митенька, свершает чудеса. Ты что же, решил собачку подобрать? И правильно. Будет у тебя настоящий друг, который никогда не предаст и слова грубого не скажет. Благое это дело, Митенька. Благое.
Три составляющие методики Софьи Кузьминичны Дмитрий Дормидонтович усвоил: корм, ласка и доброе слово. Осталось применить теорию на практике. Он вернулся к себе и внимательно присмотрелся к крысам. «Крысы, как крысы, — успокаивал он себя. -- Ничего особенного. Маленькие, серенькие. Почти пушистые. Можно сказать, трогательные. Вон как на задние лапки приподнимаются, жрать хотят».
— Сейчас будем обедать, дорогие друзья, — сказал Малахитов как можно дружелюбнее, но крысы в ответ посмотрели так презрительно, что моментально уничтожили всякие зачатки хорошего к ним отношения. Крокодилы, пожалуй, симпатичнее будут. «Может, одной кормежкой обойдется?» — запечалился Дмитрий Дормидонтович, опасливо вытряхивая в аквариум моченую булку.
Скоро стало понятно, что одной кормежкой не обойдется. Крысы с жадностью хватали пищу, на глазах толстели, но стоило Малахитову только приподнять крышку аквариума, как они дружно принимали боксерские стойки и оскаливались. Какая там ласка! Отхватят пальцы. Говорить с ними тоже было как-то неловко. Во-первых, не о чем, а во-вторых, один черт не ответят. Может, им вслух почитать? Надо сказать, что единственными книгами на полке у Малахитова были произведения Пушкина, доставшиеся ему несколько лет назад от Карловичей совершенно даром. Что-то там не то случилось с соседом. Вроде бы Пушкина перечитался и сошел с ума. Но крысам, скорее всего, поэзия не повредит. Вечером Малахитов придвинул к аквариуму кресло и открыл книгу.
— Три девицы под окном пряли поздно вечерком, — начал он как можно задушевнее и покосился на крыс. Крысы тотчас перестали жевать и притихли. Тогда Дмитрий Дормидонтович приободрился и вложил в чтение всю душу и все мастерство. Как-никак его этому три года в театральном училище обучали. Действие захватывало, и Малахитов входил в раж. Голос его то грозно рокотал словесным водопадом, то нежно журчал и звенел от страсти, то верещал фальцетом, изображая комара, то опускался до самых низких нот. А низкая октава у Дмитрия Дормидонтовича было что надо! Вызывала колебания воздуха, сравнимое с небольшой ударной волной. При этом аквариум вибрировал, а у крыс мелко тряслись уши. Наконец, перипетии царя Салтана закончились. Малахитов поднял голову и увидел, что его слушатели потрясенно молчат.
На следующий день крысы прослушали «Сказку о попе и работнике его Балде». Потом о мертвой царевне. А после Малахитов перешел к более серьезным жанрам. «Маленькие трагедии» произвели на крыс наиболее сильное впечатление. После «Каменного гостя» они три часа ничего не ели и явно мучались головной болью, а «Пир во время чумы» вызвал в их глазах слезы. По видимости, что такое чума, они знали не понаслышке. С каждым днем Малахитов проникался к ним сочувствием и симпатией, и крысы, кажется, начали испытывать в его адрес похожие чувства. Они уже не проявляли явной агрессии и, как казалось Малахитову, все чаще смотрели на него благосклонно. Но по-настоящему их сблизил «Евгений Онегин». Дмитрий Дормидонтович и сам любил этот роман больше других произведений Пушкина. И, пожалуй, за всю свою долгую театральную жизнь у него не было столь вдумчивых и интеллигентных зрителей. Они никогда не перебивали, не шумели, выражая свой восторг, и не кричали «Бис!». Сидели тесным кружком, прижавшись друг к другу боками, и слушали, буквально, не дыша. И только одна из них, получившая кличку Арина Родионовна, позволяла себе в эти моменты что-нибудь задумчиво жевать. Дмитрий Дормидонтович читал, наслаждаясь каждой строчкой любимого романа, каждой гениально подобранной рифмой. И в такт его интонациям крысы восторженно посапывали, замирали и трепетно прижимали к груди лапы, словно сентиментальные светские дамы. Хотя, не все они были дамами. Был среди них один самец, здоровенный и взъерошенный крысюк. Малахитов назвал его Дантесом за несносный характер.
— А что, Дормидонтыч, ты, оказывается, прирожденный дрессировщик! Талант! Результаты просто на лицо. Ишь, какие наши крыски стали! Мордастенькие. Упитанные. Посмотреть приятно. С какой начнем? — постучал пальцем по стеклу Василий.
Его деловой подход покоробил Дмитрия Дормидонтовича. Легко сказать, с какой. А как выбрать, если все они как родные стали. Может, Анна Петровна. Она крыса старая, свое уже, как говорится, пожила. Но она совсем ручная стала. Ласковая. И смотрит доверчиво… Нет, это невозможно. Лучше Дантеса сдать. Он мужчина, ему и идти на смерть первому.
— Вот этого бери. Самца.
— Он единственный самец, если не ошибаюсь?
— Единственный.
— В таком случае его надо пока поберечь. Он нам еще пригодится. Давай, вот эту вынимай. Она один черт, квелая какая-то. С нее и начнем, — Василий ткнул пальцем в красавицу Натали, которая накануне переела арахиса и, действительно, выглядела неважнецки.
Малахитов откинул крышку, достал Натали, поцеловал ее украдкой в точеную головку и протянул Василию, пряча слезы.
— Бери.
— А кусать кто будет?
Больше Дмитрий Дормидонтович никогда не увидел Натали. Опыт прошел неудачно.
А Василий в свою очередь никогда не признался Дмитрию Дормидонтовичу, какого страха он от этой Натали натерпелся. Опыт прошел неудачно. Крыса умерла тотчас после инъекции в страшных судорогах. Подумать только! Ведь на ее месте мог бы быть Малахитов. Бр-р-р… Василий отогнал мрачные мысли и распял еще теплый трупик на разделочной доске. Провел препарацию, данные занес в дневник и выбросил крысу в общекоммунальное помойное ведро. Но ночью Натали ожила. До конца своих дней академику Василию Клокову так и не хватит всех накопленных за долгую жизнь знаний, чтобы подобрать этому факту научное объяснение. Останется только признать, что в ту ночь ему просто сказочно повезло. Он засиделся над учебниками допоздна. Назавтра предстоял экзамен по латыни, к которому Василий совершенно не подготовился. Соседи давно спали, не шумели машины за окном, и в комнате стояла почти мертвая тишина, только будильник тикал. И в этой тишине скрип открываемой двери прозвучал зловеще. Василий обернулся. На пороге стояла окровавленная Натали. Ее разрезанные в тазобедренных суставах лапы расползались в разные стороны, что делало ее похожей на неловкую лягушку, а вскрытая черепная коробка поблескивала, словно огромный рубин. Василий почувствовал, как позвоночник его превратился в ледяной столб, и каждый волос на теле встал наэлектризованной иглой. Как зачарованный, он смотрел на нее, не в силах даже пошевелиться.
Натали медленно и неуклюже приближалась, но в этой неуклюжести проглядывалась поступь смерти. Ее длинный хвост оставлял на паркете тонкий кровавый след. Казалось невероятным, что в этом маленьком существе может содержаться так много крови. Присмотревшись, Василий понял, что по полу влачится вовсе не хвост, а выпущенные наружу внутренности. Натали приближалась. И ее намерения не вызывали ни малейших сомнений.
Безусловно, все для Василия могло бы кончиться печально. Но ему повезло. Натали, стремясь добраться до его горла, попыталась вскарабкаться по брошенной на спинке стула одежде, но сорвалась и с чавкающим звуком шмякнулась на пол. Ее растерзанное тело не перенесло удара, все четыре лапы отвалились в разные стороны, а голова отскочила с подломленной шейки, словно мячик для пинг-понга. Только розовые кишки остались висеть на грубой шерсти свитера.
Василий перевел дух и перекрестился. Затем осторожно поднял с пола останки, но исследовать не решился, а проткнул на всякий случай крохотное сердце зубочисткой. И впредь поступал точно также.
А переправил их на тот свет Василий немало. У Дмитрия Дормидонтовича сердце кровью обливалось всякий раз, когда приходилось доставать из аквариума очередную крысу.
— М-да, Дормидонтыч, а крысы у нас почти закончились. Придется в конце недели опять в подвал идти. Если у нас и дальше так дела пойдут, мы весь дом от этой напасти избавим, эффективней СЭСа. А эта чего у тебя отдельно содержится?
— Ее нельзя на опыты, Вась. Беременная она.
— Приплод, значит. Это хорошо. Правда, подрастает долго. Ждать придется.
В тот день Василий загубил двух последних крыс, включая Дантеса. Осталась в запасе только беременная Донна Анна. Василий вытащил ее из банки и осмотрел вздувшийся живот.
— Жаль, ее конечно. Судя по всему, она вот-вот должна разродиться. Но делать нечего, придется ее взять.
— Васенька, пожалей! Не тронь ее, прошу. В этом уже нет ни малейшей нужды, уверяю тебя. Я уже совсем свыкся со своим вампиризмом и не испытываю никаких неудобств. Даже напротив. Смотри!
Дмитрий Дормидонтович лихо подскочил на месте, прошелся колесом, едва не заехав при этом ногой Василию в челюсть, и встал на голову.
— Вуа-ля! И это еще что! Я чувствую такой прилив сил, какого раньше не бывало…
— Это от гербалайфа, — перебил его Василий. — Моя матушка с него тоже колесом крутится. И не могу сказать, что это меня радует. Черт его знает, что туда подмешивают. Так что, Дормидонтыч, кончай выпендриваться. Кусай крысу!
Иногда, очень редко, но все же чудеса случаются. Надо только захотеть. А Малахитов еще ничего в своей жизни не хотел сильнее, и чудо свершилось — Донна Анна выжила. Она исхудала и потеряла лоск, шкурка местами совсем облезла, обнажая розоватую кожицу. Но она двигалась, дышала и смотрела на Дмитрия Дормидонтовича, по-прежнему доверчиво и открыто. И в положенный срок родила двенадцать детенышей. Малахитов прослезился от счастья. Дотошный Василий взвесил каждого крысенка на аптекарских весах и отметил у всех новорожденных странную патологию — две симметричные шишки на позвоночнике возле лопаток. На следующий же день из шишек на спине стали понемногу развиваться перепончатые крылья, и уже через десять дней все они открыли глаза. Не черные бусины, как положено мелким грызунам, а глубокие фиалковые очи. А еще через неделю они осиротели. Дмитрий Дормидонтович не позволил Василию сделать вскрытие и похоронил Донну Анну в Летнем саду, поклявшись на ее могиле заменить детенышам мать.
Поделиться книгой: