Именно она свела нас вместе, и именно ради нее мы собрались снова через три дня. Хотя, если сказать честно, Викториан мне понравился, и как казалось, он тоже испытывал ко мне определенную симпатию.

Итак, мы встретились снова.

Снова пили кофе, на этот раз начав с «Черри бренди» и закончив финским «Lakko». Что мы обсуждали?

Я принес несколько неотработанных рецептов амулетов против безумия и против одержимости. Но в Жажде Запаха не было ни безумия, ни одержимости. Это был своего рода наркотик – наркотик Искусства.

Викториан, в свою очередь, подготовил несколько книг.

Разбирая древние рунические письмена, пытаясь выделить из них стилистические напластования прежних эпох, мы старались найти ту самую составляющую, которая позволяет Жаждущему чувствовать Запах.

Дня нам не хватило, и мы встретились на следующий день, и еще через день. Жаждущий не приходил, был занят на работе, а мы с Викторианом целиком погрузились в решение его проблемы. Оба мы, до встречи с Жаждущим, погрязли в рутинной работе – однообразное выполнение одних и тех же колдовских фокусов, и теперь мы, по натуре люди творческие, оказались охвачены желанием во что бы то ни стало решить проблему, вставшую перед нами. Вначале не столько даже из желания помочь Жаждущему, сколько из желания самоутвердиться; из желания осознать, что в любой момент мы можем отвергнуть Искусство, стать обычными людьми…

За это время Колдун несколько раз запирался в кладовой, вызывал Зеленый Лик, чтобы тот пояснил отдельные неясные места «Daemonialitas». Но дело двигалось очень медленно. Колдун не хотел посвящать «демона» в суть своих изысканий, чтобы не получить запрет. Вполне возможно, если бы Живущие в Колодце узнали о нашей работе, то нам бы пришлось отправиться в Паломничество или в Соты Любви. А я, честно говоря, этого не желал – не говоря уже о Жаждущем, который просто разрывался между Желанием Запаха и своей возлюбленной.

Но только через неделю Колдун открыл мне двери своей спальни и показал юношу, подвешенного к потолку. Тогда они перешли уже ко второй фазе – фазе страха.

Серебристый шар, искрящийся любовью, сверкал на полке.

Долго стоял я, вглядываясь в искаженное лицо юноши, подвешенного к потолку вниз головой.

– Ему кажется, что он висит посреди бездонного колодца. Он не слышит нас, не слышит ничего, кроме равномерного звона падающих капель.

– Но разве это может испугать?

Я видел, как по матово белой коже мальчика катятся капли холодного пота.

– Когда мы отдаемся во власть фантазий, то оказываемся в вымышленных мирах, существующих только у нас в подсознании. И тогда, если, конечно, подойти к этому умело, можно использовать разум подопытного. Выявить его мир страха и мысленно загнать его туда. Вот тогда он будет по-настоящему бояться, – объяснил Колдун.

– Но ведь это ужасно…– я не находил слов. Одно дело слышать рассказы о кровавых делах и совсем другое – присутствовать при этом.

– Бросьте, Александр Сергеевич. Во всем этом нет ничего ужасного. Вы – коснувшийся Искусства – должны понимать, что в легендах о Книге Судеб есть доля истины. Не уверен, что сами Книги Судеб существуют, но нечто подобное определенно есть. И если этому юноше суждено отправиться на кухню Мясника питать своим мясом желудки Паломников, то так и будет, и ни вы, ни я не в силах этому помешать. Понимаете, Жаждущий убивает из собственной прихоти. Если он не станет убивать, никто не умрет. Если перестану убивать я, то все равно тот или иной человек погибнет. Это – неизбежно. И, убивая, я стараюсь, чтобы процесс был менее ощутим для общества.

Я ответил, что сам понимаю это, но не могу с этим смириться.

– Те, кто идет против Искусства, становятся мясом. Или плыви по течению, или погибнешь.

Я согласно кивнул. Колдун был прав…

– Кстати, – продолжал он, – быть может, именно в этом и сокрыто решение проблемы Жаждущего. Боюсь, мы никогда не сможем побороть его тягу к Искусству иначе, чем ампутировав ту часть его «эго», что влечет его к Запаху.

* * *

В те дни, не стерпев «ломки», Жаждущий совершил свое последнее убийство.

Он прибежал к Викториану. Я был там. Жаждущий рыдал, кричал о том, что предал свою любовь – но в глазах его сияло самодовольство. С таким самодовольством в глазах женщина покидает ложе любовника, возвращаясь к нелюбимому мужу.

В тот день он убил троих.

* * *

Жаждущий увидел свою жертву, когда она возвращалась из магазина.

Еще девочка. Подросток. На ней было дешевое пальто, пуховый платок, «скороходовские» сапоги, но что-то щелкнуло в груди Жаждущего, и он сразу понял, что гори все огнем, но в этот раз он не сможет устоять. Он пошел за девочкой, взглядом ловя каждый ее шаг, каждое мимолетное движение. Так кот крадется за птичкой, отмечая мельчайшие движения жертвы, примериваясь к ней. Готовясь прыгнуть.

Девочка, размахивая полиэтиленовым пакетом с круглой буханкой черного хлеба, направилась в сторону новостроек.

Жаждущий шел следом.

Вокруг сновали прохожие. Они спешили по своим делам. Им не было дела ни до девочки, ни до красивого молодого человека, идущего за ней следом. Прохожие жили своей жизнью, были обременены собственными заботами и проблемами.

Девочка нырнула в парадную одного из многоквартирных домов. Жаждущий остановился. Замер на мгновение.

Что он делает? Зачем ему идти туда? У него ведь даже нет с собой скальпеля. Его видело множество людей. Его смогут опознать. Поймать. Но ноги сами несли его вперед.

Девочка уже заходила в лифт, но при звуке хлопнувшей двери парадного остановилась.

– Вы едете?

Лучше бы она уехала, не дожидаясь. Лучше бы она ничего не говорила! То, что она обратила на него внимание, подхлестнуло Жаждущего. Помогло прорваться едва сдерживаемой плотине. А ее голос! Он оказался именно таким, как ожидал Жаждущий. Голосом нежным и невинным. Голосом, в котором вместо слов: «Вы едете?» – ему послышалось: «Приди и убей меня!»

Жаждущий метнулся к лифту.

– Да, подождите!

Вихрем влетел он в кабинку. Теперь он действовал, не думая, подчиняясь инстинктам желания. Искусство завладело его эмоциями. Его мысли неслись по замкнутому кругу, который невежественные люди иногда называют безумием. Выбросив руку вперед, он ударил девочку в горло. Она дернулась, стукнулась головой о стенку лифта. Тело ее сразу обмякло, медленно сползло по стене. Жаждущий знал, что она не мертва, а всего лишь потеряла сознание. Бессмысленно дарить людям такую легкую смерть. Порывисто вдавил он кнопку последнего этажа.

Ему показалось, что лифт поднимается целую вечность. Но вот наконец двери раскрылись. Перед ним стояла женщина. Стройная женщина лет сорока в модном сером демисезонном пальто. В руках у нее была продуктовая сумка. Застыв и широко раскрыв глаза, взирала она на тело, распростертое на полу лифта. Действовать надо было решительно. Жаждущий оглушил ее одним ударом.

Как он и надеялся, чердак дома оказался открыт – но там было чертовски холодно, и пришлось довольствоваться подсобкой, где располагались механизмы лифта. Затащив обеих женщин туда, он крепко-накрепко их связал, вставил кляпы. Вместо веревки подошел обрывок телефонного провода. Его Жаждущий нашел в углу, а вместо кляпов использовал носовой платок и перчатки, найденные в карманах женщины.

Милый парень, с которым приятно было пить кофе, разговаривать о высших материях и философии, исчез. Осталось существо, действующее согласно инстинктам, продиктованным Искусством.

В этот раз Жаждущему впервые пришлось на пару часов оставить своих жертв. Это было очень рискованно, но у него с собой не было оружия, а убивать голыми руками он не умел. Жертва могла умереть слишком быстро, и тогда убийство потеряло бы смысл.

Стараясь не привлекать к себе внимания, он поспешил домой.

Ему казалось, он летит на крыльях любви. Нет… Не любви. Это была животная страсть… Страсть, которая сильнее доводов разума, сильнее любви.

Он обернулся быстро. Привез пакеты для мяса, сумку и огромный лист полиэтилена, который расстелил на полу. Пол, залитый кровью, может выдать его, если кровь просочится вниз.

К тому времени, как он вернулся, обе жертвы очнулись. Они извивались на полу, глядя на него со страхом и мольбой, но Жаждущий был нем к их мольбам. Да и о чем могло просить у него мясо – сырье, из которого добывают Запах. Действуя скальпелем с профессиональной ловкостью, он распотрошил одежду жертв, раздев их догола. Аккуратно отложив в сторону ворох их одежд, он разделся.

В подсобке было холодно, градусов пятнадцать от силы. Но женщины тряслись не от холода, а от страха. Жаждущий этого не замечал. Отсутствие мух – постоянных спутников в его кровавых делах – вот что его раздражало, однако «ломка» настолько обострила желание, что такая мелочь, как мухи, отошла на второй план.

Он положил девушку на живот и, вытянув ее руки вперед, привязал их к какой-то железяке, зацементированной в стену. Женщину он посадил рядом.

Изнасиловав девушку, насладившись ее очаровательным Запахом и оставив лежать со вспоротым животом, словно выпотрошенную рыбу, он принялся за женщину.

Она видела, что случилось с девочкой; касаясь бедром ее руки, чувствовала, как быстро холодело тело. Несчастная смотрела на Жаждущего, не в состоянии поверить, что такое может происходить на самом деле. А Жаждущий не спешил. Он уже удовлетворил первый «голод». Теперь же, аккуратно утопив скальпель в груди женщины, чувствуя ее боль, Жаждущий неожиданно замер, услышав звуки у себя за спиной.

Резко обернувшись, он увидел здоровенного парня, который, вытаращив глаза, взирал на открывшееся перед ним зрелище. Судя по одежде, это был механик или водопроводчик. Зачем понадобилось ему заглядывать в подсобку?

Ярость охватила Жаждущего. Ему помешали! Такого еще никогда не случалось! Сжав скальпель, он шагнул вперед. Огонь берсерка загорелся в его глазах. Незадачливый механик, видимо, решивший стать героем, выхватил разводной ключ, готовясь сразиться с убийцей. Как был глуп этот человек, как наивен! Увидев Жаждущего, он должен был отступить, принять существование Жаждущего как одно из естественных проявлений природы и в ужасе бежать прочь, лелея надежду о собственном спасении. Ведь не рветесь же вы остановить молнию! А сколько людей гибнет в автокатастрофах, при землетрясениях… Но механик, воспитанный на сказках о «докторе Джекиле и мистере Хайде», не подозревающий о путях Искусства, шагнул вперед, готовясь вступить в бой и желая победить безумного убийцу.

Одно неуловимое движение – и скальпель по самую рукоять, на всю длину четырехсантиметрового лезвия, вошел в глаз. Механик дико взвыл и уронил оружие, схватившись за глазницу. Но Жаждущий уже выдернул скальпель. Еще один взмах, и острое лезвие рассекло от уха до уха горло непрошеного свидетеля. Окровавленная женщина на полу с ужасом следила за происходящим. Она видела, как убийца изнасиловал девушку, видела, как он отдыхал – глубоко погрузив пальцы в аккуратно вспоротый живот, Жаждущий перебирал кровавую мешанину внутренностей; ее тело болело от ран – прикосновений инструмента Смерти. Теперь же она стала свидетельницей еще одного кошмара.

Механик умер, сжимая руку Жаждущего. И тут, осторожно жужжа, появились первые мухи. Они чувствовали Запах Смерти и слетались, чтобы разделить пиршество со своим повелителем.

Запах Смерти. Он переполнял помещение. Он веселил, как пьянящий газ. Он бодрил. И еще кровь. Повсюду была кровь. В крови были стены, пол и даже потолок. Тот жалкий кусок полиэтилена, что принес Жаждущий, ничуть не помог. Слишком много крови.

Настал черед последней жертвы. Ее Жаждущий убивал часа два. Он не торопился. Ему некуда было торопиться. Он делал один надрез за другим, как настоящий художник, любовался сочащейся кровью. Но вот глаза женщины остекленели. Она была еще жива, но то ли сошла с ума, то ли впала в ступор. Жаждущего это не интересовало. Постепенно умирая, она источала Запах. Вот что главное! Жаждущий наслаждался: резал плоть, вдыхал запах. Беспрерывный экстаз после долгого воздержания, возвращение к старому…

* * *

Какие глаза были у него, когда он прибежал к нам, моля о помощи! Убийство было не запланировано. Он оставил множество следов на месте преступления и клялся нам, что все осознал, и если его схватят… Что станет со Светланой? Она ведь живет с ним и не знает, какой он на самом деле. Она не выдержит такого удара. Жаждущий молил нас о помощи. Он упал на колени и плакал.

Я отвернулся. Мне было противно. Человек, хладнокровно убивший троих ни в чем не повинных людей. Не по необходимости убивший, а из удовольствия. Расчленивший их и наслаждавшийся этим. Мне было жаль его, как может психиатр жалеть сумасшедшего – но участвовать в его делах, помогать ему заметать следы… Это уже не просто найти лекарство и помочь выздоровлению. В то время я сам еще слишком слабо осознавал свою причастность к Искусству и не разделял отношения Посвященных к человеческому мясу.

Как позже решили мы с Викторианом (надо сказать, что мы оба пришли к этому заключению независимо друг от друга), Жаждущий в своем стремлении к нормальности застрял где-то на полпути между Искусством и обычной жизнью, не в силах отказаться от Запаха и не желая идти дальше по Пути Искусства, как Викториан.

Но в тот раз именно Викториан и помог Жаждущему.

– Хорошо, – медленно проговорил он, когда Жаждущий немного успокоился. – Ты оставил там три расчлененных трупа?

Жаждущий кивнул.

– В этот раз я спасу тебя, – продолжал Викториан. – Но мы близки к решению твоей проблемы, и ты должен поклясться, что убиваешь в последний раз. Мои покровители могут узнать о том, что мы затеваем, и я не знаю, как они к этому отнесутся. Поэтому, если такое убийство повторится, мы оба умоем руки, и ты сам будешь расхлебывать все, что натворил.

Он многозначительно посмотрел на меня. Вовремя сообразив, что от меня требуется, я согласно кивнул.

– Конечно. Убийства… бессмысленные убийста, – пробормотал я, покосившись на Викториана (я-то в отличие от Жаждущего знал о молодом человеке, подвешенном к потолку в соседней комнате), – …бессмысленные, зверские убийства должны прекратиться.

Жаждущий, стоя на коленях, яростно закивал:

– Они не были бессмысленными! Они подарили мне Запах…– и чуть позже:– Да… Да… Я согласен!

Викториан еще раз многозначительно обвел нас взглядом, а потом спросил у меня:

– Вам нужны какие-то части тел?

Вначале я покачал головой, а потом, вспомнив, попросил большие пальцы с правых ног женщин, три уха, все равно чьих, и кожу с волосами с лобка изнасилованной (даже в КГБ такая вещь – большой дефицит). Тогда у меня был небольшой заказ райкома на амулеты для потенции, а мой поставщик человечины как назло уехал в командировку.

– Пальцы, уши, скальп с промежности изнасилованной девственницы…– неопределенно протянул я. Мне было жаль, что погибли невинные люди, но если они уже мертвы, почему бы не воспользоваться бесплатно подвернувшимся материалом?

Викториан кивнул.

Заходя в свою кладовую, он специально неплотно закрыл дверь, чтобы мы могли слышать, что происходит внутри. Некоторое время оттуда доносились лишь неопределенные звуки. Потом началось песнопение. От голоса Колдуна мурашки побежали у меня по коже. Никогда я не думал, что человеческое горло в состоянии издавать такие звуки. Было в них что-то от рычания насытившегося хищника, и что самое страшное – это была членораздельная речь. Растянутые слова колдовского языка складывались в фразы. Потянуло какими-то благовониями.

Потом я услышал другой голос. Нечеловеческий – насколько может быть нечеловеческим голос, правильно говорящий по-русски, но звучащий, как необычная смесь произносимых вслух слов компьютерного языка и речи птиц, научившихся передразнивать людей. И еще – в нем чувствовалась мудрость многих веков и безразличие к жизни как таковой.

– Ты звал меня?

– Я узнал об убийстве.

– Люди рождаются, живут и умирают. Какое это имеет отношение к нам?

– Об этом убийстве не известно властям. Вы можете забрать трупы.

– Это интереснее.

– Но я попросил бы пальцы и уши убитых, а также скальп с лобка изнасилованной девственницы.

– Хорошо. Твоя просьба будет выполнена. Где случилось убийство?

Тут Викториан назвал точный адрес и объяснил, где именно искать.

– Кто-нибудь из слуг отправится туда, – ответил голос. Наступила пауза. Она длилась минуты две. Викториан за дверью снова затянул какую-то монотонную песню на нечеловеческом языке, но голос неожиданно перебил его.

– Держи то, о чем ты просил.

Что-то влажное шлепнулось на пол.

– Благодарю тебя, Зеленый Лик. Да воцарится в мире Искусство!

– Подожди, смертный. Ты еще можешь задать мне вопрос.

– Но у меня сейчас нет вопроса.

– Я вижу, что он есть. Задавай. Мясо хорошее, и мы готовы заплатить знанием. Или ты хочешь оплату в обычной форме?

– Нет, ты прав. У меня есть вопрос, но я хотел бы точнее сформулировать его. Легко задавать глупые вопросы, но на глупые вопросы всегда даются ничего не значащие ответы.

– Ты по-прежнему любишь философствовать.

– Да, Зеленый Лик.

– Хорошо, ты снова вызовешь меня и задашь вопрос, когда будешь готов. Да воцарится над всем миром Искусство!

И снова Колдун затянул тошнотворную песню, сочиненную на заре веков.

Честно говоря, в тот момент я возрадовался тому, что сам я – Непосвященный, что мне не нужно сидеть на полу перед пентаграммой и драть горло, пытаясь воспроизвести нечеловеческие гимны настоящим богам Земли.

Через минуту Викториан вышел из комнаты и достал откуда-то большой алюминиевый таз. Вернувшись к пентаграмме, он бросил в таз отрубленные пальцы, уши и кусок кожи, заросший грубыми вьющимися каштановыми волосами. Нет, пальцы и уши были не отрублены. Оторваны или, скорее, отгрызены. На тонком пальце, скорее всего, принадлежавшем даме средних лет, сохранилось широкое обручальное кольцо. А кусок кожи просто выдрали из тела – с обратной его стороны свисали лохмотья жировой ткани.

Жаждущий скривился. Позеленел.

– Смотри, – сказал Викториан. – У нее была семья.