Волк на заклание. Отель «Гранд Вавилон»

— Вы оставили для сестры дверь черного хода незапертой, — твердо продолжал Берден, — и легли спать, но вскоре вас разбудил телефонный звонок: мистер Коуторн спрашивал, где ваша сестра.

— Да-да. Я был крайне раздосадован. Коуторн — ужасный старый зануда, и я не разговариваю с ним, пока меня к этому не вынуждают.

— Обеспокоил ли вас этот звонок?

— Нет. С какой стати? Я решил, что Энн передумала и отправилась куда-нибудь в другое место. — Художник слез со своего насеста и плеснул немного холодной воды в две грязные чайные чашки.

— Около часа ночи, — продолжал Берден, — вас разбудили снова — по потолку вашей спальни двигались блики света. Вы предположили, что это свет фар автомобиля вашей сестры, ведь на Памп-Лейн никто, кроме вас, больше не живет. Однако вы не встали…

— Я тут же заснул опять. Я очень устал тогда.

— Да, вы, кажется, сказали, что ездили в Лондон.

Кофе оказался на удивление хорош. Берден постарался не смотреть на разводы по ободку чашки и с удовольствием пил. Кто-то имел здесь привычку окунать мокрые ложки в сахарный песок, а потом они, по-видимому, соприкасались с ножом, измазанным джемом.

— Я ушел в три, — сказал Марголис с рассеянным видом — казалось, он хочет спать. — Энн сидела дома. Она предупредила, что ее не будет, когда я вернусь, и сказала, чтобы я не забыл ключ.

— А вы, мистер Марголис, его забыли?

— Конечно, нет, — неожиданно возмутился художник. — Я же не сумасшедший. — Одним глотком он выпил кофе, и какое-то подобие жизни появилось на его бледном лице. — Я оставил свою машину на стоянке в Кингсмаркхеме и пошел повидаться с тем человеком, ну насчет выставки.

— Выставки? — переспросил Берден.

— Ну да, — нетерпеливо ответил Марголис, — выставки моих работ. По правде говоря, у вас здесь прямо колония филистеров. Вчера я выяснил, что никто как будто не знает моего имени. — Он бросил на Вердена подозрительный взгляд, словно сомневался и в его кругозоре. — Итак, я пошел повидаться с этим человеком. Он директор галереи Мориссо в Найтсбридже, и, когда мы закончили разговор, он довольно неожиданно пригласил меня отобедать. Но я совершенно вымотался, раскатывая по округе. Он ужасный зануда, просто сидеть с ним и слушать его болтовню — уже тяжкий труд. Вот почему, увидев свет, я не встал с постели.

— А вчера утром, — сказал Берден, — вы обнаружили ее машину на обычном месте.

— Мокрую и омерзительно грязную, да еще с «Нью Стейтсмен», налипшей на ветровое стекло, — вздохнул Марголис, — Газеты валяются по всему саду. Я не надеюсь, что вы пришлете кого-нибудь собрать их. Может, хотя бы совет дадите, что делать?

— Нет, — твердо отказал Берден. — В среду вы вообще не выходили из дома?

— Я работал, — ответил Марголис, — и спал. — Затем добавил неопределенно: — Вперемежку. Я подумал, Энн приходила и опять ушла. Каждый из нас живет своей жизнью. — Голос его внезапно зазвенел на высокой ноте. Вердену начало казаться, что Марголис все-таки слегка свихнутый. — Но без нее я погиб. Она никогда не уезжала, не сказав ни слова! — Он резко вскочил и сбил на пол бутылку из-под молока. Горлышко отлетело в сторону, на циновку из кокосовой пальмы пролилась прокисшая сыворотка. — Пойдемте в студию, если не хотите больше кофе. У меня нет фотографии, но я написал ее портрет. Может быть, он вам поможет?

В студии находилось около двадцати картин, одна — огромная, во всю стену. Только раз в жизни Берден видел большую — рембрандтовский «Ночной дозор», когда, на один день приехав в Амстердам, он скрепя сердце сходил к этому шедевру. На картине Марголиса Берден различил какие-то фигуры в безумном танце. К холсту прилипли клочки шерсти, куски металла и газетные обрывки. Берден решил, что предпочитает «Ночной дозор». Если портрет выполнен в таком же духе, толку от него мало. У девушки будет один глаз, зеленый рот и какая-нибудь металлическая мочалка для мытья кастрюль, торчащая из уха.

Берден уселся во вращающееся кресло, предварительно убрав с сиденья закопченную серебряную подставку для гренков, расплющенный тюбик из-под краски и деревянный духовой инструмент, возможно, средиземноморского происхождения. Газеты, одежда, грязные чашки и чайные блюдца, пивные бутылки громоздились на всех плоских поверхностях, а местами переползали на пол. Возле телефона в стеклянной вазе с зеленой водой стояли мертвые нарциссы, и один из них, со сломанным стеблем, упокоил свой сморщенный колокольчик на клиновидном оковалке сыра.

В этот момент пришел Марголис с портретом. Берден был приятно удивлен. Портрет был выполнен в реалистической манере, близкой к стилю Джона[5], хотя Берден и не знал об этом. Художник изобразил голову и плечи девушки. Глаза, как у брата, — голубые с легкой зеленью. Черные волосы двумя массивными полумесяцами обрамляли ее лицо. В облике чувствовалось что-то ястребиное, если только ястреб может наводить на мысли о нежности и красоте. Красивый рот с полными губами, нос почти такой, какой принято называть римским. Марголис уловил в, сестре или придал ей проницательность и ум. Если девушка уже не погибла в расцвете лет, подумалось Вердену, с годами она превратится во внушительную старуху.

Берден почувствовал некоторую неловкость — вроде бы положено хвалить картину, когда ее показывает художник, — и осторожно сказал:

— Очень красивая. Здорово.

— Да, чудесная работа, одна из моих лучших.

Марголис не выказал признательности, не благодарил. Он поставил картину на свободный мольберт и со счастливым выражением на лице любовался портретом; хорошее настроение вернулось к нему.

— Так, мистер Марголис, — сурово произнес Берден, — в делах, подобных этому, положено спрашивать ближайших родственников, где, по их мнению, может находиться пропавший человек. — Художник кивнул, но не повернулся к Вердену. — Прошу вас сосредоточиться, сэр. Что думаете лично вы: где сейчас ваша сестра?

Берден поймал себя на том, что начинает говорить, как строгий школьный учитель, и осекся. С момента своего появления в Куинс-Коттедж Берден не выпускал из памяти газетную статью, но только как ориентир, как сведения о брате и сестре. Теперь он вспомнил, почему статья была написана и кто такой Марголис. Берден находился рядом с гением или, — если допустить, что журналист преувеличил, — большим талантом. Марголис не походил на других людей. Что-то в его пальцах и голове ставило его особняком; возможно, оценить и постигнуть это «что-то» удастся лишь через много лет после смерти художника. Берден почувствовал почти благоговение, хотя его по-прежнему смущал беспорядок, царивший вокруг, да и сам художник, бледноликое создание, был похож больше на битника, чем на современного Рембрандта. Но кто такой Берден, провинциальный полицейский, чтобы судить, насмехаться, — разве не один из местных обывателей? Голос Вердена смягчился, когда он повторил свой вопрос:

— Где, по-вашему, мистер Марголис, она может находиться?

— С каким-нибудь из своих приятелей. Их у нее десятки. — Он повернулся к Вердену, и стало ясно, что его переливчатые глаза видят не Вердена, а одному ему ведомые таинственные дали. Интересно, приходилось ли Рембрандту иметь дело с теми, кто в его время был полицией? Наверно, тогда гении встречались чаще, подумалось Вердену. Их было больше, и люди знали, как вести с ними дела. — Вернее, я бы так подумал, — добавил Марголис, — если бы не записка.

Берден подскочил. Неужели и Марголис получил анонимное письмо?

— Какая записка? Насчет вашей сестры?

— Дело в том, что записки не было, хотя она должна была быть. Понимаете, Энн часто неожиданно отлучается, и обычно она не тревожит меня, если я работаю или сплю. — Марголис запустил пальцы в длинные прямые волосы. — А мне кажется, ничего другого я почти не делаю — только работаю и сплю. Она всегда оставляет записку на видном месте — около кровати или еще где-нибудь. — Казалось, на художника нахлынули воспоминания о былой заботливости сестры. — Обычно очень подробную записку: куда и с кем она идет, как поддерживать чистоту и порядок и… про кое-какие мелочи, которые мне следует сделать. — Он нерешительно улыбнулся, но тут же скис, потому что зазвонил телефон. — Это наверняка старый зануда Рассел Коуторн, — сказал Марголис. — Донимает меня: хочет знать, где сестра.

Он дотянулся до телефонной трубки и поставил локоть на кусок засохшего сыра.

— Нет ее дома. Я не знаю, где она. — Наблюдая за художником, Берден раздумывал, что означают эти мелочи, которые вписывала Энн в записки брату. Даже такой пустяк, как телефонный разговор, как будто ввергал Марголиса в состояние угрюмой мизантропии. — Полиция уже здесь, если вам так интересно. Конечно, дам знать, если она вернется. Да, да, да. Как понимать «вы заглянете ко мне»? Не думаю, что это сейчас возможно. Мы никогда с вами не встречались.

— А теперь встретитесь, мистер Марголис, — спокойно объявил Берден. — Мы с вами немедленно отправляемся проведать мистера Коуторна.

4

Вексфорд внимательно разглядывал два листа бумаги — чистый и тот, на котором красной пастой было написано несколько строк. Текстура, цвет, тиснение — все совпадало.

— Из магазина Бреддона, сэр, — сказал сержант Мартин. — Гровер торгует только бумагой в пачках и тем, что они называют блоками для рисования. Бреддон выписывает эту бумагу из одного места в Лондоне.

— Вы хотите сказать — заказывает?

— Да, сэр. К счастью, магазин поставляет ее только одному покупателю — миссис Эдилин Харпер, проживающей на Уотерфорд-авеню в Стоуэртоне.

— Район богатых, — сказал Вексфорд. — Большие старинные дома.

— Миссис Харпер отсутствует, сэр. В длительной отлучке в связи с пасхальными торжествами, по словам соседей. Слуг-мужчин не держит. Единственный, кто у нее в услужении, — домашняя работница, которая приходит в дом по понедельникам, средам и пятницам.

— Не могла она быть моим корреспондентом?

— Там большие дома, сэр, и стоят далеко один от другого. Уотерфорд-авеню совсем не то, что участки, принадлежащие местному совету, или блоки многоквартирных домов, где все друг друга знают. Тут каждый держится особняком. Соседи видели, как эта работница приходит и уходит, но никто не знает ее имени.

— Похоже на то, что она знает, как воспользоваться ничего не значащими пустячками вроде дорогой писчей бумаги, о чем ни ее хозяйка, ни соседи даже не догадываются?

— Все соседи знают, — сказал Мартин, несколько смущенный скудостью добытых сведений, — что работница — женщина средних лет, рыжая и броско одевается.

— Понедельники, среды, пятницы… Наверно, она приходит и в отсутствие хозяйки?

— Сегодня как раз пятница, сэр, но, видите ли, она приходит утром, поэтому, когда я туда добрался, она уже ушла. «Я ее только что видел», — сказал сосед. Я прошел по улице довольно далеко, но ее и след простыл.

Вексфорд еще раз внимательно сравнил два листа бумаги и перечитал отчет эксперта из лаборатории. На анонимном письме не обнаружено отпечатков пальцев, бумага ничем не пахнет; текст написан дешевой шариковой ручкой, какую можно купить в любом магазине канцпринадлежностей. Несмотря на богатое воображение, Вексфорд не мог зрительно представить, как одно событие сцеплялось с другим, чтобы результатом стало письмо. Рыжеволосая домработница, поведение которой само по себе было не вполне безупречно, увидела что-то или услышала о чем-то, и это заставило ее написать письмо в полицию. Такой вариант совсем не подходил для женщины ее типа — женщины, не чуравшейся мелкого воровства. И все же именно она или кто-то, тесно с нею связанный, — автор письма. Побудительным мотивом могли оказаться страх или неприязнь.

— А если это шантаж? — предположил Вексфорд.

— Я не вполне понимаю вас, сэр.

— Мы всегда полагаем, что с помощью шантажа добиваются желаемого, по меньшей мере временно. А если предположить обратное? Допустим, наша рыжеволосая дама пытается надавить на Джефа Смита, а он не поддается. Женщина мстительна и приводит в исполнение некую угрозу.

Мартин услужливо подхватил:

— Шантажисты всегда мстительны, сэр, — и глубокомысленно добавил: — Ужасно грязное дело. Хуже убийства, сэр.

Подобострастие всегда раздражало Вексфорда, и в особенности — когда накладывалось на банальности, тысячекратно слышанные.

— Здесь кончается первый урок, — резко сказал Вексфорд. — Снимите-ка, пожалуйста, трубку.

Мартин бросился к ожившему телефону и успел поднять трубку перед вторым гудком.

— Вас инспектор Берден, сэр.

Не вставая с места, Вексфорд взял трубку. Распрямившийся витой провод оказался в опасной близости к стеклянной фигурке.

— Отодвиньте эту штуку, — сказал он.

Сержант переставил фигурку на узкий подоконник.

— Слушаю, — сказал Вексфорд в трубку.

По голосу чувствовалось, что Берден чем-то ошарашен.

— Я должен поехать и переговорить с Коуторном. Нельзя ли прислать кого-нибудь сюда, чтобы отогнать машину мисс Марголис? Дрейтона — если он свободен. Ох, и коттедж не мешало бы переворошить. — Голос Вердена понизился до шепота. — Здесь чистый бедлам, сэр. Не удивительно, что он искал работницу.

— Мы тоже ищем одну, — решительно заявил Вексфорд, — рыжую щеголиху. — Он объяснил Вердену, в чем дело. В трубке послышался странный шум. — Что там происходит?

— Кусок сыра упал в цветочную вазу.

— Бог ты мой, — проговорил Вексфорд, — теперь я понимаю, что вы имели в виду под бедламом.

Марк Дрейтон вышел из участка, спустился по ступенькам и пересек дорогу. По пути на Памп-Лейн ему нужно было пройти из конца в конец Хай-стрит, и, оказавшись возле лавки Гровера, он остановился на секунду взглянуть на витрину. Ему показалось невероятным, что Мартину могло прийти в голову искать здесь бумагу ручной выделки. Грязная, замызганная лавчонка — типичная для трущоб какого-нибудь большого города. Высокая кирпичная стена над входом продолжалась до расположенной в этом же доме цветочной лавки; мощенный булыжником проулок тянулся дальше среди мусорных ящиков и подозрительных сараев; еще сержант заметил парочку гаражей в глубине.

Выставленные в витрине товары выглядели так, словно владелец разложил их за стеклом несколько лет назад и с тех пор забыл о них. Пасхальные празднества лишь недавно закончились, и пасхальные открытки были к месту. Однако это казалось случайным совпадением, как правильное время дважды в день на сломанных часах, ибо рядом красовались рождественские открытки; некоторые упали и уже покрылись толстым слоем пыли.

Среди открыток стояли горшки с полумертвыми цветами — то ли на продажу, то ли как неудачное украшение. Земля в горшках высохла, цветы никто не поливал, и между стенкой и ссохшимся земляным конусом в каждом горшке образовалась кольцевая щель. С коробки с игрой в змейки и лесенки сползла крышка, и ярко раскрашенная игровая доска свисала с полки. Пол был усеян ржавыми гвоздями, конфетти и опавшими листьями. Дрейтон подумал, что витрина как будто нарочно задумана, чтобы отпугнуть случайного покупателя.

Брезгливо пожав плечами, Дрейтон уже собирался шагать дальше, когда через тусклое стекло увидел девушку за прилавком. Он видел ее смутно, только фигуру и очень светлые волосы. И пока он пребывал в нерешительности, а его интерес к девушке возрастал, она сама подошла к витрине, сдвинула вбок внутреннюю панель и потянулась за пачкой открыток, лежавшей слева от раскрытой коробки с игрой в змейки и лесенки. Она не сделала даже попытки протереть стойки или сдуть пыль с коробки, и это вызвало у сержанта раздражение. Он был педант, аккуратист и чистюля. Он поднял глаза, холодно взглянул на девушку — и встретился с ней взглядом. Дрейтон сразу узнал ее. Лицо, которое преследовало его четыре дня кряду, которое казалось смутно знакомым, — сейчас было перед ним. Он смотрел на нее во все глаза и чувствовал, как к щекам его приливает кровь. Девушка не могла знать, что он видел ее прежде, а если и знала, то не могла догадываться о том, что ее образ преследует его, будя мысли — расплывчатые, чувственные и неотвязные. Он понимал, что ничего этого она знать не могла, и все-таки чувствовал, что не знать она не может, что не могут видения такой силы и яркости, какие рождались в его мозгу, не передаться той, которая их вызвала. Он поверил в телепатию.

Но девушка не подала ему ни единого знака. Ее серые глаза, большие и безразличные, лишь на мгновение заглянули в глубину его глаз. Затем она достала пачку открыток, для чего ей пришлось опуститься на колени прямо в пыль и конфетти, и исчезла в глубине лавки — там ждал покупатель. Ноги у девушки оказались длинными и довольно тонкими. На коленях у нее остались пыльные серые круги. Сержант смотрел, как панель медленно поехала на место и скрыла от него девушку — захватанная руками, голубоватая, полупрозрачная, спрятала все, кроме ее бледно-золотистых волос.

Дрейтон пересек улицу, обходя лужи, на грязной поверхности которых переливались всеми цветами радуги маслянистые пленки. Он взглянул на ворота гаража и снова удивился — почему не покрасить их, ведь краска стоит дешево, и так приятно, когда вещь имеет опрятный и чистый вид. С лотка перед цветочной лавкой долетел до Дрейтона запах нарциссов. В нарциссах и девушке, которую он только что видел, была нетронутая изысканная свежесть, и, как и девушка, нарциссы расцвели в грязи. И грубо сколоченный деревянный ящик для цветов, и пыльная лавка были, словно рама — безобразное обрамление задыхающейся красоты.

Неужели все, на что бы он ни взглянул теперь, будет напоминать о ней? Разве он чувствовал что-то подобное до того вечера в понедельник? Подойдя к парапету моста и посмотрев вниз, на ленту реки, он снова задал себе тот же вопрос. Первый раз он заметил ее в городе, когда она делала покупки. Таких девушек не может проглядеть ни один мужчина. С того дня его смутно влекло к ней. Прошло несколько месяцев. Вечером в тот понедельник он проходил мимо места, где стоял сейчас, и видел, как она целовалась с мужчиной. Наблюдая за ней — беспомощной, уязвимой, отдавшейся страсти, очевидной каждому, кто в сумерках шел мимо влюбленной пары, — Дрейтон вдруг подумал, что девушка из плоти и крови, способна чувствовать, а, значит, достижима, доступна и для него, Дрейтона.

Фигуры тех двоих отражались в темной воде реки — мужчины, на которого он не обратил никакого внимания, и девушки — тонкой, длинной дрожащей тенью. С того вечера образ девушки преследовал Дрейтона, находясь у самой границы создания, и, стоило Дрейтону остаться одному, начинал тревожить воображение.

Его собственное отражение, гораздо более четкое и реальное при дневном свете, чем отражение той пары в сумерках, холодно смотрело на оригинал с поверхности воды. Смуглое, как у итальянца, лицо, непроницаемый взгляд, чувственный изгиб губ. По этому лицу невозможно было бы прочитать затаенные мысли. Волосы длинные, чересчур длинные для полицейского, широкие брюки, свитер и темно-серое шерстяное пальто. Вердену претили волосы и пальто Дрейтона, но он не мог не признать его выдержки, немногословия, аккуратности, хотя они имели другую природу, нежели те же качества самого инспектора. Отражение головы и плеч переломилось, а потом тенью переползло с воды на парапет моста. Дрейтон на всякий случай сунул руки в карманы — там ли перчатки. Это была чистая формальность: он никогда ничего не забывал. Он посмотрел назад, но не увидел ничего нового — те же самые лавчонки, ручные тележки, велосипеды, высокая кирпичная стена и проулок с мокрым мусором на булыжнике. Затем Дрейтон продолжил свой путь по окраинам, держа направление на Памп-Лейн.

Он впервые оказался в этой полудеревенской части Кингсмаркхема; как все улочки здесь, Памп-Лейн была узким, только чтобы разминуться двум автомобилям, проездом между двумя рядами кустов, над которыми нависали кроны больших деревьев. Утопая в зарослях первоцвета, через изгородь на Дрейтона смотрела корова. Дрейтона не волновали ни естественная история, ни пасторальные картины. Его взгляд был прикован к белому спортивному автомобилю, двумя колесами заехавшему на тротуар; автомобиль казался тут единственным рукотворным предметом. Коттедж Дрейтон увидел не сразу. Сначала в зарослях зазеленевшего уже боярышника и белых цветов терна он заметил расшатанную калитку. Он приподнял мокрые колючие ветки, и с них на плечи ему хлынула вода. Неприятного вида зеленый мясистый лишайник покрывал стволы яблонь, сгрудившихся перед домом, убогую белизну которого освежали только ярко-красные цветы на каком-то высоком дереве — айвовом, судя по названию коттеджа.

Дрейтон натянул перчатки и забрался в «элпайн». Он не стремился к накоплению, однако испытывал уважение к вещам. Приятно обладать таким автомобилем и сидеть за его рулем. Дрейтона раздражало, что хозяин превратил свою машину в подобие мусорного ящика на колесах — под ногами валялись пустые пачки из-под сигарет и обгорелые спички. Дрейтон хорошо знал правило — не трогать ничего сверх необходимого, но ему пришлось отлепить от ветрового стекла обрывок газеты, закрывавший обзор. Звук царапнувших по крыше машины веток боярышника отозвался в нем болью, словно ветки задели его кожу.

Дрейтон преодолел искушение поехать к участку кружным путем через Форби. В это время движение было вялым, поэтому другого оправдания, кроме собственного удовольствия, у Дрейтона не было, а он приучил себя стоически противиться соблазнам. Он знал, что вскоре поддастся некоему искусу, но не такому тривиальному, как этот.

Желтое в коричневых разводах меховое пальто висело на спинке соседнего сиденья. От пальто исходил сильный пьянящий аромат, запах прекрасной женщины, заставивший Дрейтона вспомнить о прошлой и подумать о будущей любви. Автомобиль плавно тронулся с места. Дрейтон проехал половину Хай-стрит, прежде чем заметил, что стрелка одного из приборов быстро смещается к краю шкалы. Опасность! И ни одной станции техобслуживания в этой части главной дороги города; однако Дрейтон вспомнил гараж на Йорк-стрит, сразу за магазином «Драгоценности на радость» и бюро министерства труда.

Подъехав к гаражу, Дрейтон вышел из автомобиля и поднял капот. Изнутри повалил пар, заставивший Дрейтона отступить на шаг.

— Радиатор течет, — сказал Дрейтон дежурному на заправке.

— Я залью немного воды. Если поедете медленно — дотянете. Далеко ехать?

— Недалеко, — сказал Дрейтон.

Залитая вода вытекла очень быстро. Дрейтон был совсем рядом с участком. Он миновал ювелирный магазин, в витринах которого на алом бархате во множестве красовались искусственные бриллианты, затем лавку Гровера, но не взглянул в ее сторону. Поэзией он не увлекался и был невысокого мнения о стихотворцах, но с утверждением, что любовь и жизнь бытуют розно, он непременно бы согласился. Он вернется сюда, когда сделает свое дело.

Гараж Коуторна был гораздо более крупным предприятием, чем то скромное заведение, возле которого Дрейтон оставил машину Аниты Марголис. Он располагался на перекрестке дорог в Стоуэртоне. От крыши демонстрационного зала до шпица небольшого стеклянного куба, в котором сидел Коуторн и принимал деньги, простиралось желто-алое полотнище с надписью: «Три купона — четыре галлона». В желтый и алый цвета были выкрашены все восемь колонок, этими же цветами сияли неоновые трубки арки над въездом на станцию. Берден еще помнил то время, когда, не так уж и давно, здесь стояли березы с серебристыми стволами; помнил и о том, какие усилия прикладывало общество защиты сельской Англии, чтобы не допустить появления на этом месте Коуторна. Последние деревца теснились у стены демонстрационного зала, словно смущенные аборигены, вытесненные завоевателем из обновленного мира.

В отличие от гаража дом, стоявший позади, был старым. Знаменуя собой период возрождения готики, он выставил напоказ залихватские шпили, башенки, фронтоны и вызывающие водосточные трубы. Дом назывался прежде Березовым и принадлежал двум сестрам — старым девам. Новые хозяева, Коуторн и его жена, использовали в интерьере все мыслимые викторианские уродства, резные каминные полки были заставлены вазами из волнистого зеленого стекла, чучелами птиц и восковыми муляжами фруктов под колпаками. С подозрением взглянув на Руперта Марголиса, Коуторн провел пришедших в гостиную и вышел позвать жену.

— Это последний писк моды, — мрачно заметил Марголис, — весь собранный здесь викторианский хлам. — Над камином висела олеография, изображавшая женщину в греческой тунике с лилией в руке. Он сердито посмотрел на нее. — Коуторну лет шестьдесят, а его жена ведьма. Оба бредят молодежью. Наверно, молодые люди, которые бывают здесь, надеются, что это барахло пойдет им на свадебные подарки. — Марголис желчно рассмеялся.

Берден подумал, что редко встречал такую нетерпимость, но, как только вошла миссис Коуторн, начал понимать причину язвительности Марголиса. На экстравагантно худой хозяйке было очень короткое платье с очень короткими рукавами, прическа ее напоминала метелку из перьев для смахивания пыли, и в этой метелке торчал цветок примулы.

— О, привет, Ру. Вы не жалуете нас вниманием. — У Вердена неожиданно появилась уверенность в том, что женщина видела Марголиса до сегодняшнего дня не более одного раза, но уже облагодетельствовала художника уменьшительно-ласкательным именем одного из героев «Винни-Пуха». Охотница за знаменитостями. Она запрыгнула в кресло со стеганой обивкой и нашитыми в местах пересечения стежков обтянутыми материей пуговицами, выставив чуть ли не на всю длину тощие ноги. Марголис совершенно не замечал ее. — Так что же с Энн?

— Мы надеемся на вашу помощь, миссис Коуторн, — медленно проговорил Берден, но посмотрел на ее мужа, пожилого мужчину с седыми усами и армейской выправкой. Если бы мода на солдатскую форму, распространившаяся среди молодежи, коснулась старших поколений, Коуторн оказался бы в струе. Ему очень подошел бы мундир гусара. — Во вторник вечером вы устраивали вечеринку, мистер Коуторн. Мисс Марголис была приглашена, но, как я понимаю, не пришла.

— Верно, — живо откликнулся Коуторн. — Она заглянула днем, сказала, что обязательно будет. Но — увы! Должен сказать, я чертовски беспокоился. Слава Богу, вы подключились.

— Да, а Дики Фэрфакс ради нее прикатил аж из Лондона. — Миссис Коуторн сместилась по креслу в сторону Марголиса. — Их считают друзьями. Очень близкими, смею добавить. — Она захлопала жирно накрашенными ресницами.

— Фэрфакс, писатель? — До этого утра Берден никогда не слышал о нем, но не желал второй раз за день прослыть филистером.

Миссис Коуторн кивнула:

— Бедняжка Дики очень сердился, что ее нет, и отчалил около одиннадцати.

— Оставил один из лучших моих бокалов для бренди на колонке с дизельным топливом, — грубовато вставил Коуторн. — Удивительная беспардонность!

— Но весь вечер он находился здесь? — Берден думал о времени между восемью и одиннадцатью. Если верить анонимному письму, именно тогда все и произошло.

— Да, здесь. Пришел ровно в восемь и сразу принялся накачиваться неразбавленным виски.

— Ты чересчур придирчив, — с неудовольствием вмешалась миссис Коуторн. — Придирчив и ревнив. Потому что Энн предпочла его. — Она издала металлический смешок. — Меж нею и Расселом что-то есть.

Берден взглянул на Марголиса, но художник весь ушел в свои мысли. Миссис Коуторн ткнула костлявым пальцем под ребро мужу: