Помоги проекту - поделись книгой:
Барклай обхватил принца и потащил его назад, стараясь унести из-под огня батареи, которая била чертовски точно и слаженно, будто на учениях. И хотя он ни о чем, кроме как о спасении своего командира и друга, не думал, все же успел заметить, что атака захлебнулась…
Барклай старался скорее дотащить до укрытия теряющего сознание принца и передать его лекарю.
Вскоре лекарь появился, осторожно очистил культю от осколков кости, подвернул лохмотья кожи и, смазав каким-то снадобьем, завернул в чистую холстину. Потом пришли солдаты с носилками, и принц с Барклаем поехали на ближнюю мызу, расположенную здесь же за лесом.
Трое суток Барклай то сидел рядом с принцем, то чутко дремал на лавке в той же комнате, где страдал умиравший Ангальт.
Вскоре после того, как оказались они на мызе, приехал к принцу старший после него в отряде — генерал-поручик Иосиф Андреевич Ингельстром. В коротком докладе он, как мог, успокоил принца, сказав, что неприятель отбит по всем пунктам, что потери невелики и завтра он отдаст приказ снова атаковать.
Барклай чувствовал, что Ингельстром не говорит раненому правды, но эта святая ложь не только ему, но и всем им была во спасение. И странно — Михаилу было почти все равно, что там, под Керникоски, и где теперь шведы. Почти не волновало его и то, каковы наши потери и что будет с отрядом завтра. А вот мысли о том, что завтра произойдет с принцем и останется ли он жив, не оставляли Барклая ни на миг, постоянно сверля мозг фразой, внезапно возникшей из времен очаковских: «Так ведь страда нынче».
Слова «страда» и «страдание» нечаянно пришли к нему и не оставляли все время, пока был он с принцем.
…Ангальт умер на руках у Барклая на четвертый день после ранения — 22 апреля. Перед смертью принц подарил Михаилу свою боевую шпагу.
(Через двадцать восемь лет умирающий Барклай завещал именно эту шпагу положить с ним в гроб. Хотя к тому времени было у него их три — эта и еще две другие, осыпанные бриллиантами, с золотыми эфесами. Одну он получил за победу над Наполеоном при Ла-Ротьере, другую — от граждан Лондона в честь взятия Парижа.
Барклай же велел положить с собою в гроб именно эту — простую, стальную, но самую дорогую — друга своего Виктора…)
…Статс-секретарь государыни Александр Васильевич Храповицкий, душою и сердцем преданный ей и поверенный во многих ее делах, вот уже семь лет вел скрупулезнейший дневник, занося в него все, чему был свидетелем, что доводилось слышать и от самой императрицы, и от окружающих ее. Среди сонма событий, происходящих с пяти часов утра до десяти часов вечера — а именно столько длился рабочий день Екатерины, — записал Храповицкий и такое:
«20 апреля 1790 года. Возвратился Турчанинов. Сказать изволила: «Ингельстром и Ангальт, как хваты, на одних дрожках поскакали. Атака от нас со всех мест и в Парданоски на самого короля с трех сторон назначена 18 апреля, но до самого обеда Турчанинов стрельбы не слыхал…
21 апреля. Худой успех атаки, бывшей 19 числа, наши отбиты и ретировались. Принц Ангальт и Байков ранены.
22 апреля. Пришло известие, что Ангальт и Байков от ран умерли.
23 апреля. Плакали о принце Ангальте…
25 апреля. По известию обстоятельному в деле принца Ангальта убитых и раненых 503. Недовольны. Прискорбны».
И уже 1 мая, вновь возвращаясь к делу при Керникоски, Храповицкий записал: «Шли на три колонны, Байков свою разделил, попавши в два огня; принцева служила в ретираде; Бергман с Мещерским и не дошли. Очень видно, что шведы обо всем предуведомлены и каждую колонну готовы были, встретить».
А в последний раз упомянул Храповицкий Ангальта через восемь месяцев — в январе следующего года. Тогда велела Екатерина построить принцу мраморный мавзолей и поручила это своему любимцу — придворному архитектору Джакомо Кваренги, прославившемуся созданием многих ее дворцов.
Значит, запал государыне в душу наивный и добрый храбрец — Виктор Амадей Ангальт, оказавшийся сугубым ревнителем блага и славы своего нового Отечества…
Бой под Керникоски был одним из последних в этой войне. Правда, сразу же после того, как умер Ангальт, шведы попытались повторить свой успех, напав на Тобольский пехотный полк генерал-майора Денисова. На сей раз шведами командовал сам король, и им конечно же нужна была победа. Однако фортуна им изменила — пятнадцать часов дрался Тобольский полк и отбил все атаки королевских войск. Потери же полка были огромны, поэтому потребовался приток новых офицеров и солдат.
1 мая 1790 года прибыл туда и Барклай, заместив премьер-майорскую вакансию и получив очередное офицерское звание.
Вслед за тем главные боевые действия развернулись в Финском заливе. 22 июня русский флот одержал победу в сражении под Выборгом, но через месяц шведы взяли реванш в морском бою при Роченсальме, утопив пятьдесят русских гребных судов вместе с восемью тысячами солдат и матросов. В этой грандиозной трагедии чудом спаслись лишь остатки двух мушкетерских полков — Навагинского и Тенгинского, — часть десанта, размещавшегося на галерах гребной эскадры принца Нассау-Зингена.
Осенью оставшихся в живых мушкетеров свели в новый полк, назвав его Санкт-Петербургским гренадерским. Новым полком стал командовать князь Цицианов, перед тем служивший в Тобольском пехотном полку, где с мая 1790 года состоял и Барклай.
Полк еще формировался, а война меж тем шла к концу. И человеком, которому предстояло поставить в истории войны точку, был генерал Ингельстром.
В конце июля 1790 года бывший заместитель принца Ангальта Ингельстром возглавил русскую мирную делегацию на переговорах со шведами и уже 3 августа в деревне Веряля подписал договор о прекращении боевых действий. И хотя договор не дал ни России, ни Швеции никаких преимуществ и никаких территорий, но даже то, что был он ратифицирован Екатериной в тот же день, как доставили его в Петербург, свидетельствовало, как сильно был он нужен России. Подтверждением тому было и то, что Ингельстром мгновенно осыпан был благодетельным дождем наград, получив и золотую шпагу, и орден Андрея Первозванного, и чин генерал-аншефа.
А Цицианов и Барклай занимались формированием своего полка, коему определены были квартиры в Пскове и Порхове.
С юга приходили к ним отрадные вести, что Кутузов и Гудович одерживают над османами одну победу за другой.
В самом конце года узнали в Пскове и о блистательной победе Суворова, взявшего неприступный Измаил, а когда летом 1791 года формирование Санкт-Петербургского полка было закончено, Барклай подал рапорт об отпуске и впервые за все время службы — а шел ей уже тринадцатый год — взял «домовой, по обстоятельствам домашним, отпуск».
Лучшего времени для отпуска офицеру и придумать было нельзя: всюду царил мир, ибо и на юге уже брань утихла — князь Репнин и Юсуф-паша встретились в Галаце и подписали перемирие, оставив дипломатам дальнейший спор о том, на каких условиях замирят они государыню с султаном.
Быстро собрался Барклай в недальнюю дорогу — было от Пскова до Бекгофа ленивой рысцой трое суток пути.
Глава седьмая
Славная семья Барклаев и Смиттенов
Барклай был беден, скромен в расходах и бережлив. Двенадцать лет он жил только на жалованье, а оно и у штаб-офицеров большим не было. На жалованье нужно было столоваться, содержать себя в полном порядке, платить за квартиру и кормить лошадь. Собираясь в отпуск, Барклай купил и партикулярное платье, в котором мог он ходить На охоту и коноводить, сидя на месте кучера. Ибо офицерам управлять упряжью не дозволялось, но если офицер был в отпуске, он имел право не носить мундира, а тогда мог держать в руках хотя бы и вожжи.
Барклай взял напрокат легкую «польскую» бричку с кожаным верхом от дождя и, одевшись по-дорожному, приторочил к возку легкую походную палатку, загрузил баул и дорожный сундучок и ранним летним утром выехал из Пскова на рижский тракт.
Он ехал, наслаждаясь утренней прохладой и загородной тишиной, радуясь предстоящей встрече с кузеном Августом, жившим в Риге, а потом и долгому пребыванию в Бекгофе у дорогих его сердцу фон Смиттенов — тетушек и дядюшек, кузенов и кузин, племянников и племянниц его покойной маменьки.
Было совсем рано, когда выехал он из города. В это время года утренняя заря не успевала сменить вечернюю, и все же за шлагбаумом увидел он в поле мужиков-страдников, идущих за плугом или отправившихся на покос.
И мужики, и бабы, и подростки работали в полях и на лугах, отбывая барщину и трудясь на своих наделах, ибо летний день кормил год.
По-военному рассчитав время на маршруте, прикинув места ночевок — на сухих высоких местах, где одновременно были бы рядом и дорога и водопой, ночуя в палатке и тем сберегая деньги, Михаил на четвертое утро въехал в северо-восточный форштадт Риги.
Кузен Август Барклай встретил его крайне радушно, и Михаил чувствовал, что радость его ничуть не нарочита, а совершенно душевна и неподдельна.
Август жил в самом центре Риги, неподалеку от собора Святого Петра, в богатом доме, в котором жил их дед-бургомистр, а потом его старший сын — отец Августа и, наконец, в третьем поколении, его старший внук, тоже долженствующий занять место бургомистра Рига, сделав его чуть ли не наследственной должностью в роде Барклаев.
Дом, сложенный из дикого серого камня, с узкими окнами, забранными толстыми фигурными решетками, с дверью, обитой кованым железом, походил на маленький замок. Домов, подобных жилищу кузена Августа, в этой части города было немало, и они будто бросали вызов таким же домам, над дверями коих, в отличие от жилищ толстосумов, виднелись рыцарские гербы со шлемами, щитами и прочими геральдическими атрибутами.
Внутри дом деда был столь же основателен, как и снаружи. И прихожая, и парадные комнаты первого этажа были обиты черными резными панелями мореного дуба, такая же лестница винтом уходила на второй этаж, где за резной же дубовой балюстрадой находились жилые комнаты.
Увидев брата, Барклай радостно изумился — они были очень похожи друг на друга. Михаил был в партикулярном платье, без шпага и парика, и одинаковая с Августом одежда еще более подчеркивала их сходство.
А когда брат пригласил Михаила пройти в огромную столовую, роскошно обставленную тяжелой старинной мебелью, он увидел над камином портрет мужчины в черном бархатном камзоле с золотой цепью на шее и не сумел скрыть удивления: мужчина на портрете, кузен и он сам были на одно лицо.
— Ничего не скажешь, — засмеялся Август, — никак от родства не откажешься, все трое, как есть, из одного лукошка, из-под одной несушки.
Оставшись в Риге на три дня, Михаил осмотрел город, в котором не бывал прежде, подивился богатству его торговой гавани и рынка, порядку и опрятности его улиц, домов и горожан и, вспоминая виденные им города, только Санкт-Петербург мог он уравнять с Ригою.
А вечером, сидя с братом за пуншем в его кабинете, столь же добротном и богатом, как и все другие покои в доме, вдруг с непонятной печалью подумал о своем житье-бытье и, с грустной иронией сравнивая себя с братом, сопоставил свой и его достаток, и сравнение это выглядело как полевая палатка Михаила рядом с каменной фортецией Августа.
Никогда прежде подобное чувство не посещало Михаила, и он решил, что, видно, стал он зрелым человеком и, наверное, пора ему, как и всем, кто вошел уже в пору, начинать вить себе каменное гнездо. «Тридцать лет скоро, а живу как бобыль — ни кола, ни двора», — подумал Михаил, когда добрался до мягкой, удобной постели, предоставленной гостеприимным кузеном. И, погружаясь в пуховики, еще раз решил: «Пора. Женюсь».
В Бекгофе и вокруг жило множество фон Смиттенов, фон Поссе, фон Людеров и иных дальних родственников, которые наперебой старались залучить в свои дома молодого, статного премьер-майора, который, ко всему прочему, не был еще и женат.
Но прежде о фон Смиттенах, обитателях Бекгофа, где некогда жила мать Михаила, Маргарита, и откуда отец его Вейнгольд Готтард Барклай забрал жену к себе в Луде-Гроссхоф.
Смиттены жили большой патриархальной семьей, где все мужчины вот уже в пяти поколениях были офицерами — сначала в армии шведской, а потом — в российской, сражаясь под теми знаменами, какие победно развевались над Лифляндией, чья историческая судьба была сродни судьбе дома фон Смиттенов.
В Большом доме Бекгофа жило и немало воспитанников и особенно воспитанниц из семей ближних и дальних родственников, а то и совсем чужих людей, чьи дети нуждались в заботе и крове.
Старшей дочерью хозяина Бекгофа, родного дяди Барклая со стороны покойной матери, а стало быть, его двоюродной сестрой и, что еще важнее, наследницей имения, была девятнадцатилетняя Елена Августа Элеонора фон Смитте — девушка некрасивая, маленькая и толстая, обладавшая к тому же и крутым, неженским характером, которую уже сейчас побаивались все обитатели Большого дома, в том числе и ее отец.
Были и другие кузины, и троюродные сестры-воспитанницы, одни приближенные почти как родные дочери и другие — на положении приживалок. Со всеми этими девушками с первых же минут своего появления был Михаил приветлив и ровен, как и в своем полку или корпусе со всеми товарищами-офицерами, не выказывая ни к одной из них какого-либо пристрастия — ни симпатии, ни антипатии.
Но кто для Михаила сразу же стал в Бекгофе особняком, кто был подлинной отрадой для его сердца и глаз — это любимая его сестренка Кристина.
Михаил расстался с нею, когда ушел из дома Вермелейнов под Очаков. Тогда было ему двадцать шесть лет, Кристине же — двадцать два.
Вскоре после того она вышла замуж за одного из соседей фон Смиттенов — Магнуса фон Людера, познакомившись с ним в Бекгофе в один из своих летних приездов.
Жених ее был беден, а его дом столь неказист и к семейному житию столь неприспособлен, что даже непритязательная Кристина предпочла остаться в Большом доме, забрав к себе и Магнуса — человека крайне редкого для сих мест, истинно не от мира сего, жившего в мире грез и странных донкихотских фантазий.
Когда Михаил появился в Бекгофе, у сестры и Магнуса была уже крошечная голубоглазая девочка, похожая сразу и на свою мать, и на свою бабушку — Маргариту Барклай, родившуюся в этом же доме. Крошечную племянницу Михаила звали Кристель, и нет нужды говорить, что всю свою прежнюю любовь к сестре он перенес на ее дочь. К своему удивлению, Михаил, довольно трудно сходившийся с незнакомыми людьми, подобно тому как в Риге неожиданно быстро сблизился с Августом Барклаем, здесь, в Бекгофе, столь же стремительно сроднился с мужем любимой своей сестрицы. Муж Кристины был полной противоположностью Барклаю, и, наверное, именно потому, что противоположности сходятся, они сразу и, как потом оказалось, на всю жизнь прочно сошлись друг с другом.
Магнус фон Людер был невысок, изящен и голубоглаз. Он носил длинные волосы, на концах вьющиеся от природы, всегда одевался в черный бархатный камзол — единственную, кажется, в его гардеробе прилично выглядевшую вещь — с большим белым кружевным жабо и покрывал голову романтической шляпой с широкими полями.
У него в руках постоянно был томик каких-нибудь стихов или философских откровений, и Барклай вскоре узнал, что любимым поэтом его шурина был Фридрих Клопшток, а властителем дум — великий Эммануил Кант, лекции которого Магнус целый год слушал в знаменитой «Альбертине» — старом Кенигсбергском университете.
Он наизусть твердил тяжелые, подобные стершимся старинным монетам, звенящие медью гекзаметры клопштоковской «Мессиады» и, следуя за Кантом, повторяя, что поэзия является вершиной искусства, ибо она возвышается до изображения идеала.
В пылком воображении юного фон Людера два этих самостоятельных авторитета слились в причудливый сверхавторитет, который напоминал двуликого Януса — языческого бога всех начал. А разве не были такими началами поэзия и философия? — во всяком случае, для Магнуса были. Как бы то ни было, но фон Людер привлек Михаила прежде всего тем, что такие типы, как он, никогда еще Барклаю не встречались. Когда же Михаил узнал своего шурина поближе, он обнаружил в философе то, чего не хотели признавать другие, — способность видеть в малом великое и всякий мелкий бытовой сюжет возводить в ранг крупной категории, отчего обыкновенное, повседневное событие выглядело значительным и рельефным и предмет обсуждения, таким образом, становился самоочевидным.
Но Большой дом не был единственным объектом внимания и заинтересованности Барклая.
Оказалось, что в Бекгофе и вокруг него добропорядочных невест, хотя и небогатых, но не бесприданниц, проживало, может быть, чуть меньше, чем яловых нетелей — телочек-одногодок, — к тому же подобных этим милым безобидным существам — и смирных нравом, и ласковых, и, к несчастью, еще и обладающих тем самым свойством, которое подмечено поговоркой: «Городское теля умнее деревенского дитяти». А невесты-то были деревенскими.
Михаил с интересом принимал приглашения, наносил визиты всем соседям и однажды на воскресной мессе в церкви села Тарвесте, где в свое время венчались его родители, заметил, что незнакомых девиц в кирхе нет — всех он уже знал и у всех побывал. Убедившись, что первый этап брачной операции, именуемый разведкой, завершен, решил перейти ко второму — выбору невесты и скорому затем сватовству.
Как-то, гуляя с Магнусом в окрестностях Бекгофа, разговорились они о женщинах и о семье. И верный себе Магнус философически отделил две эти категории друг от друга, заявив, что человек всегда должен быть прежде всего эстетом, а эстет получает удовольствие независимо от того, каков предмет, а лишь и только от того, каким он этот предмет воображает.
Перенося сей постулат из высших сфер философии на грешную, болотистую землю усадьбы Бекгоф, Магнус объявил, что, может быть, Лаура Петрарки и дантовская Беатриче на самом деле выглядели так, как представлены они в сонетах и канцонах боготворивших их великих поэтов, но важно, что бессмертные певцы воспринимали их именно такими, и потому и мы, через сотни лет, считаем этих женщин неземным идеалом.
А обыкновенная, земная женщина — это законная жена, и даже если жених и невеста до свадьбы жили в стране поэзии, то, придя из-под венца, они тут же вступали на почву прозы.
— Так следует ли блуждать по лесам поэзии, чтоб затем оказаться на ниве прозы? — спросил высокоумный шурин.
— И что же, всегда так? — вопросом на вопрос откликнулся Барклай.
— Всегда, — уверенно отрубил Магнус.
— Но они все же чертовски разные, — не сдавался премьер-майор.
— В чем? Только во внешности и в состоянии, которое дают за ними в приданое.
— А разве это — малозначительно?
— Приданое имеет значение лишь вначале. Оно может быть быстро прожито, а может быть и приумножено, что, конечно, зависит и от женщины, но ни в коем случае не от того, красива она или же дурна.
— И все же согласитесь хотя бы как поэт, что красота женщины имеет для нас огромное значение.
— Для кого это «для нас»? — засмеялся Магнус. — Для поэтов и художников — да; для всех прочих — нет, особенно же опасна и вредна красота жены для военных.
— Это почему же, господин поэт?
— Да потому что красавицы подобны большим неукрепленным городам, которыми легко овладеть, но которые трудно сохранить, тем более когда гарнизон почти все время находится в дальних походах.
Через три дня после этого разговора Михаил сделал предложение наследнице Бекгофа — Елене Смиттен. Родители согласились сразу, ибо были к тому готовы. Прежде всего потому, что считали Михаила человеком серьезным и умным, — а какой же умный человек станет отказываться от своего счастья, на которое, кроме того, он еще и имеет преимущественное право перед всеми иными соискателями, если бы они и были?
Уверенность фон Смиттенов в прочности предстоящего брака основывалась на том, что в семейных кланах лифляндских дворян, как, впрочем, и помещиков других земель, господствовал майорат, при котором нераздельное наследование в семье признавалось за старшим сыном или мужем старшей дочери, и браки заключались между родственниками, чтобы земля и другое имущество не уходило на сторону ни при каких обстоятельствах, и были юридически совершенно нерушимы.
На принципах майората мужем двоюродной сестры был и старший брат Барклая — Эрих, и немало других его дальних родственников заключали подобные браки.
…Двадцать второго августа молодые вернулись из кирхи деревни Тарвесте в Бекгоф и заняли свои места за свадебным столом, за который вместе с ними уселось две дюжины родичей и почти никого из соседей, так как большинство из них остались обиженными несостоявшимся марьяжем[33].
Конечно же, блеснул приехавший из Риги Август. Он привез на свадьбу голландский сыр в корзиночках из ивовых прутьев, сахар в головках, белое и красное вино из Бургундии и Шампани, ставшие украшением праздничного стола, на котором были обыкновенные перепела да утки, шпиг да крутые яйца в салате, водка — «три пятых» — крепостью в восемьдесят градусов да яблочный сидр, а возле входа в столовую громоздились два бочонка с пивом — в одном было оно из ячменя, в другом же — из пшеницы. По яствам пошел и разговор: Август рассказывал о трудностях в торговле, как рижских купцов стали теснить петербургские «гости», о недавно произошедшем несчастном для рижан новшестве, когда по указу императрицы была упразднена Большая гильдия, и теперь торговать мог всякий — лишь бы были у него деньги.
Обитатели Бекгофа, в тон богатому родственнику, жаловались на то, как ущемляет их дворянские права все та же государыня. Она и в уездах заменила дворянские суды выборными, в коих появились заседателями даже мужики, она отменила и ландратские коллегии, создав на их месте такие же канцелярии, какие были в соседней Псковской губернии или в Санкт-Петербургской.
Далее пошли разговоры о ценах на рожь и овес, о налогах на винокурение, о том, что с каждым годом жизнь становится все труднее.
Елена сидела чинно, не прислоняясь к мужу, изредка улыбаясь, если кто-нибудь вдруг взглядывал на нее.
Захмелевший Магнус порывался что-то сказать, смешливая Кристина, по-деревенски прикрывая рот одной рукой, другой дергала мужа за камзол, не давая ему встать.
Наконец Магнус поднялся. Он сначала произнес какую-то длинную и мудреную фразу. Потом спохватился, объяснил, что это — латынь, и стал переводить, кажется, через пень-колоду.
Он помянул любовную лихорадку, сказал, что любовь — отрада человеческого рода, напомнил, что любовь травами не лечится, ибо от нее нет лекарств, и в конце спича воскликнул:
— Любовь побеждает все!
Барклай слушал всех, и его холодный аналитический ум подмечал и расчетливость и меркантилизм Смиттенов и Августа Барклая, и совершенно им противоположную, восторженную романтичность Магнуса, и сдержанную, немую благовоспитанность его молодой жены, и витавшую над всем этим счастливую легкомысленность Кристины.
«А я здесь — что и кто?» — спросил себя Барклай и, не найдя ответа, ласково взглянул на свою девятнадцатилетнюю жену, а она в ответ ему с готовностью улыбнулась. И в ее улыбке Михаил прочел и гордость за него, и нескрываемое уважение, и уверение в том, что жена готова следовать за ним до конца.
Поделиться книгой: