— Для раба он слишком большой. Что вы натворили, Гилберт? Вы похитили свободного человека.

— Нет, он может быть внебрачным ребенком какого-нибудь лорда, но не более, — убежденно произнес он. — Если бы в Киркборо прибыл человек благородного происхождения, он бы представился при въезде в замок и бесплатно бы провел ночь здесь, чтобы не ночевать в городе. Даже человек более низкого положения, безземельный рыцарь, искал бы себе более подходящую компанию и пришел бы сюда. Однако он может быть и свободным человеком, но все же не очень важным. Он, вероятнее всего, пилигрим.

— Но вы собираетесь убить его?

Вопрос застал ее сводного брата врасплох, и он огрызнулся:

— Не глупите. Его невозможно оставить в живых, так как если у нас все получится с ребенком, он может предъявить права на него. Никто ему не поверит, но могут поползти слухи, за которые ухватится брат Гудвина.

Значит, если она исполнит все, что хочет Гилберт, кто-то все равно должен будет умереть. Осознание несправедливости всего происходящего вызвало у нее приступ ярости.

— Бог накажет вас, Гилберт, за вашу проклятую жадность, — разгневанно произнесла она тихим голосом, выдергивая свою руку из его руки. Еще больше ее разгневало то, что он, казалось, совершенно не осознавал предосудительности своего поведения, о чем свидетельствовало удивленное выражение его лица. Не в силах больше сдерживаться, она воскликнула:

— Прочь отсюда! Мне не нужна ваша помощь, чтобы изнасиловать этого человека. Лучше пришлите ко мне Милдред. Мне может понадобиться ее помощь, чтобы привести его в чувство. В таком виде от него мало проку.

Так говорить заставили ее гнев и отчаяние, но эти слова, которые она выкрикнула, и услышал Уоррик, так как именно в этот момент он пришел в себя. Но он продолжал лежать с закрытыми глазами, — слишком долго он был воином, чтобы не попытаться изменить ситуацию в свою пользу. Но на этот раз он ничего не выиграл, так как больше не было произнесено ни слова, а через несколько секунд он услышал, как дверь захлопнулась.

Тишина. На какое-то время его оставили в покое, но, похоже, эта злобно кричавшая женщина скоро вернется, если только ее слова… нет, он не может доверять ее словам. Женщины не насилуют. Разве это возможно, ведь это не предусмотрено самой природой. И в любом случае не может быть, чтобы она имела в виду именно его. Тогда это неумная шутка какой-то грубой бабы. Не более того. Но ведь он был совершенно один…

Он открыл глаза и увидел один лишь потолок. Комната была хорошо освещена: по обе стороны от него горели свечи, и он, не двигаясь, мог видеть их пламя. Он повернул голову, стараясь увидеть дверь, но голову пронзила нестерпимая боль. Он закрыл глаза и некоторое время лежал не двигаясь, но даже не шевелясь он понял, что находится в мягкой постели. Во рту у него был кляп. На нем не было никакой одежды — в таком виде его и схватили. Но это его не волновало. Зачем было одевать его, когда он мог сделать это сам, как только пришел бы в себя. Кровать? Все лучше, чем темница, подумал он.

И в этот момент он ощутил наручники на запястьях. Он попытался шевельнуть рукой и услышал звон цепей, а затем почувствовал, как цепь натянулась и заскрежетала на его лодыжке. Боже мой, связан по рукам и ногам, и не веревкой, а цепями!

Если им был нужен выкуп, тогда узнали бы, кто он такой, и рисковали испытать его месть, которая никогда не заставляла себя долго ждать. Воры и разбойники, конечно, хватали всех без разбора, лишь бы чем-то поживиться. Им было все равно, кого взять в плен, рыцаря или купца, леди или торговку рыбой, и если они не получали того, что хотели, расправа — вплоть до самых разных пыток — была скорой.

Однажды он сам захватил укрепленный замок барона-грабителя и содрогнулся от того, что увидел в темнице замка — тела, медленно сжимаемые тяжелыми камнями, обнаженные, с обуглившейся кожей, повешенные за большие пальцы рук, люди, с полусгоревшими ступнями, все, конечно, мертвые, так как мучители просто о них забыли, как только замок был осажден. А ведь он находился не в какой-то жалкой лачуге или охотничьем домике, даже не в гостином дворе, когда его схватили.

Каменные стены означали, что это был укрепленный замок. Значит, это знатный лорд вел себя, как мелкий воришка.

Уоррик снова открыл глаза, решив не обращать внимания на боль в голове, чтобы получше рассмотреть, что из себя представляла его мягкая тюрьма. Он приподнял голову и увидел ее, стоящую в ногах кровати, — и ему подумалось, что он уже умер, так как таким совершенным и прекрасным существом мог быть только ангел небесный.

Глава 7

Ровена все еще смотрела на дверь, которая закрылась за Гилбертом, когда услышала позвякивание цепей и оглянулась на человека, лежавшего на кровати. Глаза его все еще были закрыты, он лежал не шевелясь, но интуитивно она почувствовала, что он пришел в себя. Раньше ей не довелось рассмотреть его поближе, она видела только мужское тело, большое мужское тело. Он лежал навзничь, на спине, подушки под головой не было. Это она видела, стоя в нескольких футах от кровати. Но с такого расстояния она не могла разглядеть его как следует. Потом он приподнял голову, она увидела его глаза, и от его взгляда замерла на месте: она стояла не двигаясь, боясь даже дышать.

Его серые глаза, в которых отразилось удивление, стали серебристыми и излучающими мягкий свет. Несмотря на кляп во рту, который как бы поделил его лицо пополам, она увидела, что лицо его было красивым, с хорошо очерченными чертами и — надменным. Что заставило ее так подумать? Его широкие скулы или орлиный нос? А может быть, квадратная челюсть, которая так выделялась из-за кляпа во рту? Должно быть, она ошибалась.

Надменность — черта характера людей благородного происхождения. Крепостных за надменность секли кнутом по спине до крови.

Но этот мужлан в присутствии дамы не опустил и не отвел глаз. Ну и наглец же он, а может, все еще не мог избавиться от удивления и из-за этого забыл, кто он, и что он, и где его место.

Но почему она так думает? Откуда ему знать, что она знатная дама, если она в одной ночной сорочке и пеньюаре. Но нет, он мог бы догадаться, так как сорочка на ней из тончайшего льна, легкого и почти прозрачного. Ее пеньюар из очень редкого восточного бархата был подарен ей матерью в день четырнадцатилетия, и сшила его ее мать собственными руками.

Тогда, наверное, как и сказал Гилберт, он внебрачный ребенок и явно гордится этим. А какая ей разница, кто он такой? Ей следует быть безразличной — он должен был умереть. Но прежде он должен был лишить ее невинности, вернее, она сама должна была отдаться ему — о Боже! Как же это возможно? Но ведь не может она поступить иначе, когда ее мать…

Ей хотелось сесть на пол и заплакать. Она выросла в атмосфере любви и нежности, все трудности и жестокости жизни ее не касались. А теперь, когда она столкнулась с реальной жизнью, которой совсем не знала, ей было очень тяжело. Она должна была овладеть этим мужчиной, то есть, называя вещи своими именами, должна была взять его силой. Но как? Рассердившись, она сказала Гилберту, что не нуждается ни в какой помощи, но ей нужна была помощь, ибо она совсем ничего не знала о том, как женщина становится матерью.

В его глазах больше не было удивления — оно осветилось восхищением. Хорошо ли это? Ну что ж, для него же будет лучше, если он не посчитает ее отвратительной. Она, по крайней мере, была рада и этому. И, слава Богу, что он совсем не похож на ее мужа. Он был молод, хорошо сложен; даже красив, с гладкой кожей, тело у него было крепкое — нет, совсем не такой, как ее муж. Даже серый цвет его глаз и светлые волосы были другого оттенка, не такого, как у Лайонза: глаза были светлее, волосы — темнее.

У нее было очень странное чувство, что она может читать его мысли по глазам, так как ей показалось, что она сейчас увидела в них вопрос. Ему уже сказали, зачем он здесь?

Нет, похоже, что нет, ведь он был без сознания и пришел в себя только что. И не стал бы Гилберт беспокоиться, чтоб сообщить ему, ведь этому человеку предстояло лишь лежать здесь и принимать всё, что бы с ним ни делали. Гилберт проинструктировал только ее, так как именно она будет делать то, что следовало делать в этой ситуации. Но в глазах его стоял вопрос…

И ответить на него предстояло ей, а она даже не могла заверить его в том, что его отпустят, когда все будет кончено. Она опять почувствовала приступ гнева, на этот раз исключительно из жалости к нему. Он ничего не сделал, чтобы заслужить такое. Он лишь случайно попал в ловушку для осуществления чудовищных планов. Она воспользуется его семенем, а Гилберт после этого лишит его жизни. Ну нет, такого она допустить не может. Она сделает первое, она вынуждена это сделать ради своей матери, но каким-то образом ей надо помешать второму. Как-нибудь, когда придет время, она поможет ему убежать до того, как она сообщит Гилберту, что его семя уже в ее чреве, а поэтому нужды в этом человеке больше нет.

Но она не может сказать ему всего этого. Она не хочет вселять в его душу ложных надежд, а вдруг ей не удастся помочь ему? Она может лишь попытаться. А сейчас ему не надо говорить, что его ждет смерть. Зачем? Пусть думает, что его отпустят.

Опять он взглядом разговаривал с ней, и опять она понимала его. Он опустил глаза и посмотрел на кляп, потом опять поднял на нее взгляд. Он хотел, чтобы она вытащила кляп, и тогда он смог бы говорить с ней. Но этого она не сделает, ибо не уверена, что сможет вынести, когда он будет умолять ее отпустить его; тогда ее вина перед ним будет еще больше. Она и так прекрасно знала, что то, что она должна делать — плохо, но какой у нее мог быть выбор? Но слышать его мольбы — нет, этого она не вынесет.

Она отрицательно покачала головой, а он снова опустил голову на матрац и больше не смотрел на нее. Если бы она не знала ситуации, она бы подумала: ей высокомерно дают понять, что в ней больше не нуждаются, раз она отказалась выполнить его желание. Шея у него, вероятно, затекла оттого, что он долго держал голову на весу. Она обошла кровать и подошла к нему с другой стороны, так, чтобы он мог видеть ее не напрягаясь, но теперь он лежал с закрытыми глазами. Он не обращал никакого внимания на то, что она стояла рядом. Или, может быть, он не услышал, как она босиком подошла к нему.

Она остановилась; теперь она могла лучше разглядеть его. Его крупное тело заняло всю постель. Она подумала, что, наверное, он даже выше Гилберта, хотя сказать это наверняка она не могла, но совершенно очевидно, он был шире в груди.

Руки его были длинные и мускулистые. Плечи, шея и грудь тоже были хорошо развиты, а золотистая от загара кожа была гладкой, без единой морщины.

Каким бы трудом он ни зарабатывал себе на жизнь, ясно, что работал он много. Может, он дровосек. В поместье ее отца один дровосек был сильнее любого рыцаря.

Она поняла, что смотрит на него, не спуская глаз, но ничего не могла с собой поделать. Он был сильным, очень сильным, и она в душе была даже, в конце концов, благодарна Гилберту, что мужчину привязали, но потом устыдилась этой своей мысли. Но этот человек голыми руками мог в два счета разделаться с ней, и для нее же было лучше, что эти руки не могли до нее дотянуться.

— Извините, — начала она, сама удивляясь, почему она говорит шепотом, когда в комнате, кроме них, никого нет. — Будет лучше, если я не услышу, что вы можете сказать, но я могу вам рассказать, почему я здесь.

Он опять открыл глаза, слегка повернул голову так, что мог смотреть на нее. Теперь в глазах не было вопроса, ни тени любопытства. Терпение, поняла она, — вот что они выражали. Он рассчитывал получить исчерпывающие ответы на все свои вопросы, но она не была до такой степени смелой. Она сообщит ему только то, что совершенно необходимо, и не более того.

Но теперь, когда настало время приступить к объяснению, она почувствовала, как жар прилил к щекам и шее.

— Я… вы и я… мы… мы должны… мы должны…

Опять у него в глазах возник вопрос, и если бы не кляп во рту, он бы выкрикнул его. Она не могла винить его в том, что он терял терпение, но она не могла произнести этого слова. Ей было слишком стыдно. Она пыталась напомнить себе, что он был всего лишь слуга, а она всегда была доброй, но и твердой со своими слугами. Так ее учила мать. Но он не был похож ни на одного из слуг-мужчин, которыми ей доводилось повелевать. Эта надменность — ее преследовала мысль о том, что он был не просто слугой, и хотя это дела не меняло, она никак не могла от этой мысли избавиться.

И в этот момент она услышала, как кто-то скребется в дверь, и она почувствовала огромное облегчение оттого, что наконец-то пришла Милдред. Она больше не думала о мужчине, лежавшем на кровати, который весь, от макушки до пяток, напрягся, ожидая, когда она доберется до сути дела в своих объяснениях. Но по тому, как она выбежала из комнаты, он понял, что объяснений не последует.

Уоррик рухнул на спину и застонал от безысходности. Будь она проклята. «Мы должны», — что?! Почему она не могла высказать этого? Но затем он заставил себя расслабиться. Он не может винить ее. Она всего лишь хрупкое существо, неземная в своей красоте, и не она же поместила его здесь.

Он не мог придумать никакой причины, по которой она приходила, если только не за тем, чтобы принести ему еду. Но он не увидел никакой пищи, оставленной для него, но, может, она поставила ее на полу. Однако она не вытащила кляп, каким же образом он должен был есть?

Одни вопросы и никаких ответов. Терпение, чего бы там от него ни хотели, скоро все прояснится, и тогда уж он обдумает, как лучше отомстить, ибо все равно, кто приказал схватить его, тот, кто был виноват в его теперешнем положении, должен будет умереть. Таков был его зарок, данный Господу Богу много лет назад, когда душа его страдала и умирала под тяжестью потерь, которые обрушились на него. Тогда он поклялся, что любой, кто когда-либо причинит ему несчастье, не избежит возмездия. И этой клятве он был верен уже в течение шестнадцати долгих лет, половину своей жизни. И этой клятве он останется верен до конца своих дней.

И опять из-за этой девчонки прервался ход его мыслей, и он не стал отгонять ее образ, ибо мысли о ней были гораздо приятнее, чем мрачные размышления. Когда он только увидел ее, воистину он принял ее за ангела с этим ореолом ее золотистых волос вокруг головы на фоне горевших свечей. В белом одеянии, с кудрями соломенного цвета, ниспадавшими до самых бедер.

На ее маленьком лице выделялись синие, как два сапфира, глаза, большие и круглые, способные очаровать, таящие тайны, скрывающие мысли, — пока он не увидел эту искру гнева. Все это вызвало в нем гораздо больше любопытства, чем причина, по которой он находился здесь. У него даже возникло нелепое желание стать защитником этого ангела, разрушить или совсем уничтожить все, что беспокоило ее. Он хотел спросить, что вызвало ее гнев. Он пытался заставить ее вытащить у него изо рта кляп. Ее отказ удивил его, потом он почувствовал раздражение, и из-за этого раздражения он повел себя как обидевшийся ребенок и даже больше не взглянул на нее. Теперь он размышлял о том, что он в это время чувствовал, и сам себе удивлялся. По правде говоря, женщина произвела на него странное впечатление.

Но он не мог долго притворяться, что не замечает ее. На самом деле ему нравилось смотреть на нее, это было приятно, а ее намерение рассказать ему о том, что ему необходимо знать, было достаточным поводом, чтобы снова посмотреть на нее. Он был еще сильнее поражен ее красотой, когда увидел ее вблизи. Ее молочного цвета кожа была безупречна, губы — сочные и манящие, и, к своей досаде, он вдруг почувствовал прилив тепла внизу живота. Он бы расхохотался, если бы не кляп.

Но затем горечь взяла свое, и он задал себе вопрос: а с чего бы это она согласилась, когда он был не более, чем пленник, и не имел при себе кошелька, чтобы одарить ее? Когда он освободится от плена, он найдет способ с ней встретиться. Когда он освободится, он сожжет это место дотла, и тогда ей понадобится другой дом. Он предложит ей свой. У него в голове мелькнула мысль о невесте, которая сейчас ждала его, но это не изменило его решения: он приведет эту женщину в свой дом.

Глава 8

— Теперь ты все знаешь, Милдред, — удрученно сказала Ровена, закончив свой ужасный рассказ о смерти мужа и о встрече с тем, кто должен был его заменить. — И на этот раз Гилберт прямо сказал мне, что, если я не зачну ребенка, он убьет мою мать.

— Да, я не сомневаюсь, что именно это он имел в виду. Он само исчадие ада, именно так. Хорошо еще, что он не изъявил желание при всем этом присутствовать. Ваш супруг так бы и сделал, если бы он отдал вас своему слуге. — Милдред вздохнула и продолжала: — Боюсь, вы должны будете пройти через это.

Ровена в отчаянии заломила руки.

— Я знаю, но — как?

Милдред сверкнула глазами, потом быстро зажмурилась и снова открыла глаза, в них появилось выражение омерзения к самой себе.

— Я так глупа, да, да, глупа. Откуда мне знать — как? Ваш супруг овладел бы вами, и вам ничего не пришлось бы делать, только лежать. А теперь вам надо будет делать все на свой страх и риск, ведь этот парень с кляпом во рту не может даже сказать вам, что делать. И он, вы говорите, лежит на спине?

— Да, на спине, и я не думаю, что он вообще может двигаться: цепи слишком натянуты.

Милдред опять вздохнула.

— Я пытаюсь представить себе все это — мне никогда не приходилось оседлать верхом мужчину, вы понимаете, это противоестественно.

— Гилберт, должно быть, думает, что это будет нетрудно, если оставил его привязанным.

— Но я не сказала, что вообще ничего нельзя сделать, — проворчала Милдред. Было видно, что ей неприятно об этом говорить.

На такую тему можно говорить с прислугой на кухне, но не с леди. Милдред покраснела, а лицо Ровены, наоборот, стало бледным. Но этот подлый д’Амбрей безусловно вернется к рассвету, чтобы воочию убедиться, что дело сделано, так что выхода не было.

— Ну да ладно, сейчас все скажу, — продолжала она. — И я буду рассказывать прямо, называя все своими именами, чтобы поскорее покончить с этим. Вы должны сесть на него верхом и сделать так, чтобы корень его мужской силы оказался у вас внутри, и после этого делать такие движения, как будто вы едете верхом. Сначала будет больно, пока не разорвется девственная плева, потом боль утихнет. Просто представьте себя верхом на своей лошади, когда вы едете легким галопом. Вы слегка подскакиваете — не надо, не краснейте, — вы, скорее всего, приспособитесь к этому методу, как только окажетесь на нем верхом. Помните одно: чтобы его корень смог произвести семя, вы должны все время делать движения вверх-вниз, если сам он этого сделать не сможет. Ничего не выйдет, если просто сидеть верхом. Как вы думаете, теперь вы сможете все это сделать? Или нужны еще пояснения?

— Нет, я… нет.

Милдред крепко обняла ее.

— Смотрите на это как на любую другую вашу работу по дому, любимая вы моя. Я бы дала вам другой — более простой совет, не будь он незнакомцем сейчас и не останься он им дальше. Но помните это: он только незнакомец и вы никогда его больше не увидите, так что он не стоит всех ваших волнений.

Но он все же приводит ее в смятение, подумала Ровена, когда отправилась назад в маленькую комнату напротив, и опять щеки ее обдало жаром. Едва она открыла дверь, он устремил на нее свой взгляд и, не отрываясь, смотрел на нее, пока она подходила к кровати. На этот раз, ничего, кроме любопытства, не отразилось на его лице, и она вдруг не ощутила в себе тех бурных чувств, которые она только что испытывала.

Домашняя обязанность, как любая другая? Прекрасно, сказала она про себя. Выполним же ее.

Она не отрывала глаз от кровати, не желая смотреть на него, пока она объясняла ему эти ужасные вещи.

— Мне надо родить ребенка. И я должна немедленно зачать его. Вас выбрали, чтобы вы помогли мне, потому что у вас такие же, как у моего супруга, глаза и волосы, а ребенок должен быть похожим на него. Поэтому нам придется совокупляться этой ночью и следующей, и еще следующей, пока ваше семя не принесет плодов. Мне это нравится не больше, чем вам, но у меня нет выбора — и у вас тоже.

Он загремел цепями, но она не взглянула в его выразительные глаза. Она поспешно схватила плотную простыню, которой он был накрыт, и отшвырнула ее в конец кровати, откуда она соскользнула на пол. Она не смотрела, как падала простыня. Невольно ее глаза остановились на том, что называли корнем мужской силы. По мере того как она смотрела, глаза ее все больше округлялись. Вот, конечно, было то опасное оружие, о котором она слышала много рассказов. Вот оно лежит неподвижное в лоне золотистых кудрей.

У него из горла вырвался звук, похожий на рычание, она вздрогнула и сразу посмотрела на его лицо. Глаза у него были выразительные, очень выразительные, и теперь они обещали безжалостное возмездие, если она не замолчит. Она отшатнулась, вдруг испугавшись: так много ярости было в его взгляде.

Она такого не ожидала. Большинство мужчин нисколько бы не возражали против ее предложения. У них по всему свету были внебрачные дети, и заиметь еще одного — пустяковое дело! Таково было отношение людей благородного происхождения. Мужчины же низкого происхождения тоже не упускали возможности получить удовольствие — только они не знали, чей был ребенок — их или чей-то еще, — так как они постоянно меняли девиц, с которыми развлекались, — и только если их заставали на месте «преступления», соглашались жениться.

Не думает ли он, что ему придется на ней жениться? Или его не устраивает способ их совокупления? Милдред назвала такой способ противоестественным, может, и он так же думал. Ну что ж, она ничего не могла поделать. Вообще ничего не могла изменить в этой ситуации.

— Мне очень жаль, что вы возражаете, но это ничего не меняет, — с горечью сказала она. — Все равно я должна это сделать. Но я постараюсь побыстрее, чтобы поменьше доставлять вам беспокойства.

Он сверкнул на нее глазами так, как если бы она произнесла несусветную глупость. Она пожалела о том, что легко могла читать его мысли. Ей хотелось бы, чтобы он не усугублял ситуацию. Ну, а с какой стати должен он это делать? Должно быть, он точно так же страдает от такого дурного обращения с ним, как и она. Ну ладно, она не хочет больше на него смотреть. Она добьется того, что нужно, и дело с концом.

Итак, она решилась. Она взобралась на край кровати, но вдруг кровать тряхнуло с такой силой, что она качнулась назад, не удержалась и упала на пол. От падения у нее перехватило дыхание, она уставилась на потолок, стараясь понять, что произошло. И тут она услышала, как перестали звенеть цепи, и, поняв, пришла в неистовство.

Будь же проклят! Она хотела накричать на него, но просто, не сводя с него глаз, поднялась на ноги и произнесла:

— Я все равно добьюсь своего, вам понятно? У меня нет другого выхода!

Она опять взобралась на кровать, на этот раз готовая к тому, что он может сильно снова ударить ногами, но в действительности ей было не по себе. Он опять впал в ярость, и было страшно смотреть, с какой силой он извивался и корчился. Его тело напряглось до предела, казалось, что оно даже увеличилось в размерах. Уже вся кровать подпрыгивала и двигалась по полу. Она опять потеряла равновесие, начала валиться назад, но вовремя сумела податься вперед, в его сторону, и упала не на него, а поперек его живота. Он мгновенно замер. Она испугалась, что, может быть, причинила ему боль, быстро, поднялась и посмотрела вниз, на то место, куда упала. Но его оружие выглядело так же, как раньше, и ей трудно было понять, ударила ли она его своим животом. Но она увидела, что лодыжки у него были в крови. Она посмотрела на его руки, и там тоже на запястьях выступила кровь.

При виде результатов его ярости она произнесла сквозь зубы:

— Вы неразумный человек. Зачем причинять себе боль, ведь это все равно не поможет.

Его ответом было опять рычание. Пока он был все еще недвижим, она быстро обвила ногами его бедра и, оседлав его, бросила на него торжествующий взгляд. Если он попытается взбрыкнуть на этот раз, то это только будет на пользу дела. Но он не стал делать этого. Он просто смотрел на нее полными ненависти глазами.

Никогда в жизни Уоррик не был так зол. Она собиралась похитить у него ребенка, его ребенка! Если ей это удастся, он убьет ее. Нет, это будет слишком быстро. Он заставит ее пройти через все муки ада. Но у нее ничего не получится. То, что она собиралась сделать, с одной стороны, вызвало у него ярость, с другой стороны, он оставался спокойным. Если не принимать во внимание торжествующий взгляд, которым она его одарила, глупая девка даже не понимала этого.

Он наблюдал, как она чуть приподняла край сорочки, обнажив теплый низ живота, и удобнее устроилась на его бедрах. Неестественность ситуации разозлила его больше, чем ее нежелание снять с себя одежду. Хочет украсть его ребенка и при этом не собирается обнажиться. Ну что ж, очень скоро она поймет, что обречена на неудачу. Поэтому, чтобы не поддаться чарам ее слишком прекрасных глаз, он зажмурился.

Он был переполнен яростью, она так и кипела в нем. Его единственным желанием было добраться до нее и избить до бесчувствия за то, что она осмелилась совершить с ним такое! Он вспомнил ее слова о том, что ей не нужно помощников для того, чтобы его изнасиловать, которые он воспринял как шутку. Только за одно это он возненавидел ее. Только за одно это он мог бы убить ее. А она еще собиралась и похитить плоть от его плоти. Одно намерение сделать это предопределило ее судьбу.

Только такая глупая шлюха могла думать, что можно изнасиловать мужчину. Не раскрывала бы она рта и просто предложила бы себя ему, она бы получила то, к чему стремилась.

Его тело немедленно отреагировало бы на подобное приглашение, как это едва не случилось, когда он просто увидел ее. А сейчас ему даже не нужно было бороться с собой, чтобы воспротивиться ее намерению, так как его ослепляющая ярость помогала ему не возбуждаться и не проявлять интереса к ее теплому телу.

Она не просто сидела на нем в ожидании чуда. Он чувствовал прикосновение ее рук, правда, другие женщины так его никогда не ласкали. Но когда он понял, что она пытается ввести его мягкую плоть внутрь своего тела, он от удивления открыл глаза. Она с закрытыми глазами, прикусив нижнюю губу, пыталась сконцентрироваться на своем занятии. Он вздрогнул, когда она оцарапала его ногтями, но понял, что она даже не заметила этого.

Ему было интересно, как долго она будет пытаться совершить невозможное. Надолго ее не хватило. Всхлипнув от отчаяния, она, наконец, не глядя ему в глаза, покинула свое место и почти бегом бросилась из комнаты.

Уоррик почувствовал такое глубокое удовлетворение, что ему захотелось закричать от этого. Так легко расстроить ее планы без всякого усилия с его стороны. Он победил, а она проиграла.

Но она вернулась.

Он не думал, что она это сделает. Лицо ее в этот раз пылало и выражало такую решимость, что у него появились первые признаки обеспокоенности, и он был прав. Она медленно скинула с плеч пеньюар, и он соскользнул на пол. Когда она взялась рукой за подол сорочки, он плотно зажмурил глаза.

Ее тихий голос произнес:

— Вы можете сопротивляться мне, сэр, но у меня есть глубокое убеждение, что вам это не принесет никакой пользы. — Даже если бы он мог, он бы ей не ответил, но ему очень захотелось перерезать глотку тому, кто вдохновил ее попробовать еще раз. Он напряженно прислушивался. Легкое прикосновение ее маленькой руки к его груди подтвердило, что она была рядом.

— Вы должны осознать, что я девственница.

Этого он не мог знать, но ее слова произвели на него желаемый эффект, даже несмотря на то что он ей не поверил. Такой же эффект произвела ее рука, медленно скользнувшая с его груди к животу. Он ожидал, что его ярость отвлечет его, но, вопреки его желанию, он чувствовал некоторое смятение от звуков ее голоса.

— В своем неведении я даже и не знала, что вы были не готовы ко встрече со мной, что необходимо вас как-то к этому подвести. Я даже не знала, что эта ваша мягкая плоть должна увеличиться и стать такой же твердой, как и все остальные ваши мышцы. — Произнеся это, она дотронулась до этого места. — Мне трудно поверить в это, но он уже большой. И все же Милдред уверяет, что это не так. Мне очень хочется самой увидеть это странное превращение.

Знала ли она, что ее слова на него действовали так же, как и ее прикосновения? Будь она проклята на вечные времена вместе со своими советниками! На его лбу выступил пот. Он не поддастся этому соблазну.

— Я должна целовать и ласкать вас везде, даже там. Милдред сказала, что только мертвый не отреагирует на это.

Но он начал реагировать. Его мозг кричал от ярости, но плоть оказалась самым худшим из предателей и действовала самостоятельно, зачарованная ее ласками. Он попытался разорвать оковы, затем, обезумев, попробовал сбросить ее руку. Его поведение не возымело на нее никакого действия, и она продолжала стоять рядом с кроватью, крепко сжимая в руке его плоть. Он затих, поняв, что все его движения только помогали ей.