Ночной гонец

Выслушав Матса, крестьяне долго сидели в молчании. Ясное дело, Матс говорит как трус. Но он слывет человеком ловким и изворотливым. Он из тех, кто умеет приноровиться и к хорошим, и к худым временам и потому всегда благоденствует.

Кучка крестьян в серых армяках весенним вечером сидела у колодца в смущенном молчании. Люди потирали широкие заскорузлые ладони и обменивались нерешительными, вопрошающими взглядами. Их мучила неуверенность, каждый хотел выведать, что у другого на уме. Что для них будет лучше? Смириться перед помещиком или дать ему отпор? Уступить малую часть в надежде сохранить большую или не идти ни на какие уступки? Так, в молчаливом обмене мыслями проходил этот деревенский сход.

— Поди ты к дьяволу с твоими советами, Матс Эллинг! — Выкрик упал в тишину, точно раскаленный уголь, выроненный из обожженных ладоней. Люди на колоде сидели понурившись — теперь они вскинули головы.

Слова эти швырнул в тишину Рагнар Сведье. Молодой бонд гневно вскочил и встал перед сходом, выпрямившись всем своим статным, ладным телом. Рагнар Сведье был человек горячего нрава; он всегда рывком поднимался с места, подобно тому как выскакивает лезвие складного ножа.

— Вы одно забыли: закон за нас! Ежели смиримся и пойдем на барщину, стало быть, поступимся своими правами!

Поднялись головы мужицкие, напряглись жилы — односельчане слушали слова Сведье:

— Двор за двором берет под свое начало этот помещик Клевен. Стало быть, он наш исконный недруг, а с недругами в ладу не живут. Закон на нашей стороне, и мы не дадим ему чинить над нами беззаконие!

Слова Сведье падали, точно удары топора. Седые старцы слушали его, позабыв, что Сведьебонд — младший в общине и не подобает младшему держать речь, покуда не спросят.

— Чем больше станем уступать, тем больше будет требовать помещик. Нынче пошлем на барщину четверых — завтра придется идти восьмерым. А мы не барщинные! На родовых наделах сидим, на тягловой земле. У казны нет права продавать нас, точно торпарей. Закон за нас!

Легко стало на сердце у крестьян. Своими словами Сведьебонд точно снял с их души огромную тяжесть. Закон за них! А они-то чуть было не позабыли об этом. Они своим правом не поступятся! Нерушимо сидят они на своей земле и помещику не подвластны. Тут и толковать не о чем. Они ведь знают, что правда на их стороне.

Клас Бокк, старшин в общине, не раз прежде избиравшийся старостой, поднялся с места и выкрикнул:

— Верно Сведье говорит! Силой нас не принудят идти против правды!

Теперь они знали, что делать. Но тут снова поднялся Матс Эллинг; на этот раз голос его звучал еще тише:

— А если господин Клевен силой погонит нас на барщину? Если пошлет сюда своих челядинцев?

— Тогда будем обороняться! — Таков был ответ Сведье.

— Нам не одолеть холопов Клевсна!

— А оружие у нас на что? Ведь оружие наше при нас!

— Силы у нас неравные.

— Сил меньше — зато смелости больше.

— Да и нас самих много ли?

— А хоть бы и меньше было — права своего мы никому не уступим.

Сведьебонд повернулся к односельчанам, сидевшим на дубовом стволе, и сказал:

— Я буду оборонять себя и свой дом. А вы? Что станете делать вы?

И снова в тот вечер раздались выкрики у деревенского колодца:

— Оборонять себя и свой дом!

Голоса прорезали вечернюю тишину, разнеслись по всей деревне и далеко за околицей. Снова отворились двери, и женщины в страхе стали прислушиваться: неужто там, у колодца, дело дошло до кровопролития? Неужто мужчины на сходе так и не столкуются?

Но теперь все были единодушны. «Обороняться!» — этот клич был ответом на вопрос Сведье. Он шел из самой глубины сердец и нес с собою освобождение. «Обороняться!»— вот совет, которому они последуют. Крестьяне не забыли, что они люди вольные, что оружие их не ржавеет без пользы на стене, что они всегда носят при себе свои мушкеты и топоры. На что у них оружие? Им обороняют свою жизнь, свое добро.

У людей в латаных кожаных штанах и серых армяках полегчало на душе, точно они вдоволь хватили хмельного. Что делать крестьянину из Брендеболя, если помещик посягнет на его свободу?

— Обороняться! Мы все будем обороняться!

Под конец и Матс Эллинг примкнул к остальным, сказал, что и он будет обороняться, если все другие в общине стоят на том.

Теперь решение было принято всем миром. Йон Стонге протянул руку своему нареченному зятю и тем подтвердил, что совет Рагнара принят общиной. Оставалось только скрепить уговор, к которому они пришли в этот вечер на сходе. Односельчане поднялись и окружили старосту, готовые дать клятву. Никто не пошел против общины.

Затем люди единодушно протянули руки и поклялись:

— Крестьяне Брендеболя дают клятву и обещают друг другу, что все они, как один человек, дадут отпор каждому, кто силой, хитростью или посулами станет понуждать их к барщине на господской земле.

Они стояли под колодезным журавлем, который высился над головами людей, точно перст, указующий путь к небу, где вышний судия, как вечный и беспристрастный свидетель, внимал их клятве.

* * *

Матушка Сигга и Сведье сидели за вечерней трапезой. Они размачивали мякинный хлеб в пивной похлебке. Они жевали медленно, с усилием и после каждого куска, который насилу проходил в глотку, отхлебывали воды из кружки. Воду для питья они брали из ручья на лугу. Там она была чище и прозрачнее, чем в деревенском колодце. С водой пища легче проходила в желудок. Матушка Сигга упрямо пережевывала хлеб беззубыми деснами, и, пока она проглатывала кусок, сын успевал проглотить два.

В эту пору можно было ужинать, не зажигая лучины. Дневной свет просачивался через отверстие в крыше под стропилами и слуховые оконца. Светло было и от очага, в котором, чадя, догорало несколько поленьев. Огонь освещал южную скамью и середину горницы, но в углах было темно. В черном углу у дверей стояла, точно настороже, метла, встречая всякого входящего. На стенах в полутьме поблескивала сталь топоров. Над почетной скамьей висел мушкет с пороховницей по одну сторону и кисой для пуль — по другую.

Трижды три месяца в году по вечерам светила со стен лучина, а в очаге полыхал огонь. А треть года можно было ужинать и при дневном свете.

В черном углу лежала куча березовых веток, и по всей горнице распространялся крепкий, пряный запах свежей листвы. Покончив с едой, матушка Сигга принялась сдирать с веток кору и мастерить мутовки, чтобы было чем мешать кашу в котле.

Тут сын стал рассказывать ей о том, что было на сходе. Мать слушала, крепко сжав губы. Когда Сведье умолк, она сказала:

— Мы не барщинные, и никто над нами не властен.

— Разве не хозяева мы нашему наделу испокон веку? — спросил сын.

— Сам знаешь!

Жилистая рука матушки Сигги крепко стиснула пучок березовых веток. Она понимала, что сын хоть и спрашивает, но знает об этом не хуже ее.

— Ведомо тебе, кто такой Четиль?

— Дед Сведье? Тот самый, что вырезал наш родовой знак?

— Да, тот, кто первый стал тут валить лес и поднимать новину.

— Как же мне не знать про него!

Молодой бонд не раз слышал рассказы отца. Слышал он и рассказы деревенских стариков. Теплыми летними вечерами старики сидели на завалинках перед домами. У них давно уже не было волос и зубов, руки и ноги их утратили былую силу, а спины сгорбились, но их дрожащие пальцы все еще сновали в работе. Они вязали метелки, щепали лучину или обтесывали топорища. Дряхлыми и слабыми были деревенские старики. На их глазах, теперь уже погасших и потускневших, поднялся из молодой поросли могучий строевой лес. Но языками они еще работали, им ведомы были дела минувших времен, и они рассказали Рагнару о Четиле, первом из рода Сведье.

В давние-давние времена, когда в Швеции обитали еще нехристи и безбожники, он явился в эти места с юга и осел здесь. В ту пору в Альгутсбуде были лишь пастбища, загоны для скота на выгонах да несколько жалких наделов посреди леса. А Четиль стал сплошняком валить лес, жечь пожоги и поднимать новь — пядь за пядью, сажень за саженью, гак за гаком. Он жил в землянке, на взгорке, там, где теперь стоит хлев. На третий год он срубил дом из самых толстых лесин, из самых могучих сосен, какие только можно было найти в лесу. Четиль стал первым крестьянином в Брендеболе, и его прозвали Сведье, потому что он выжигал под пашню лес, сеял на пожогах рожь, собирая с новин богатые урожаи[12]. Усадьба его получила название Сведьегорд, а его родовым знаком стала мотыга для корчевания, которая и по сей день красуется на резном коньке кровли. Это был знак земледельца, знак покорителя леса. Летом Четиль день и ночь пропадал в лесу, возился со своими огнищами и росчистями. Он всегда ходил чумазый, черный от дыма и копоти, и потому получил он прозвище Дед Сведье, хотя умер во цвете лет. Его сыновья, оставленные однажды ночью караулить огнище, заснули в дозоре, и пламя перекинулось в лес. Четиль, который спал тут же, стал тушить пожар, но был окружен огнем и задохнулся в дыму. Тело его нашли почернелым, обугленным и так и похоронили. Но Четиль Сведье был истинным христианином, и потому его покрытое копотью тело будет омыто кровью Христовой. В день страшного суда восстанет он из гроба чист и незапятнан, в белоснежных одеждах.

Так рассказывали древнне старики о Четиле, основавшем Сведьегорд. Мотыга стала его родовым знаком; она и теперь высится над кровлей дома, напоминая всякому о том, кто первым вспахал тут целину. Земля эта навечно принадлежит роду Сведье. Надел Сведьегорда добыт честным трудом. Сведьегорд поставлен посолонь.

— Чего же надо от нас помещику?

— Он хочет закабалить нас.

— Помещик приехал к нам из немецкой стороны.

Сын кивнул. В здешних краях прежде о господине Клевене и слыхом не слыхали. Говорят, он явился из Неметчины. Этот немецкий дворянин задумал завести тут такие же порядки, как у себя на родине. Слышно, в южных и восточных землях помещики держат крестьян в рабстве. Они тиранят простой люд, как им только вздумается. И потому надо быть настороже, а не то дворяне, явившиеся оттуда, наденут ярмо и на них.

Этот господин Клевен хочет, чтобы и тут было так, как в южных и восточных землях. Но у него нет никаких прав на крестьян, которые исстари сидят на этих землях. Сведьегорд поставлен посолонь.

— Прежде никакого помещика не было меж королем и крестьянином, — сказала матушка Сигга. — Король обещал быть нашим заступником и защищать нас от всякой неправды.

— У нас нет больше короля. Зато господ много.

— У нас есть королева.

— Она продала наши права.

— Королева Черстин[13] молодая, ее легко сбить с толку, — примирительно сказала матушка Сигга.

— Говорят, она не лучше любой потаскухи, — сказал Сведье.

Йенс-звонарь, продолжал он, недавно рассказывал про королеву, что она предается блуду с молодыми дворянами и раздаривает им земли и владения короны. Крестьяне ей все равно что вши или короста. Она прислушивается только к сладким речам, которые нашептывают ей знатные господа. Они стараются ублажить ее и склонить к легкомысленным утехам, чтобы тем временем чинить произвол над крестьянами. Дворяне не хотят посадить на престол справедливого короля, им больше по нраву королева, которая попустительствует им в их черных делах. Сведье поднялся и подошел к почетной скамье.

— Нет у нас больше короля. Мы теперь сами себе защита. — Он снял со стены мушкет и стал осматривать затвор. — Я сам буду защищать свои права, коли помещик посягает на них.

Матушка Сигга ничего не ответила, но была довольна сыном. Она могла прикрикнуть на него по праву старшей, но бранила она его всегда лишь за его горячий, крутой нрав. Укоризна слетала с языка, а в душе она гордилась сыном. Она много раз испытывала его, как испытывают только что отточенный топор, и видела, что лезвие заострено в самый раз. Мальчик, который когда-то сосал ее грудь, вырос человеком прямодушным. Он не посрамит рода Сведье. Мать была горда, что ее молоком вскормлен этот неустрашимый удалец.

Сведье взглянул на мать:

— Так, стало быть, ворон прилетал три утра кряду?

Матушка Сигга кивнула. Три утра кряду сидел ворон на резном коньке крыши, на родовом знаке дома Сведье.

Девица шьет суженому свадебную рубаху

Ботнлла сидит с шитьем в руках на верхней галерейке Стонгегорда. На землю опускается вечер. Солнце село, и в воздухе посвежело, но Ботилле не холодно, хотя на ней одна лишь полотняная рубаха, туго подхваченная у стана широкой опояской. Она не из тех, кто зябнет и жмется холодными зимними вечерами поближе к очагу. Старые люди зябнут, потому что жар в груди у них остыл. Но девице по восемнадцатой весне нет нужды искать тепла у очага, — молодая, горячая кровь греет ее.

Восемнадцатая весна Ботиллы — последняя девичья весна в ее жизни. Последний год носит она девичий венок. Ботилла Йонсдоттер заневестилась и осенью пойдет замуж. Сегодня вечером солнце село в Ростокшён, и, пока стоит лето, солнце будет садиться в воды этого озера. Но потом оно все ближе станет подбираться к прибрежной иве и к зарослям орешника на лугу, а когда достигнет самой середины Чистого ручья, Ботнллу отдадут замуж. Наступит солнцеворот, и в этот день будет ее свадьба со Сведьебондом.

Она сидит на верхней галерейке и шьет из куска холста свадебную рубаху своему нареченному. Шьет и ожидает его прихода.

Остатки дневного света брезжат над землей, над полями, над крышами домов, над верхушками деревьев, и Ботилла еще может продолжать работу. Старческие глаза уже ничего не смогли бы разглядеть при этом свете, но у Ботиллы глаза молодые, и стежок получается ровный. Она подрубает рукава рубашки, бережно расправляет холст на колене и разглаживает сморщившийся шов. Потом поднимает шитье и, растянув его, прикидывает на глаз длину рукава. Будет ли он впору Рагнару Сведье? Не забыть бы примерить сегодня вечером для верности. У ее суженого длинные руки. Она ласково проводит пальцами по рукаву. Шьет Ботилла рубашку своему жениху, и ей кажется, что он где-то совсем близко от нее. Полотно, которое она сейчас сжимает пальцами, будет облегать его тело. Под рукавом, который она расправляет на коленях, обозначится его рука, и Ботилла уже сейчас ощущает теплоту и уверенную силу этой руки, обнимающей ее стан. На этой руке покоится ее голова, когда он по чести и уговору лежит с ней рядом на постели.

На верхнем крыльце, в усадьбе старосты, шьет девица свадебную рубаху суженому, и чудится ей, что он рядом с нею. Из дома не доносится ни единого звука, — батюшка с матушкой уже давно улеглись на постельную солому. Но в свинарнике чавкает у корыта поросенок, а в птичьей клети попискивают цыплята, тычась клювиками в укрывшие их на ночь крылья наседки. Забрехал цепной пес в усадьбе Класа Бокка, зафыркала кошка во дворе у Матса Эллинга, царапая кору яблони. С опушки леса доносится крик какой-то птицы. И Ботилле подумалось, не удод ли это — птица, что подает весть от жениха к невесте.

Темные зимние ночи кончились, над деревней раскинулось светлое небо. Теперь уже нечего бояться Блесмольского вора, который хоронится в лесу. От него не сберегают никакие засовы и затворы, а собак он подманивает к себе и скармливает им жир лесной падали; они теряют чутье и не лают на вора. А под Дубом Висельников у развилки Геташё он откопал воровской корень, который отворяет все замки, только сунь его в замочную скважину. Ночь, однако, стонт ясная и светлая; ни покража, ни какое иное лихо не может случиться в эту ночь.

Вдруг Ботилла откладывает шитье и прислушивается. Со стороны соседнего дома доносится голос. Она узнала его. Это голос Анники Персдоттер, молодой вдовы из соседней усадьбы. Голос у нее звучит точно из глубокого-преглубокого колодца. Ботилла различает в темноте ее желтый чепец. Анника стоит за воротами усадьбы, под вязом, и с кем-то разговаривает. Соседка любит бродить по деревне допоздна.

Ботилла боится Анники Персдоттер. Неразумно затевать с ней ссору. Отчего на тех, кто не ладит с нею, всегда нападают прыщи, чесотка и зуд? Отчего у нее куры несутся, когда не несутся ни у кого другого? Отчего у нее овцы всегда приносят и выкармливают двойню, когда у других овцы идут на выгон без приплода?

Соседка никогда не делала Ботилле ничего худого, но третьего дня вечером Ботилла не на шутку перепугалась, и все из-за этой Анники.

Ботилла доила коров под елями за хлевом. Тут явилась Анника и встала около ее скамейки. Она заглянула в подойник и спросила:

— Что это с тобой приключилось?

Ботилла не поняла.

— Гляди сама! Глянь-ка в подойник!

Ботилла посмотрела. В молоке сверкали красные прожилки. Корова доилась с кровью.

Ботилла испугалась, Она и не знала, что одна из ее коров хворая. Но она не поняла, к чему клонит Анника. Лишь когда соседка задала ей еще один вопрос, Ботилла догадалась, в чем дело. Анника Персдоттер некоторое время стояла, пристально глядя на Ботиллу. Она мерила ее взглядом с ног до головы. И что это она так уставилась?

— У тебя кровь в подойнике. Кто нарушил твое девство? Сведье или, может, другой кто?

Тут только Ботилла поняла, что приключилось. А она-то совсем запамятовала! Ботилла чуть не свалилась со скамеечки. Ведь незамужняя доярка, которая не соблюла себя, насылает на коров порчу, и в молоке у них появляется кровь.

— Вот уж не думала про тебя такого! — сказала Анника и пошла своей дорогой.

А Ботилла продолжала сидеть, со страхом глядя на красные прожилки в молоке. Они оставались все такими же красными, не изменились, не побелели. Это была кровь.

И откуда на нее такая напасть? Она-то ведь не лишилась своего действа. Она непорочная невеста. Ботилла ушла в лес и выплеснула молоко на траву. Дома она сказала матери, что черная корова лягнула подойник и пролила молоко.

На следующий вечер, когда она доила ту же корову, в подойнике опять показалась кровь. Она снова пошла в лес и, плача, вылила молоко, а дома сказала, что оступилась и пролила молоко, надоенное от черной коровы.

На этот раз мать сильно выбранила ее.

Но ведь ее вины тут нет! Нет на ней бесчестья! Кому понадобилось, чтобы о ней, безвинной, пошла худая слава? Кому же, как не самой Аннике? Зачем вертелась она около ее скамеечки третьего дня, когда в молоке у черной коровы в первый раз появилась кровь? Ботилла догадывается, что молодой вдове из Персгорда не по душе ее обручение со Сведьебондом; говорят, она сама его приманивала. А теперь она наслала порчу на черную корову — хочет, чтобы о Ботилле говорили, будто она обесчещенная невеста.

Ботилла пригибается к перилам и прислушивается к голосам, доносящимся из Персгорда. Она не может разобрать по слуху, с кем беседует Анника, а уж смотреть на соседний дом ей и вовсе не хочется. Там, на крыше, висит распятый человек. Он висит там только в сумерки; днем это всего-навсего большая овечья шкура, растянутая и прибитая на просушку. Но теперь, и полутьме, это опять распятый человек, подобие Христа, сына божья, и Ботилле невмоготу смотреть на него. Сегодня вечером все пугает и тревожит Ботиллу. Она знает, что все эти видения рассеются при свете дня, и все-таки ей страшно. Она знает, что она честная девушка, и все-таки она страшится недоброй молвы. Но девственное лоно не тронуто. Лишь однажды ночью, во сне, приближался к ней мужчина, да еще один раз случилось так, что человек наяву приблизился к ней с дурным умыслом.

Случилось это в ночь на Ивана Купалу, вскоре после ее обручения. Какой-то проезжий всадник попросился на ночлег в Стонгегорд. Это был молодой, дюжий и широкоплечий малый. Незнакомец прискакал на тощей и колченогой кляче, но, судя по платью, он не был нищим бродягой. Его не положили на печи, а отвели место на лавке в горнице, среди домочадцев. Человек этот был неразговорчив и едва ли проронил хоть одно слово, но Ботилле все же запомнилось его красивое лицо с большими глазами, синими, как ягоды терновника. Волос его не видно было, так как большой черный капюшон скрывал всю голову и уши незнакомца. Он никому не сказал, кто он такой.

Гостя положили спать рядом с постелью Ботиллы. Расстояние между ними было чуть больше вытянутой руки. И прежде бывало, что мужчины по ночам спали около ее постели, но так близко от нее никто еще не ложился с тех пор, как девочка стала девицей и просватанной невестой.

В этот вечер она долго не могла уснуть. Слышала малейший шорох в соломе. Она слушала, как дышит во сне незнакомец, сама не понимая, зачем она прислушивается к его дыханию. Ей любопытно было, кто же он такой и почему он не снял с головы капюшон, когда ложился спать. Его синие, как ягоды терновника, глаза следили за каждым ее движением, когда она раздевалась.

Она уснула и пробудилась от холода. Одеяло из овечьих шкур наполовину сползло с нее. Она лежала голая по пояс. Около ее кровати стоял незнакомец. Лицо его было совсем близко, она узнала его глаза, которые шарили по ее телу.

Ботилла закричала, ее крик прорезал тишину горницы. Все домочадцы проснулись. Отец встал, зажег лучину, подошел к ее кровати и спросил, что стряслось, почему она кричит, точно недорезанный поросенок. Лишь спустя какое-то время дар речи вернулся к ней.

Незнакомец сразу же лег опять на свою постель. Когда подошел отец, Ботилла натянула на себя овечью шкуру, чтобы не видно было, как сильно ее трясет. Наконец Ботилла ответила, что ей привиделось что-то страшное и что закричала она во сне. Перед глазами ее стоял туман, она не понимала толком, что произошло. Она растерялась и не рассказала о том, что ночной гость подбирался к ней.

Все снова затихло. Ботилла лежала без сна до самого рассвета. Незнакомец больше не приближался к ней. Но Ботилла все лежала и думала о том, что случилось. До того как она пробудилась, ей привиделся сон, от которого ей было приятно и страшно. Сои был неясный, она не могла припомнить его. Осталось лишь ощущение теплой мужской руки, касавшейся ее греховным прикосновением.