КУПИП

Он сказал «не знаю» по-русски, «их вайе нихт» — по-немецки, «же не сэ па» — по-французски, «нэсцио» — по-латыни, еще как-то — на одном из тюркских языков и повторил это на 58 других диалектах. Потрясенные корреспонденты отошли в сторону и сбились взволнованной кучкой. За всю их практику это был первый случай, когда профессор Бабер на заданный ему вопрос ответил: «не знаю». Это было удивительно. Это заслуживало особого внимания. На следующий день во всех охранах мира главнейшие газеты вышли со статьями под заголовком: «Бабер не знает».

Профессор Бабер обнялся со всеми членами Купипа по очереди и поднялся в кабину дирижабля. Койкин проводил его до самой двери.

— Бабер! — уговаривал он. — Ну что тебе теперь стоит? Скажи, а?

Но профессор Бабер только развел руками и скрылся в каюте. Через минуту его борода и очки выглянули из круглого окошечка. Он замахал рукой. Послышалась команда:

— Отдать поясные!

Люди стали мало-помалу отпускать веревки. Винты завертелись сильнее. Моторы взревели.

— Профессор! Скажи! Чего уж тут!! — в последний раз гаркнул сквозь их рев капитан Койкин.

Дирижабль отделился от земли и, плавно набирая высоту, описывая огромную дугу, поплыл в сторону Пулковских холмов к знаменитой обсерваторий, к городу Пушкину. Потом к Ленинграду.

— Бабер! Хоть широту бы сказал! — кричал Койкин, размахивая шапкой, но его уже нельзя было услышать оттуда, сверху, с четырехсотметровой высоты…

* * *

Автомобиль с ребятами и Койкиным неистово мчался по ленинградским улицам. Дирижабль неторопливо плыл как раз над ними. Сначала он летел вдоль Пулковского шоссе и Международного проспекта. Потом его путь стал отклоняться понемногу вправо. Как раз над Витебским вокзалом рассыпалась дождем зеленая ракета. Отсюда начинался прямой путь воздушного судна.

Маленький, серебристый, похожий на челнок швейной машины, «Купип-01» плыл теперь в голубой дымке все выше и выше над городом. Тысячи ленинградцев провожали его добродушными улыбками.

— Ага! — говорили они. — Вон купипский дирижабль куда-то полетел. Ну, значит, будет дело.

Дирижабль прошел точно над углом улицы Дзержинского и Фонтанки, пересек проспект 25 Октября как раз у Дома книги с тем глобусом, который был изображен в 5-м номере «Костра», пролетел над серединой бывшего Троицкого моста, самого длинного в городе, как бы разрезал своим путем на две части Ботанический сад на Аптекарском острове… Последним пунктом, с которого за ним еще удалось проследить, был угол захолустных улиц Выборгской стороны у самой станции Ланской — Перфильевой улицы и Железнодорожной.

Миновав это важное место, воздушное судно резко набрало высоту и скоро исчезло где-то там, в стороне Токсова.

Ребята и капитан Койкин вернулись домой. Они развернули план Ленинграда и принялись решать свою задачу. С тех пор прошло уже немало дней, а они все еще не могут решить, куда улетел профессор Бабер. Куда надо плыть на лодке «Рикки-Тикки»? Где назначена встреча обеих частей экспедиции? Просьба к читателям «Костра» — помочь разрешить эту задачу.

Глава IV. „Мама“

Как только «Купип-01» с профессором Бабером на борту скрылся в направлении на Перфильеву и Железнодорожную улицы, капитан Койкин принялся готовиться к отплытию.

— Ну, вы, хитропочтенные… или как он вас там зовет… достоумные, что ли, ребята! Вы думайте! — мрачно подгонял он купиповцев. — Все время думайте, куда он полетел. Приказываю напряженно думать. Но покладая мозгов! Пока чего-нибудь не выдумаете!

В то же время через радио, через детские журналы и газеты достойный капитан обратился ко всем ребятам Советского Союза с просьбой ломать голову над этим сложным вопросом.

В магазинах Ленинграда и Москвы вдруг образовались: очереди за глобусами. То там, то здесь, на улицах и в скверах, можно было видеть ожесточенно спорящих граждан, вертящих так и этак небольшой голубоватый шарик. Случалось, что шоферы резко останавливали машины на полном ходу, впадая во внезапный столбняк. «Куда же, все-таки, он полетел?» шептали они.

Письма с ответами на этот раз поступали в Купип туго.

Правда, пришло их довольно много. Однако в девяти случаях из десяти небрежные и скоропалительные ребята опрометчиво утверждали, будто, пролетев 3330 километров от Ленинграда, Бабер неминуемо опустится на острове Крите. Только там. Нигде иначе. Должно признать — они правильно измерили расстояние. Но Койкин очень сердился:

— На Крит! На Крит! Что, они меня уморить хотят, эти ребята? — кричал он. — На какой там Крит? Я же сам видел, как профессор пихал в чемодан валенки! Валенки, а не тапочки! Какой это, спрашивается, франт будет по Криту разгуливать в валенках? Он на север полетел! Клянусь кнехтом, камбузом и клотиком — на север! Но куда?

Одна милая девочка, Наташа Штамбок из 27-й школы, написала еще проще: «По-моему, Бабер сел на Сенной площади!»

— Гм! — сказал Койкин. — Быть этого не может. Хотя пятнадцать копеек — не расчет. Надо съездить, посмотреть. Кто его знает, Бабера?

Сев на 14-й номер трамвая, он поехал на Сенную, но скоро вернулся и только плюнул.

— Ничего подобного! — зарычал он. — Милиционер говорит — никто там уже года два не садился. Никто! Молчать!

Наконец на секретном совещании наиболее опытных членов Купипа было решено: «Судну «Рикки-Тикки» выйти немедленно в море и, крейсируя в различных направлениях, но в общем придерживаясь северных румбов, дожидаться в открытом море решения вопроса».

Отплытие было назначено на последние числа месяца.

* * *

Дымный осенний рассвет брезжил над мокрыми сваями и серым, как спина бегемота, бетоном Купипской пристани в порту. Клубы тумана, поднимаясь, шевелились у поверхности холодной невской воды. Небольшие волны мягко всхлипывали между сваями. Люся Тузова тоже мягко всхлипывала, но в каюте: капитан Койкин категорически потребовал, чтобы всякие прощания с этими самыми… как их?.. мамами и папами были произведены накануне вечером в общежитии Купипа. Так и было сделано.

Допустив мам и пап в стены общежития, капитан, громко сморкаясь, ушел на добрых три часа из дома.

— Приказываю выплакаться тут! — сурово сказал он. — Чтобы завтра никакого мяуканья у меня на борту не было. Моряк должен быть мужественным! Это кто там идет? Чья-нибудь мама? Ну, я удаляюсь!

Теперь радостный, как белка в колесе, он носился с пристани на лодку «Рикки-Тикки» и обратно. Тут и там он свистел в забавного вида металлическую свистульку.

— Девица, девица! — говорил он, пробегая мимо заплаканной Люси. — Приказываю прекратить! Закрой кингстоны! Сейчас отчаливаем!

Устрицын и Лева Гельман, понятное дело, не хныкали. Какое там! Они то бросались внутрь лодки, как бы проваливаясь в ее многочисленные люки, то выскакивали на низенькую палубу, всюду совали носы, все разглядывали.

— Товарищ Койкин! А вы сами будете командовать лодкой? — спросил Лева, когда капитан появился наверху. — Сами? Как капитан Немо?

Капитан Койкин промычал что-то неразборчивое.

— Нет, дорогой товарищ; Лева, — сказал высокий плечистый человек, выглянувший из люка. — Лодку поведу я. Капитан Койкин у нас будет на это время… прямо адмиралом Койкиным. А, ведь, у каждого адмирала всегда есть свой флаг-капитан… командир адмиральскою судна.

— А он умеет сам править лодкой? — невежливо и опрометчиво спросил Николай Андреевич. Но тут капитан Койкин страшно засвистал в свою дудку.

— Приказываю молчать! — рявкнул он. — Приказываю прекратить бессмысленные вопросы. Умеет! Умеет! Я, может быть, такими лодчонками малого тоннажа вовсе и не желаю править! Может быть, это даже ниже моего достоинства! Умеет! Я все умею, что мне нужно! Иди-ка лучше вниз, Устрицын. Сейчас отплываем! Эй, больше никого на судно не принимать!

Он очень разгорячился. Фуражка его была сдвинута на самый затылок, грудь расстегнута, рукава засучены. Холодный осенний ветер яростно свистал вокруг, но старому морскому и речному волку все было нипочем. Устрицын и Лева с восхищением смотрели на него.

В эту минуту там, на берегу, на пристани, раздался какой-то невнятный шум — гул голосов, топот. Слышно было, как кто-то пробирается к трапу, кого-то не пускают, кто-то спорит.

Капитан Койкин прислушался и тревожно посмотрел на командира купипской лодки.

— Что это еще там?.. — с недоверием спросил он. — Как будто какой-то тетке что-то здесь нужно?.. Гм! Дорогой мой, сходи-ка, выясни.

Но выяснять ничего не пришлось.

Сначала из пристанского помещения выскочил взволнованный служащий.

— Капитан Койкин! — кричал он. — Павел Филиппович! Эй, опустите снова трап!

— За-зачем? — изумился Койкин.

— Тут одна гражданка вас требует. Говорит, что она тоже с вами пойдет в море…

— Гражданка? — охнул Койкин. — Товарищ командир лодки! Ты слышал? Гражданка! С нами в море! Она что, хитроумный ребенок, что ли?

— Никак нет, товарищ Койкин. Она — взрослая. С удостоверением…

— Взрослая? — взревел капитан. — Отдать концы! Эй, там на буксире! Отчаливай!

Дверь на пристани широко отворилась. На пристань выбежала небольшая, но полная женщина, одетая в теплое демисезонное пальто, в маленькую шляпку, в теплые ботики. В одной руке у нее был легкий чемоданчик, в другой — такой мешок, с каким хозяйки ходят на рынок.

— Эй, капитан, не отчаливай! — грозно закричала она высоким голосом. — Ты смотри у меня! Ты вот отчаль, отчаль только, попробуй! Ты знаешь ли еще, кто я такая? Я — мама! Я по предписанию профессора…

Бравый капитан побледнел, как юнга во время первой бури.

— Ма-ма?.. — пролепетал он. — Как, мама? Зачем? Чья мама?

— Чья! — возмущалась маленькая женщина. — А тебе не все ли равно, чья? Мама — и все тут. Не понимаешь, что ли, что это значит? Тебя не касается — чья. Вон у тебя дети без фуфаек на ветру бегают. Чья! Да ты и сам тоже хорош… Ворот расстегнут! Три градуса тепла! Вот я тебе покажу чья! Застегнись, бесстыдные твои глаза! Надень сейчас же кашне на шею.

— Каш..? Каш-не?! — поперхнулся Койкин, и голос его сдал. — Товарищ командир «Рикки-Тикки»… Что же это? — Вдруг взгляд его упал на воду за бортом лодки. Узкое пространство между судном и пристанью с каждой секундой расширялось: концы были отданы, трапы сняты, лодка отчаливала. Глаза капитана Койкина сверкнули.

— Каюк! — рявкнул он во всю силу своих легких. — Кончено! Не могу принять никого. Судно отходит! Вы опоздали, мамочка!

— У меня приказ есть, приказ Бабера! — кричала мама на берегу. — Не смей уплывать, капитан! У вас, небось, там и зубного порошка нет… Иод наверное забыли! Рыбий жир!

— Опоздала, опоздала, опоздала! — торжествовал Койкин. — Давайте, давайте, ребята! Давайте ходу!

Лодка пошла вперед быстрее.

— Мама! Мамочка! — взвизгнули вдруг разом Люся и Устрицын… — Капитан Койкин! Милый капитан! Возьмите ее!

— Не могу! Нет! Не могу! Этого никто не делает. Никаких мам! Она сама виновата! Зачем опоздала. Да что вы-то из себя выходите? Разве это ваша… мама?

— Дядя Койкин… да не все ли равно-о-о! — вдруг взревела Люся… — Зачем вы ее бросили… Она же мама… чья-то… Вон она какая бедненькая… какая миленькая… Вон у нее чемоданы какие… Ма-а-мочка!

Но внизу заработали дизеля, и лодка пошла.

* * *

Прошло часов шесть. Остались сзади вехи морского канала. Мимо проплыл Кронштадт, огромный, низкий, серый и грозный, точно величайший в мире линкор, ставший на глухие якоря на стражу перед замечательным городом Ленина, на подступах к Советской стране.

Койкин успокоился. Потирая руки, ворча что-то себе под нос, он ходил взад и вперед по палубе и курил трубку.

— А ловко-таки я от нее удрал, — доносилось до ребят. — Еще бы! Не на таковского напала! Кто хитрее-то — мама или капитан?

Ребята тоже успокоились. Они мерзли, но с восторгом смотрели с палубы вперед. Носы у них покраснели, руки посинели, однако они держались храбро: экспедиция Купипа! Только Люся все еще вздыхала и рюмила тихонечко там внизу.

— Девица, девица! — мрачно говорил ей от времени до времени Койкин. — Милое ты созданье. Приказываю прекратить!

Было около половины третьего, когда Устрицын оглянулся назад, за корму. Там, далеко в осенней мгле, под неверным, изредка проглядывающим из-за туч солнцем, тянулась белая пенистая полоса — струя от винта лодки «Рикки-Тикки». Над ней, как белые тряпочки, мотались по ветру чайки. Оправа и слева синели низкие берега. А совсем далеко, почти на горизонте, виднелось движущееся белое пятнышко.

— Дядя Койкин! — запищал Устрицын. — Смотрите-ка, что это там такое плывет? — Он схватил огромный купиповский призматический бинокль (всем ребятам было выдано по такому восьмикратному морскому биноклю) и, еле подняв его, вгляделся в даль. — Дядя Койкин, это — катер! Быстроходный торпедный катер!

Койкин тоже поднес к глазам огромную старомодную подзорную трубу. На минуту он застыл неподвижно.

— Смотри, Устрицын! — с восхищением шепнул Лева Гельман, — точь в точь как у Жюля Верна: «труба не могла быть неподвижней и в мраморной руке!»

— Гм, гм! — пробормотал капитан. — Да, это — катер! Значит, там получили какие-нибудь сведения о Бабере… Или хитропочтенные купипские ребята что-нибудь такое написали в «Костер»… Что-нибудь достоумное! Это наш катер, купипский. Скорость хода — 55 узлов… Видишь, как догоняет… Это хорошо!

И на самом деле, маленький катер несся за лодкой полным ходом. Пенные усы, выбиваясь из-под его форштевня, белыми столбами ложились на свинцовую воду. Слышно было, как два сильных мотора с неистовым ревом вращают винт… Даже заплаканная Люся, услыхав этот мощный рев, высунула нос из люка.

Ближе… ближе… Вдруг подзорная труба выпала из ослабевших рук капитана Койкина. Черты его подвижного лица выразили сразу множество пылких чувств: «К… к… клянусь кабестаном, кабельтовым и коком!» только и мог пробормотать он, пятясь к люку. «Вот тебе и на… Что ж это будет-то?»