Помоги проекту - поделись книгой:
Выказав то ли свое недовольство, то ли прекрасное расположение духа, файер на предплечье Зила стравил смрадно-копотное кольцо дыма. Почесав родимое пятно на руке, леший еще раз взглянул на происходящее у ворот – и понял, что именно было не так.
Не слышно смеха. Никто не улыбается и не шутит. И совсем нет пьяных. Даже крестьяне не пьют кисляка, из дыр в бурдюках капая себе на грудь. Все серьезны. Все будто двигаются по заранее оговоренному маршруту, совершая заранее продуманные движения. Но главное – у ворот нет детей! А ведь раньше босоногая детвора клянчила тут монетки. И считалось, что если не дать карапузу медяк, то удачи в делах, по которым явился в город, не будет.
Смоченные водой обмотки прилипли к щекам Зила.
– Ну и какой пароль, дружище? – обратился он к поводырю. – А то охрану я что-то не вижу.
Ратники у ворот отсутствовали вместе со своими алебардами. Заходи кто хочет в столицу. Хоть вор заходи, хоть убийца-насильник, хоть полосатый тайгер. Добро пожаловать, не стесняйтесь, будьте как дома. Зил не удивился бы, если из города сейчас вышел бы отряд полукровок.
Даль обнял за плечи мальчишку, который тут же попытался вырваться, и приставил к его горлу лезвие тесака.
После этого дитя цветов наконец заговорил по делу:
– Вам надо помазаться тонжерром. Можно поверх одежды. Вот здесь, – он указал Далю на пах, – и здесь, – ткнул пальцем в подмышку Зила.
Не пожалев пыльцы, изрядно ей вымаравшись, а еще больше ее рассыпав – наблюдая за ними, мальчик сокрушенно качал головой и заламывал руки, – они покинули укрытие и неспешно двинули к воротам.
Толпа с удивительной ловкостью обтекала их, никто не вставал на пути троицы, телеги сворачивали, парочки быстро-быстро семенили к краю обочины. При этом все что-то говорили, но ни один человек не смотрел на чужаков прямо, Зил никак не мог перехватить хоть чей-то взгляд. Все, кому он заглядывал в лицо, тут же отворачивались или опускали глаза. Его не оставляло ощущение, что все вокруг ненастоящее, что он только что заснул – и видит начало долгого кошмара. Зил взглянул на мальчишку – того окружающее ничуть не волновало, все это было для него в порядке вещей.
Шаг. Еще шаг. Теперь Зил видел, что в десятке мер за распахнутыми воротами в воздухе примерно на уровне головы мужчины среднего роста витала едва различимая бледно-зеленая дымка тонжерра, которую легко можно было принять за обычную пыль.
И тут лешего накрыло.
С ним такое случалось – ни с того ни с сего до рези в животе и чесотки ладоней тянуло сделать что-нибудь шальное, безумное, чему нет никакого объяснения. И это было плохо, очень плохо, но Зил ничего не мог с собой поделать!..
Вместо того чтобы не привлекать внимания, он громко расхохотался и, разведя широко руки, будто собираясь обнять, шагнул к парочке, которую приметил издалека – к красотке с волосами ниже ягодиц и ее невзрачному спутнику с увесистым животом, безнадежно скрывающимся под слишком узкой курткой-плетенкой.
– Зил, ты что, рехнулся?!.. – прошипел ему вслед Даль.
Воспользовавшись заминкой, дитя цветов попыталось сбежать, но Даль схватил его и так прижал к себе, что у мальца захрустели ребра. Враз обмякнув, мальчишка жалобно пискнул, но и только. Резко запахло тиной и розами.
– Дружище, ты завел нас в ловушку? – оставив парочку в покое, Зил подмигнул мальчишке, его еще не отпустил приступ безумия, все вокруг казалось ему смешным.
– Дитя, если что, мы расскажем твоему хозяину, кто любезно согласился сопроводить нас в Мос.
И тут из-за створок ворот к ним метнулись быстрые и проворные твари, похожие на мерзких гигантских змей.
Да это же «корни» Родда! Зилу уже приходилось иметь с ними дело.
Атаковав бесшумно, они мгновенно оплели собой лешего, говорца и их малолетнего пособника. Но если змея душит свою жертву, ломает ей кости, так что из носа плещет алым, по губам течет соленое и жертва сразу теряет сознание из-за резкой боли, то «корни» действовали иначе – к великому облегчению Зила, ведь он не планировал сегодня умереть у ворот Моса.
Зил скосил глаза на «корень», передавивший ему грудь. Колдун постарался, чтобы его рабочие придатки выглядели как древесные корни, даже комья земли к ним прилепил для правдоподобия, но потомственного лешего никак не могла обмануть эта маскировка. Не корни, не растения вообще. Что-то чуждое. Что-то неправильное.
Мальчишку «корни» отпустили сразу же, и он поспешил скрыться в ближайшей улочке. Дальнейшая судьба союзников его мало интересовала. Хорошо, хоть крик не поднял.
Проявив чудеса гибкости – сустав вывернул из суставной сумки? – альбинос освободил правую руку и занес тесак для удара по «корню». И его тут же вознесло мер на пять над землей и перевернуло вниз головой – похоже, ему намекнули, что надо себя хорошо вести, иначе его просто уронят, раскроив башку. Даль оказался понятливым малым – не мешкая, он предпочел вместо себя уронить тесак. Сверкнув лезвием, трофейное оружие аккуратно воткнулось в плотно утоптанный глинозем вперемешку с гравием. После этого «корень» поставил Даля рядом.
От крупных «корней», взявших в плен лешего и говорца, отделились десятки «корешков» тоньше, гибче и чувствительней. Будто корзинками они оплели союзников с головы до ног, и корзинки эти шевелились – то и дело сжимались, а потом ослабляли давление. Зила и Даля будто проверяли на прочность, их могли в любой момент сдавить так, что глаза выскочили бы и кишки наружу вылезли. Не самое приятное ощущение. Однако всему когда-нибудь приходит конец – помяв союзников, «корни» разом ослабили хватку и, оставив их в покое, втянулись за створки ворот.
– Добро пожаловать в Мос! – Даль склонился в шутливом поклоне и заодно выдернул из земли тесак.
– Только после тебя, дружище. – У Зила возникло плохое предчувствие, подкрепленное зудом в пятне-«птице». С трудом сдерживаясь – уж очень хотелось сорвать с себя куртку и впиться в руку ногтями! – он неспешно, как подобает бесстрашному воину, вошел в столицу княжества, захваченную врагом.
Не пройдя и сотни шагов по Мосу, он ослеп – на маске налип плотный слой тонжерра.
Срочно надо было, пока он не врезался в стену или в дерево, не привлекая внимания, – это ж посреди Моса! как тут не привлечь внимание?! – остановиться и осторожно, чтобы не сорвать с себя случайно маску и не наглотаться тонжерра, стереть зеленый налет рукавом куртки. Избавившись от дряни, Зил не увидел рядом союзника.
– Даль, ты где? Где ты, Даль?! – сначала шепотом, а потом громче спросил леший, вертя головой.
И не услышал ответа.
Ночной воздух лип к коже маслянистой гарью и настойчиво совал в глотку смрад раздувшихся на жаре трупов, но особое рыбацкое снадобье, намазанное под носом, сделало пребывание в Щукарях вполне сносным. На реке истошно закричала и захлопала крыльями птица. Над посиделками у свай единственного уцелевшего в поселке дома зависла круглобокая серебристая луна, вместе с тлеющими углями домов вокруг отлично все освещавшая. Рокотом далекой грозы храпел Майдас, его сморили речи матушки Траста. Ларисса делала вид, что спала, но видно было, что ее все жутко раздражает, иначе «во сне» она не скрежетала бы зубами и не хмурила брови.
Почувствовав опасность – что-то в голосе изменилось самую малость, – рыжий здоровяк заставил себя прислушаться к тому, что долго и нудно говорила его необъятная мамаша.
– В-пятнадцатых, когда ты, маленький паршивец, не вернулся своевременно с Праздника, я, конечно же, отправилась на твои поиски. Заехала – все равно по пути было – к твоей невесте и прихватила э-э… как тебя зовут?.. – Миррайя уставилась на свою будущую невестку, аж отпрянувшую под напором ее взгляда. – Впрочем, это неважно. Я взяла ее с собой. Родители девочки не возражали.
Невесело хмыкнув и проведя языком по зубам в поисках несуществующих остатков пищи, Траст представил, что случилось бы с бедолагами, если бы те посмели возразить его мамочке. Они поступили крайне благоразумно, спровадив свою дочь вместе с ней. На их месте Траст поступил бы точно так же. В животе у него отчаянно забурчало.
– Поехали мы, понятно, в Мос. Там же Праздник был. Не в Кий же нам ехать было, правильно? – Траст тут же кивнул матери, справедливо опасаясь, что промедление будет вознаграждено очередным подзатыльником. – В Мосе все какие-то странные оказались, зеленые все какие-то и неразговорчивые, но это ничего, у меня даже мертвый болтуном станет. – От этих слов Траста и Лариссу передернуло, они переглянулись. – Так что в Мосе я быстро выяснила, что мой мальчик – мой мальчик! – был изгнан из города. Это ж какой позор!
В глазах у Траста в очередной раз вспыхнули звезды.
– Я расспросила кое-кого, с кем ты познакомился, двух миленьких мальчиков, близнецов-южан расспросила. Они были такими сладенькими… – Миррайя зажмурилась от удовольствия, столь приятными были ее воспоминания. Траст же мысленно пожелал близнецам скорого восстановления изрядно ослабленного здоровья. – Так вот мальчики сообщили мне, что ты, паршивец маленький… – Тут мать наклонилась к Трасту и нежно, так что кровь выступила, потрепала его за щечку. – Да-да, паршивец! Ты зачем отправился к колдуну Родду?
– За советом, – оставив в ее пальцах клок кожи, Траст вырвался.
– А мамочка разве тебе не подскажет, что и как? Мамочка разве тебя не научит, как жить? Ну вот что ты сидишь?! Девушка тебя заждалась, за тобой на край света готова пойти, со мной искала тебя, а ты сидишь! Красавица какая! Бери ее и топайте помилуйтесь. Вы ж молодые. Я когда молодая была, я… – Миррайя опять зажмурилась.
Не дожидаясь, пока мать очнется от сладких грез о давно минувших деньках, когда она наводила страх на всех окрестных парней, Траст вскочил и чересчур сильно схватил невесту за руку. Невеста вскрикнула и попыталась вырваться, но Траст был сильней.
– Ты… это… давай, пойдем, что ли. И поживей. – От волнения он позабыл имя суженой. Ну да сейчас такие мелочи не представлялись ему важными. Главное – скрыться вдвоем в ночи раньше, чем очнется мать, иначе ее воспитательные меры вряд ли ограничатся пощечинами и подзатыльниками.
Только Траст с невестой исчезли в темноте, Миррайя перестала улыбаться и открыла глаза. Ларисса тут же отвела взгляд, надеясь, что мать рыжего не заметила, что за ней наблюдали. Прогулявшись к повозке, Миррайя вернулась с кожаным тюфяком и меховым одеялом в лапищах. Все это она разложила неприлично близко от папочки Лариссы, рукой дотянуться можно. Проскрежетав зубами, Ларисса сделала вид, что ее это не волнует, что она давно уже спит.
Вдруг дернувшись всем своим всколыхнувшимся телом, Миррайя подхватила пробегающую мимо многоножку – длиной та была полмеры, не меньше! – и ловко швырнула ее прямо в Лариссу. Шлепнувшись на лицо блондинки, многоножка мазнула всеми своими бесчисленными лапами по лбу и по щекам и, оставляя слизистые следы, попыталась пролезть ей за пазуху, но была отброшена и растоптана.
Да уж, от такой подлости самый спокойный человек вскочил бы на ноги и потребовал бы объяснений, ну а Ларисса прямо-таки взвилась в воздух, высматривая камень поувесистей, чтоб достойно ответить толстухе! Не секирой же ее рубить?! Марать Кару жиром не хотелось.
– А многоножка-то ядовитая. Прикосновение ее лап к коже человека смертельно. М-да, я не ошиблась – у моего сыночка прорезался дар его покойного отца, еще того кобеля, – взбивая тюфяк, заговорила Миррайя как ни в чем не бывало. – Всякую нежить сыночек мой, паршивец маленький, научился на ноги ставить. Мертвечину, дохлятину вонючую пожалел. Тебя, девка, пожалел, тебя. Или я не права?
Лариссу будто со всего размаха огрели веслом по затылку, а затем сломали ей ноги в коленях и, когда она упала, хорошенько пнули в низ живота. Разом пропало желание искать камни. Захотелось исчезнуть. Перестать существовать.
– Да-да, это всего лишь жалость, а не любовь. Мой сынок сейчас милуется со своей суженой, со своей любимой, – с удовольствием пророкотала Миррайя, – а ты, гнилое мясо, саранча ты дохлая, скоро будешь валяться на земле, никому не нужная, пока тебя не съедят черви. Белые жирные черви.
Храп Майдаса усилился, превратившись в настоящий грохот бушующего над головой ненастья, только молний не хватало.
Зажав рот, Ларисса хихикнула.
Лучше бы Миррайя молчала, эффект был бы сильней, а так она наговорила того, о чем понятия не имела. В отличие от Лариссы, которая прекрасно знала, как у Траста нынче обстоят дела, как сильно он возбужден и что шепчет его ненаглядная невеста об их почти что брачных отношениях, которым, похоже, не суждено стать по-настоящему супружескими.
Именно поэтому Ларисса, не сдерживаясь больше, подошла к толстой стерве и, брызгая слюной, расхохоталась прямо в ее щекастую, лоснящуюся от жира рожу.
– Милуется с суженой? С любимой?! Да твой сынок, как и ты, жирная ты колбаса, позабыл имя этой девки и никак не может вспомнить. Но не из-за этого его детородный орган никак не наполнится мужской силой, несмотря на все ласки твоей обожаемой невестки. Не из-за этого… – Тут Ларисса захлебнулась смехом, закашлялась, осознав вдруг истинную причину мужской слабости Траста в присутствии его невесты. – Неумело, кстати, ласкает твоего сыночка твоя невестка, больно ему делает, хотя, судя по ее стараниям, она вовсе не девственница.
– Ты лжешь, падаль! – Кряхтя, постарев разом лет на двадцать, Миррайя поднялась. Ее лицо в свете луны превратилось в обтянутый высохшей кожей череп с пустыми глазницами, от обильных телес не осталось и следа, только позелененные мхом кости с обрывками гнилой кожи на них, а густые рыжие волосы ее изъела плесень.
Ларисса моргнула, луна на миг потухла над ее головой – и наваждение сгинуло. Над ней возвышалась жирная туша коровы в людском обличье. Обычная деревенская колбаса, разве что похотливая сверх меры.
– Я, гнилое мясо, дохлятина и мертвечина, все-все-все знаю про твоего сыночка, про твоего маленького паршивца. Потому что чувствую все-все-все происходящее с Трастом: каждый его вдох освежает мне грудь, каждый чих щекочет мне нос, каждую каплю пота с его лба его ладонью вытираю. А ты, жирная колбаса, все это чувствуешь? Нет? А хочешь, я помогу ему наконец-то ублажить шлюху-невесту? – После этих слов Миррайя, стоически сдерживавшая напор Лариссы, попятилась, но бежать ей было некуда, Ларисса отсекла ее собой от спасительной повозки и запряженной в нее спящей стоя коровы. – Хочешь, колбаса, сделаю это?! Прямо сейчас буду с ним и с его подружкой. Помогу ему?!
И вот тут мать Траста сделала то, что заставило Лариссу отшатнуться и вскрикнуть от страха: Миррайя перекрестилась.
И не важно, забывшись или же преднамеренно, надеясь остановить нападки Лариссы, сделала это мать Траста. За такой жест четвертуют и сжигают на центральной площади Моса! Любые проявления религии – как и само слово «религия» – под запретом на Разведанных Территориях. Ведь из-за религии – и не только из-за нее – случилась Третья мировая!.. Судя по самодовольному лицу, Миррайя взяла себя в руки, но раскаиваться в содеянном даже не думала.
– Однажды тебя, колбаса ты жирная, сожгут на очистительном костре.
Ларисса еще много чего сказала бы Миррайе, но вернулся Траст с невестой, а при нем ругаться с его матерью Лариссе не хотелось.
Траст и невеста вышли из темноты порознь.
Ее, злую, растерянную, но полную решимости, подсвечивала равнодушная луна. Его лицо было красным в сполохах угасающих углей, последней вспышки жизни в поселке, последнего тепла Щукарей, щедро отдаваемого ночному воздуху.
– Это все потому, что я блоху случайно убил. Ту, что снял с твоей груди и посадил в желудь с дырочками, чтоб через те дырочки блоха могла кусать меня и так жить. Помнишь? Ну чего ты головой мотаешь? Помнишь, конечно. Скажи, что помнишь! Вот, другое дело… – без остановки тараторил Траст, избегая смотреть на свою избранницу, ту, которая будет засыпать у него под боком и просыпаться там же до самой его смерти. – Так блоха вот та была символом нашей любви, понимаешь? А я ее убил. Убил блоху любви. Вот и нет любви, понимаешь? Из-за блохи все. А так-то я о-го-го. Может, новую нужно?.. У тебя как, есть еще?
Невеста всхлипнула.
И Лариссе стало ее жалко. Конечно, у девчонки никогда не было никаких блох. Конечно, ловля кусючего насекомого на теле суженой – всего лишь глупая древняя традиция, возникшая после Третьей мировой, когда закончились все средства личной гигиены и людей в бомбоубежищах и бункерах заедали вши.
– Мертвая ты или живая, доченька, мне без разницы, – услышала Ларисса. – Главное, чтобы ты была счастлива. Я люблю тебя. И всегда буду любить.
Могучий храп отца при этом не прервался ни на миг.
В дверь постучали.
Не робко и не осторожно, не нагло и не бухая мужицким мозолистым кулаком в дубовые лакированные доски, сбитые вместе, не выпрашивая разрешения войти, а просто извещая, предупреждая о себе. Скрипнув, дверь чуть приоткрылась, потом открылась настолько, чтобы в комнату смогла впорхнуть невысокая стройная девушка – или еще девочка? – лет двенадцати или чуть старше.
– Плесень и бурая гниль! Почему вы не заперлись?! – безжалостно топча цветущий живой ковер, девчонка прошла мимо древнего – как еще в пыль не рассыпался? – пластикового стола, за которым сидели две женщины. На ходу она бросила на столешницу два запечатанных полиэтиленовых пакета. В одном были еще живые насекомые: комары, слепни, стрекозы. В другом – нечто вроде кусочка коры с налипшей землей. У дальней каменной стены, не прикрытой гобеленом-плетенкой, а обшитой, как и прочие стены в княжеских покоях, пластиковыми панелями, девчонка плюхнулась на старинный сундук, уж очень похожий на корпус компа из лаборатории, – тот затрещал под ней старинным пластиком, намекая, что готов развалиться в любой момент, однако девчонку это ничуть не смутило, она, похоже, не испытывала благоговения перед древним, довоенным еще, хламом.
С запозданием потянувшись рукой к носу, девчонка звонко чихнула. Всю ее с головы до ног покрывал зеленый налет пыльцы. От чиха над головой девочки поднялась полупрозрачная дымка. Теперь стало видно, что волосы у малышки рыжие. Да не просто рыжие, как у большинства ее сверстниц, а огненные, аж пылающие в лучах заходящего солнца. Стоило на них взглянуть хотя бы вскользь – и глаза слезились от рези.
– Ну и на кого ты похожа? – едва не смахнув со столешницы керамическую солонку-гриб с якобы продырявленной червями шляпкой, из-за стола порывисто поднялась высокая женщина. Говорила она тихо, но властно. Заплетенные в косу волосы были аккуратно – ни одна прядь не выбилась – уложены вокруг ее головы. Одета она была в скромную, совсем без украшений, зеленую плетенку почти что до пят. Ее глаза были ярко-голубыми, точно две ручейные льдинки в начале весны.
– Как на кого похожа? На тебя, конечно, – ответила ей девчонка, вертя в руках старинную пластиковую куклу без головы, зато с длинными-предлинными ровными-преровными ногами и жалкими обрывками когда-то яркой одежды.
– Дочь, а ну-ка живо приведи себя в порядок! – Женщине пришлось повысить голос на девушку, и она невольно закашлялась. Похоже, нечасто ей приходилось так делать.
– Даринка, ну что это за чушь? Ну как ты разговариваешь с матерью? – разглядывая принесенные пакеты, пожурила девчонку вторая женщина, оставшаяся сидеть за столом. Она сняла с головы впопыхах коряво надетый парик из светлых завитых волос и положила его на хрупкую полиэтиленовую скатерку, расчерченную на квадраты синими полосами. Ее череп был лысым и гладким, как отполированная седалищами скамейка. – А ты, Селена, успокойся, присядь. Даринка сейчас все сделает, как надо. Она же умничка. Она же принесла нам все в
Быть умничкой прежде всего означало, что Даринке следует, не медля и не переча матери, полностью раздеться и выкинуть безнадежно испорченную одежду подальше в коридор.
– Не заперто, дочь, было, потому что мы с Ренаттой ждали тебя. Да и чего нам запираться? Лезь уже, помыться тебе надо. – Селена указала на большую деревянную ванну, занимающую четверть помещения. Над ванной поднимался пар. Рядом с ванной на большом мертвом табурете дожидались купальщицу мыло и живые плетеные полотенце и мочалки. – И хорошенько помыться. Так, чтобы под ногтями на ногах не осталось грязи и уши стали прозрачными.
Даринка быстро вышла в коридор, обнажилась – сквозняк, гуляющий по замку, тотчас заставил затрепетать ее стройное юное тело – и, вернувшись в княжеские покои, подошла к ванне.
Ванна была полна мелких, не больше фаланги мизинца на ноге, рыбок. Стоило только Даринке поставить ногу на шершавое дно и опуститься в воду, как рыбки со всех сторон накинулись на нее. Они щипали и покусывали ее кожу, дергали за волоски на теле, щекотали ее маленькую упругую грудь и огрубевшие крестьянские пятки. Это было так забавно, что Даринка рассмеялась и плюхнула руками по воде так, что брызги долетели до стола. Рыбки испуганно шарахнулись, то тут же и вернулись к ней, чтобы пощипать ее пальцы, срывая с них своими жадными крохотными ротиками не только пыльцу, но и мельчайшие частички омертвевшей кожи.
– Даринка, с головой ныряй, эта чушь зеленая у тебя в волосах, не надо тебе ее.
Даринка с удовольствием послушалась тетушку Ренатту и, не закрыв глаза, опустила голову под воду. Тотчас над ней расплылось бледно-зеленое облако, к которому, сверкая серебристыми животиками, устремились все рыбки сразу. Они так быстро очистили воду от пыльцы, что Даринка даже не успела захотеть опять глотнуть воздуха.
– Живучие рыбки, вода вон какая горячая, у меня аж вся кожа покраснела! – вынырнув, прервала беседу женщин Даринка.
Мать с неудовольствием на нее покосилась:
– Да им в ванне холодно даже. Они ж обитают в Кипяточке. А их родственники – не отличишь внешне – плавают в озерах на дне радиоактивных кратеров. Но те рыбки уже давно бы тебя до косточек обглодали, как они обгладывают упавших в озеро кратерных коз.
Даринке враз перехотелось плескаться в ванне, хотя обычно она была не прочь посидеть в горячей воде, пока та не станет чуть ли не ледяной.
– В город возвращаются солдаты, – сказала Даринка. – Я со стены за ними наблюдала, подслушала немного, пока они не стали как все, пока еще нормальные были. Объединенное войско трех княжеств разбито и отступает. Карательные отряды полукровок преследуют наши части и атакуют. Князь Мор…
– Чего это ты замолчала, Даринка? Говори же. Нам с мамой интересно, что за чушь творится снаружи.
Даринка покосилась на Селену. Та едва заметно кивнула.
– Князь Мор погиб.
– Что?! Чушь! – всплеснула руками Ренатта. – Войско – может быть. А про моего сына – чушь. Я же чувствую. – Она приложила ладонь к левой груди, на виске вздулась венка. – Я же чувствую, что он… что он есть. Да, он есть!
– Но солдаты… – Даринка замолчала, заметив, как мать покачала головой, и, чуть подождав, предложила: – Может, начнем уже?
Селена и Ренатта встали по бокам ванны. Даринка подала им руки – и тело ее выгнулось дугой, как только позвоночник не сломался. Из носу на радость рыбкам закапала кровь, окрашивая воду розовым. В глотке заклокотало, глаза выпучились. От резкой боли – это
…она вновь была на улицах Моса, среди бедолаг, облепленных зеленой пыльцой. Она была еще достаточно юна, чтобы не поддаться чужой воле, ее биохимия – очередное забавное, но непонятное словечко от тетушки – еще не преобразилась настолько, чтобы тело приобрело способность подчиняться чужим приказам, несмотря на присутствие в организме пыльцы. Как посоветовала тетушка Ренатта, Даринка воспринимала происходящее вокруг как игру, в которой участвует целый город, все его жители. Правила игры были простые: надо всего лишь делать то, что делают остальные, быть заодно со всеми, как бы противно это ни было, ведь
Крик наконец вырвался из легких Даринки, протолкнулся мимо языка и разжал челюсти. Даринка забилась в истерике. Она плакала и кусала губы, ей виделись рыбки-трупы посреди алого моря, она визжала и рыдала до умопомрачения, она ненавидела себя и Родда, и Родда в себе, она вырывалась, просила мать и тетушку отпустить ее, она должна была взглянуть на свои руки, есть ли там кровь, и если нет, то на пальцы, ведь, может, под ногтями…
– Дочь, прекрати, – сказала Селена и положила ей ладонь на лоб. – Отдыхай.
И Даринка вдруг оказалась на полу, среди мягкой нежной травы, среди сладко и пряно пахнущих цветов, и глаза ее сами собой закрылись. Откуда-то издалека доносились встревоженные голоса: «Пока мы готовились отразить угрозу из космоса, проморгали опасного врага не просто на Земле, а у себя под носом», «Создатель начал наступление? Не думаю. Это не в его стиле, это полная чушь. Уверена. Захват Моса – личная инициатива этого самого Родда, кто бы он ни был. Откуда он взялся вообще?», «Кто он и откуда – сейчас уже неважно. Его биоконтроллеры примитивны, но достаточно эффективны», «Как бы то ни было, мы решим эту проблему», «Да, конечно».
Когда Даринка очнулась, ни мамы, ни тетушки рядом не было.
Обнаженная – только густые мелкие завитки волос норовили прикрыть собой ее грудь, живот и ягодицы, – она взяла со стола старинную пластиковую куклу с длинными-предлинными ровными-преровными ногами.
Поделиться книгой: