– У нее могли быть дети…– медленно протянул Жаждущий, потом упал на колени, склонился над помойным ведром. Его рвало.

– Раньше надо было думать…– продолжал Викториан. – Дай бог, чтобы детишки не узнали о судьбе своей мамочки.

* * *

После этого убийства мы решили ускорить поиски лекарства. Викториан за ночь разделался со своим подростком, и больше я о том юноше ничего не слышал. А потом я и Жаждущий взяли отпуска на работе. Мы безвылазно сидели в обители Викториана, причем я и Викториан на всякий случай приняли особое лекарство, защищающее от неожиданного нападения, а я подарил Викториану один из своих счастливых амулетов.

Решение скрывалось где-то рядом, но мы никак не могли его нащупать. Как выяснилось в дальнейшем, нам мешала узость мысли, ограничения, наложенные на нас рациональным мышлением.

Несколько раз Викториан беседовал с Зеленым Ликом, но ни разу вопрос напрямую задан не был. Викториан берег этот вопрос, понимая, что если нам удастся самим узнать, как можно излечить Жаждущего, то, спросив Древних, мы окажемся в их власти. Ни в одной из древних книг не упоминалось ни о ком, кто, хоть раз вкусив плоды Искусства, смог отказаться от них.

Говоря об этих днях, я должен объяснить мотивы, которыми руководствовался Викториан, помогая Жаждущему. Раньше, до встречи с нами, Викториан существовал один на один со своими мыслями, чувствами. Словно агент, заброшенный на вражескую территорию, он жил двумя жизнями. Одной – официальной, с женой, детьми, их и своими родственниками, и другой – тут, под кладбищем. Об этой второй жизни он не мог сказать никому, потому что Посвященный не говорит с Посвященным. Им нечего делить и не о чем говорить. Колдуны только потому и становятся колдунами, что они – эгоисты до мозга костей.

И тут появились мы – вкусившие Искусства, но не Посвященные. Желающие познать – но не настолько, чтобы окончательно вступить на Путь Искусства. Мы избавили Викториана от самой страшной пытки – пытки одиночеством, и при этом нашли в нем собеседника, с которым без опаски можно было говорить о потустороннем; защитника, который в трудную минуту мог призвать все силы Искусства. Мы были разными по возрасту и характеру, но нас объединяла единая тайна.

А лекарство для Жаждущего? Викториан наткнулся на рецепт неожиданно. Меня тогда в подземелье не было. Я ходил за продуктами. Недалеко от кладбища находился гастроном, и такие прозаические вещи, как хлеб, картошку и колбасу лучше было просто покупать, отстояв десять минут в очереди. Так как у Викториана денег было море, к стандартному набору я еще добавил зеленый лук, пару бутылок недорогого пятизвездочного «Арарата», десяток плавленых сырков и еще кое-какую мелочь.

Даже если вы великолепный колдун, за продуктами нужно ходить в магазин. Конечно, с помощью чар можно сделать торт «Птичье молоко» хоть из поломанной табуретки, но коли вы немного ошибетесь (а от ошибок никто не застрахован) – кусок торта, попав к вам в желудок, может снова превратиться в древесину… и не дай бог с гвоздями. Нет, это не смешно. Это очень больно.

* * *

Когда же на четвертый день нашего добровольного заключения я вернулся из магазина, Викториан встретил меня на пороге и сразу выхватил одну из бутылок «Арарата». На столе, как по волшебству, появились рюмки.

Я ни о чем не спрашивал.

По сияющему лицу Жаждущего я все понял: Викториан наконец-то нащупал нить разгадки. Но я не торопил его с объяснениями. Лишь когда мы выпили по второй и закусывать, судя по всему, не собирались, я осторожно спросил у Викториана:

– Ты решил загадку?

– Нет, – с многозначительной улыбкой ответил он. – Но, похоже, я нашел ответ. Еще многое надо обдумать. Наш мир слишком многогранен, и с этим аспектом его существования я незнаком.

– …?

– Я хочу сказать, что мир Искусства слишком разнообразен, и один человек не в силах знать все тонкости. Похоже, я нашел путь к разгадке, хотя пока не уверен, что он самый простой. А самое главное – я не уверен, что нам удастся им воспользоваться.

– Ты хочешь сказать, что нашел способ уничтожить в человеке частицу Искусства?

– Не совсем так. Я бы сказал, что, быть может, нашел способ отделить темную часть Искусства от человека.

– Но ведь Белой магии как таковой не бывает. Хотя зачатки Искусства можно использовать для внешне невинных целей – и тогда невежественные люди называют это Белой магией…

– Дело в другом, – перебил меня Викториан. – Любая вещь содержит в себе всю гамму цветов от белого до черного. Искусство нельзя назвать черным. Мы называем его черным, как и магию, лишь потому, что мы так воспитаны, потому что к такому мировоззрению нас приучила породившая нас цивилизация. Я хочу сказать, что Искусство создали не люди, и, следовательно, в нем есть черты, которые человеческая культура может принять, – и те, которые принять не может. Теперь представим на мгновение, что у нас появилась возможность отделить и уничтожить то, что неприемлемо для человеческого общества. Можешь называть то, что останется, Белой магией – но это будет всего лишь Искусство, подвергнутое кастрации.

– Понимаю, – пробормотал я. – Но как мы узнаем, какие компоненты нужно убрать? Не получится ли так, что мы уберем не ту составляющую? Как возможно осуществить это на практике?

Колдун покачал головой.

– Пока не знаю, но в «Некрономиконе» это есть. Я точно помню, что где-то читал о том, как уничтожить «светлую» составляющую Искусства.

– Светлую?

– Какая разница. Важен сам принцип!

После третьей рюмки мы снова углубились в изучение магических книг и расшифровку древних формул. Порой нашего знания латыни, древнегреческого, немецкого и французского не хватало. Викториан по этому поводу каждый раз зло матерился. Жаждущий тоже помогал нам, работая на подхвате. Рылся в словарях, когда попадалось какое-то непонятное слово.

– Вот оно! – неожиданно закричал Викториан.

Да, он нашел нужный отрывок из «Некрономикона».

Сама книга была рукописной – большей частью на архаичном немецком, но отдельные куски, которые неведомый средневековый переводчик не смог перевести с арабского, он вписал из греческого перевода. Говорилось там приблизительно следующее:

«Каждый человек – соцветье воображаемых миров. Стань воином, войди в белый мир другого и, убив его бога, затушуй мир цветом Искусства».

« Довольно абстрактный рецепт», – так я тогда подумал.

Но Викториан думал совершенно иначе.

– Впав в транс с помощью заклятий, можно ввести человека в некое особое состояние, когда его внутренняя вселенная распадается на отдельные миры. Нечто подобное описывали многие латиноамериканские классики. Об этом можно прочесть и у Борхеса, а Кастанеда подробно описывает подобный процесс. Но их изыскания лежат в более привычной сфере, очерченной наркотиками и галлюциногенами, медитациями и цигуном. Безумный автор «Некрономикона» имел в виду несколько иное. Видимо, он предлагает зайти по этому пути чуть дальше… «Стань воином»… Человек, которому предписано стать воином или который воин в реальной жизни, должен ментально проникнуть в мир расслоившейся вселенной разума того, над кем проводят эксперимент. Он должен убить бога или правителя того мира – уничтожить определенную составляющую сознания человека.

– Знаешь, Викториан, я давно занимаюсь амулетами, а за последнее время насмотрелся у тебя всякой чертовщины, но то, что ты говоришь… Путешествия в другие измерения, вымышленные миры… Это все, как в фантастическом романе, – честно признался я.

– Я ни слова не сказал ни о других измерениях, ни о путешествиях в них, – возразил мне Викториан. – Я имел в виду нечто совсем иное. Телесно оба человека остаются здесь. Но мысленно… нет слово «мысленно» тут не подходит… Как бы это объяснить, – Викториан замялся, явно не находя нужных слов. – Разум одного проникает в одну из частей расслоившегося сознания другого. Уничтожив центральный образ этого мира, пришелец уничтожает часть «эго» того человека, в мир которого попал.

– То есть ты хочешь сказать, что, уничтожив в разуме Жаждущего частичку «эго», принадлежащую Искусству, мы тем самым уничтожим Жажду?

– Может быть, – уклончиво ответил Викториан. – Точно я не знаю. Рецепты Древних порой слишком туманны, чтобы их можно было толковать однозначно, но…

– Но не изменится ли Жаждущий, когда погибнет часть его «эго»?

– Да. Я же сказал…. Погибнет лишь та его часть, что связывает его с Искусством.

– Нет, подожди, я не то хотел спросить, – я замялся, точнее формулируя свой вопрос. – Не изменится ли при этом сам человек? Не можем ли мы по ошибке или по небрежности уничтожить что-то, кроме частицы Искусства, в его душе, и тогда Жаждущий перестанет быть самим собой?

– Возможно, – ответил Викториан. – Но думаю, поэтому тут и нужен воин – чтобы он смог, как хирург, точным ударом отсечь лишнее. А вырезая аппендицит, мы ведь можем и член человеку откромсать.

Мы невесело рассмеялись, и молчавший во время нашего разговора Жаждущий присоединился к нашему смеху.

Глава 8

Воин Искусства

– Старина Чжан?

Настала моя очередь изумляться.

– Неужели ты?..

– Ха! Ха! Превосходно! Превосходно!

Чжан Тянь-и, «Записки из мира духов»

Черная «Чайка», вырулив с шоссе, стрелой скользнула по проселочной дороге и затормозила перед огромными металлическими воротами в трехметровом бетонном заборе, поверх которого вытянулось несколько рядов колючей проволоки. Из проходной у ворот вышло три охранника. Один был в милицейской форме, а остальные – в маскхалатах. Все с автоматами. Неспешно подошли они к машине и встали так, чтобы не оказаться на линии огня крупнокалиберного пулемета, расположенного на крыше проходной.

Водитель «Чайки» медленно опустил боковое стекло и протянул милиционеру документы. Тот долго изучал паспорт, потом лицо человека, сидевшего за рулем – хотя в течение последних трех лет видел его чуть ли не каждый день. Наконец, удовлетворившись увиденным, подошел к пассажирскому салону. Заглянул внутрь. Там сидела роскошная брюнетка. Красавица. Она так же безмолвно, как и водитель, протянула документы. Процедура повторилась.

Эта дамочка впервые появилась на даче всего неделю назад. Охранник не знал ее достаточно хорошо, к тому же, пережив много хозяев государственной дачи, понимал: лучше лишних вопросов не задавать.

По его мнению, документы были в порядке. Вернув красавице паспорт, он кивнул охранникам. Те направились в сторону ворот. Огромный лист брони бесшумно скользнул в сторону. Мотор «Чайки» довольно заурчал, и машина скользнула мимо охраны.

Миновав ворота, машина нырнула в лес, окружающий дачу. Минут десять она ехала по проселочной дороге, пока впереди не показался красивый дом – в прошлом помещичья усадьба, сохранившаяся в великолепном состоянии и явно перестроенная под современные нужды ее владельцев.

Навстречу прибывшим спустился молодой человек спортивного вида. Когда машина остановилась, он открыл дверцу и помог красавице выбраться.

– Рад приветствовать вас, Галина. Хозяин уже ждет вас.

– Как он? – поинтересовалась женщина.

– С утра его немного беспокоил желудок. Вы же понимаете… Все эти неприятности…

Красавица и молодой человек поднялись на крыльцо. Наметанный глаз женщины заметил еще одного охранника, поигрывающего автоматом за колоннами. Он сидел на подоконнике. Еще парочка стояла в отдалении на опушке леса. Они не смотрели в сторону машины. О чем-то разговаривали, курили.

Внутри убранство дачи (если, конечно, можно было так назвать этот великолепный особняк) было поистине чудесным: ковры, картины, мебель красного дерева и карельской березы, антикварная бронза и китайский хрусталь.

Сбросив пальто расторопно подскочившему молодому человеку и оставшись лишь в тесно облегающем фигуру платье, дама уверенно направилась наверх по резной лестнице, и тот охранник, что на лету подхватил ее пальто, кивнул встречавшему. Кивок означал: «У гостьи нет с собой больших металлических предметов. Все в порядке, можно пропускать».

Однако дама не ждала разрешения. Она в нем не нуждалась, уверенная, что имеет право быть здесь, а все остальные обязаны ей прислуживать. Однако стоило ей подняться наверх, движения ее изменились. Нахальство сменили осторожность и кошачья грациозность. Наизусть помня схему второго этажа, она на мгновение остановилась, прикидывая, какая из множества дверей, расположенных вдоль коридора, ведет в спальню Алексея Михайловича. Найдя нужную дверь, она бесшумно приоткрыла ее и скользнула внутрь.

Сам Алексей Михайлович – лидер партийной оппозиции – стоял у окна, облокотясь на подоконник. Чуть наклонившись вперед, он смотрел сквозь окошечко в затянутом морозом стекле на свою вотчину. Он ждал свою любовницу, которая сейчас находилась под арестом на одной из конспиративных квартир «завуча» – а вовсе не ту, что явилась к нему в гости. Женщина неслышно подкралась к мужчине, осторожно коснулась пальцем узкой полоски розовой кожи между затылком и воротником пушистого белого халата. Алексей Михайлович обернулся, словно пораженный током. Через мгновение на его одутловатом от беспробудного пьянства лице появилось выражение удивления.

– Где Галина? – тихо пробормотал он. – Ты – не Галина!

Гостья с отвращением взирала на «великого человека». Больше всего он напоминал огромного откормленного хряка. Розовая плоть под белым пушистым халатом и копытца – тапочки на босу ногу. Если бы он сейчас опустился на четвереньки и захрюкал, это бы выглядело совершенно естественно.

– Где Галина? – снова повторил он, недоуменно глядя на гостью.

– Меня прислал Сергеев, – спокойно сказала женщина. – Я – твоя Смерть.

Ничего не понимая, Алексей Михайлович подался вперед, вытянул руку, сжимающую пустой бокал… и тут же качнулся назад. На мгновение он замер, прижав руку к сердцу, глаза его выкатились. Стон, готовый сорваться с его губ, замер, словно замороженный ледяным движением воздуха.

«Бац!»

Он был мертв.

С грохотом массивное тело рухнуло на пол.

Сдох! Одновременно с ним погибло два телохранителя в доме и милиционер, проверявший документы у ворот. Валентина действовала без ошибок.

Теперь пора было уходить. Времени в обрез. Наблюдение за апартаментами Алексея Михайловича ведется круглосуточно. Даже если «хозяин» мертв, охранники выучены вначале стрелять, а потом задавать вопросы.

Валентина метнулась к массивной тумбе для белья, рывком выдвинула нижний ящик. Личный пистолет Алексея Михайловича оказался на месте, но его надо было еще вынуть из коробки, а времени уже не было. В комнату ворвался человек в черном костюме. Проклиная узкое платье, Валентина бросилась за кровать. Она не успела разглядеть вошедшего, но грохот пуль, с глухим звуком пронизывающих толстый тюфяк, колоколом набата отдавался у нее в голове. Трясущимися руками она буквально выломала из коробки новый, пахнущий свежей смазкой ТТ, загнала обойму, дослала пулю в ствол, щелчком сбросила предохранитель.

Выстрелы прекратились. Кто-то подошел к телу Алексея Михайловича…

Телохранителей оказалось двое: один стоял у двери с пистолетом наготове, другой склонился над телом. Валентина, не целясь, выстрелила в сторону двери, и даже не посмотрев, попала ли, выстрелила во второго вошедшего. Он упал поперек тела своего начальника.

«Осталось четыре патрона», – мысленно сказала сама себе Валентина, на всякий случай еще раз выстрелив в того, что лежал ближе к двери. Коробка! Там должна быть запасная обойма! Но коробка отлетела под кровать, и искать ее времени не было. Она помнила, что в инструкциях «завуча» говорилось совершенно определенно: «Уходить как можно быстрее. Действуешь на свой страх и риск. В случае провала мы ничем не сможем тебе помочь».

Скинув туфли на высоком каблуке и разодрав по шву платье, Валентина превратилась в крутящийся вихрь. Третий телохранитель, которого она встретила у двери, не понял, что происходит. Он умер, и даже Валентина не могла бы сказать, что его убило: удар ее ладони или смертельный импульс ее дара.

Взять его пистолет! Нет. Слишком далеко тот отлетел.

Валентина бежала по ковровой дорожке. За ее спиной на лестнице гремели чьи-то шаги. Те люди, что находились на первом этаже, мчались наверх. Их было слишком много, и она могла не справиться со всеми. Пятая, и последняя, дверь справа.

Врываясь в комнату, Валентина сообразила, что же ей так мешает. Парик! Долой его! Он теперь не нужен.

Словно ураган, влетела она в большую комнату.

Какой-то человек, сидевший в дальнем углу письменного стола, начал подниматься, но Валентина, не останавливаясь, пристрелила его, а потом, повернувшись, выпустила пулю в девушку, открывшую дверь из соседней комнаты. Пуля вошла точно в переносицу между широко открытых, чуть подведенных тушью глаз.

Охранники уже пробежали больше половины длины коридора. Вот-вот они ворвутся в комнату.

Отшвырнув в сторону ненужный пистолет, Валентина ласточкой нырнула в окно, а потом, пролетев несколько метров, с головой ушла в сугроб. Прикосновение снега обожгло кожу, холод на мгновение вышиб воздух из легких. Пока все шло точно по плану. Если она и опаздывала, то всего на несколько секунд. Увязая в снегу, задыхаясь, Валентина бросилась назад к дому.

За ее спиной сугроб вздыбили пули. Задержись она хоть на несколько секунд, снег бы уже окрасился ее кровью. Мальчики наверху, как и она, отлично знали свое дело. Сейчас ее скрывал от них нависающий бордюр второго этажа, но ее следы на снегу – следы босых ног – не могли остаться незамеченными.

«Теперь они побежали назад», – подумала Валентина. Скользнув вдоль дома к нужному окну, она на мгновение затаила дыхание. Что, если план «завуча» не сработал, кто-то почувствовал сквозняк и нашел открытое окно? Нет, ей опять везло – хотя сложно назвать везением операции, подготовленные «завучем». Толчок. Окно распахнулось. Подтянувшись, Валентина снова оказалась в доме. Теперь у нее было около полминуты, чтобы перевести дыхание, но она не стала этого делать. Чем быстрее она будет двигаться, тем больший разрыв времени образуется между ней и преследователями. По крайней мере, минута понадобится им, чтобы добраться до места, где обрывались ее следы, и еще полминуты на то, чтобы сообразить, что она залезла в окно.

Оружие лежало точно там, где говорил «завуч». Пошарив в дымоходе камина, Валентина выудила сверток. Она развернула бронежилет и нацепила его поверх порванного платья. Вынула и проверила пистолет. Сорок пятый калибр невольно вызвал почтение. Десяток обойм в специальных карманах, пяток гранат. Теперь повоюем! Валентина довольно усмехнулась.

Торопливо, но осторожно пробежала она по анфиладе пустых комнат к гаражу. Как она и рассчитывала, все бросились в погоню за ней или наверх – причитать над покойником.

Неприятности начались в большом холле у входной двери. Там стояли два мальчика с автоматами наготове. Они не покинули свой пост и заметили Валентину раньше, чем она их. Но она выстрелила первой. Выстрелы, словно порыв ветра, смели их с дороги. К гаражу через дом было уже не пробраться. Тогда Валентина решила использовать запасной вариант. Она снова выскочила на улицу. Из-за угла на шум выстрелов уже мчались люди – черные фигурки на белом снегу.

Валентина, как в тире, опустилась на колено. Бах! Бах! Бах! Раскаленная обойма полетела в снег. В воздухе просвистело несколько пуль, но Валентина не обратила на них внимания. Если суждено умереть, то от пули не уйдешь; а если хочешь попасть в цель, то лучше сосредоточиться и не торопиться.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

Ни одного выстрела мимо. Трупы черно-красными кляксами распластались на снегу. Отстреляв обойму, Валентина вскочила и помчалась к гаражу, на ходу перезаряжая пистолет.

Вбегая через открытые ворота, она мельком успела заметить тела двух охранников. Ее «шофер» тоже времени даром не терял. Дверь «Чайки» еще не успела захлопнуться у нее за спиной, а машина, взревев, полетела по дороге.

Позади гремели выстрелы, но на них уже можно было не обращать внимания. Однако впереди было еще одно препятствие. Валентина рывком отшвырнула в сторону подушку сидения. В углублении лежали два ручных гранатомета.

Водитель уже притормаживал. Открыть люк в крыше машины…

Ворота находились в каких-нибудь десяти метрах. Сбоку из домика КПП выскочил какой-то человек, но им должен был заниматься водитель. И, надо сказать, он, как и Валентина, был мастером своего дела.

Вынуть гранатомет. Снять предохранитель. Поднять прицел…. С грохотом ударила в железное полотно ворот огненная стрела. Валентина отшвырнула гранатомет в снег, и машина тут же рванулась с места. Все!

Машина, покачиваясь, неслась по дороге, но можно было расслабиться. За пределы дачи люди Алексея Михайловича не сунутся.

* * *

Потом были поздравления «завуча», ресторан, тосты. Но уставшей Валентине все это было не нужно. Она даже отказала красивому «правильному» мальчику, которого в ресторане подослал за ней поухаживать «завуч». Мальчик не настаивал. Он знал, что завтра-послезавтра начнется новая перегруппировка сил в ЦК, и его гораздо больше волновало, отразится ли это в положительную сторону на его бюджете и положении, так как после устранения Алексея Михайловича партийный клан, к которому принадлежал «завуч», должен был пойти в гору.

Валентина вернулась домой в два часа ночи. Она смертельно устала и едва держалась на ногах. Ее чувства были притуплены алкоголем, усталостью от предшествующей операции. У нее выдался очень-очень длинный день, поэтому, несмотря на свою подготовку, она увидела меня, только когда включила свет.

Я, признаться, тоже узнал о том, что она вернулась, лишь в этот момент, потому что, дожидаясь ее, задремал. Годы давали знать о себе. Какой-то шорох разбудил меня. Открыв глаза, я уставился в дуло пистолета.