Помоги проекту - поделись книгой:
– Но я и не собираюсь долго пробыть там одна, – пробормотала я, не заботясь о том, что обо мне подумает кучер.
Однако я пожалела о своих смелых заявлениях, когда кучер стал делать все новые и новые резкие повороты, погружаясь в темноту сомнительного района вокруг доков.
Я не могла себе представить, чтобы Нелл Хаксли отправилась сюда одна, а Шерлок Холмс ей позволил это сделать.
Но если высокий и темноволосый мужчина – не Холмс, тогда это Стенхоуп. Да, Квентин более вероятный спутник мисс Хаксли в ее ночных прогулках… но почему?
Когда кучер остановился перед совершенно темным зданием, я выглянула наружу: выходить особенно не хотелось.
Улица была совершенно пуста, вокруг царило запус-тение, которое часто можно видеть вокруг заброшенных зданий.
Я замешкалась. Вдруг вдали послышалось позвякивание упряжи, а вскоре после этого показалась коляска; лошади тащились так, будто экипаж перегружен.
– Ради всего святого, что коляска может делать здесь в такой час? – размышляла я вслух.
Кучер услышал меня:
– Видимо, то же, чего я и желаю, мисс. Выбирается из этого адского места.
Тем не менее я уговорила его проехать еще около сотни ярдов, хотя он клялся и божился, что первый раз остановился именно там, где высадил «джентльмена». Наверное, все-таки это был Квентин, поскольку Холмс слишком груб, чтобы сойти за джентльмена.
Сейчас здесь явно никого нет.
Ни леди, ни джентльмена.
Ни Холмса, ни Нелл.
Ни Квентина.
Я чувствовала себя ревнивой женой, которая пытается выследить неверного мужа. Разочарованной и обманутой.
Я постучала по окошку, дав знать, что кучер снова может вернуться на безопасный Бродвей, залитый яркими электрическими огнями.
Но что бы они тут ни делали под покровом ночи, утром Квентин снова будет моим.
Глава пятьдесят третья
Сера и дым
Люди практически за просто так пересекают моря, страдая не меньше нашего. Так неужели мы ради любви Господа не совершим того, что другие делают из корыстных интересов?
К счастью, оказалось, что кучер того экипажа, в котором похитители привезли Холмса, не умер, а лишь оглушен. Он стонал, прислонившись к переднему колесу, когда мы пришли в чувство и собрались всей компанией.
Компанией, к слову сказать, довольно респектабельной, если не брать во внимание наш потрепанный вид: три джентльмена, две дамы и ребенок. Мы смогли влезть в коляску только при условии, что Консуэло устроится у меня на коленях, а Ирен – на коленях Годфри, но им обеим это не причинило неудобств.
Сначала мы вернули Консуэло измученным родителям, которые успели нанять половину настоящих агентов Пинкертона, чтобы охранять девочку и свой дворец. Мистер Вандербильт рассыпался в благодарностях и сулил награду. Миссис Вандербильт просто вырвала руку девочки из моей и потащила по длинной внушительной лестнице, которая так пугала ребенка. Обещание «немедленно принять ванну» прозвучало как угроза. Эта женщина ничего не знала о том, как умасливать детей, а лишь принуждала их.
Бедняжку Консуэло уговорили вернуться домой только после того, как мы с подругой поклялись навещать ее. Ирен обещала обучать ее танцам, я – метанию диска. Учитывая, что в матери Консуэло досталась ведьма с непомерными амбициями, метание диска представлялось мне более полезным навыком.
Мистер Вандербильт отводил глаза, когда Консуэло и ее мать скрылись из виду, а я повернулась к нему.
– Я вам очень благодарен, – прошептал он лично мне, – и в долгу не останусь. – Он взглянул на дворцовую лестницу, по которой вполне могла бы упорхнуть Золушка, словно бы и сам боялся высоты.
Затем мы с компаньонами впятером собрались в «Асторе», где состояние нашей одежды, подчеркнутое ярким электрическим светом, стало центром внимания всех, кто оказался в холле.
Мы наконец сели в лифт, не услышав комментариев окружающих, а потом нашли убежище в наших с Ирен комнатах. Годфри еще внизу заказал две бутылки бренди, и посыльный подоспел к дверям одновременно с нами. Он смотрел с удивлением на нашу честну́ю компанию, пока Годфри выдавал ему чаевые и принимал тяжелый поднос. Я оглядела наших мужчин. Кричащий костюм Холмса был выпачкан в грязи и местами порван. По Годфри в образе Черного Отто словно бы прошлись циркулярной пилой. Квентин был в лохмотьях нищего. Только Ирен в мужском костюме не казалась мне каким-то уже необычным явлением, правда, волосы у нее растрепались, а сама она выглядела очень бледной и усталой.
Да и я представляла собой то еще зрелище: прическа наполовину сбилась, перчатки красные от ржавчины. Как выяснилось при свете ламп, орудием моим оказался старый шкив, круглый и плоский, так что вполне сошел бы за диск.
– Брось эту тяжелую штуковину, Нелл, – попросила Ирен, когда мы собрались в номере.
– Нет, она… мне нравится. Никогда не знаешь, что в наши дни может свалиться с потолка в Нью-Йорке.
– А что это было за существо на крыше? – спросил Годфри, разливая всем бренди. – Вроде орангутанга…
– Довольно юркий, чтобы увернуться от меня в темноте, – пожаловался Квентин. – Помесь с морским угрем.
– Ничего экзотического. – Холмс уселся в кресло, пыхтя своей гадкой трубкой, как паровоз. – Хоть и напоминал обезьяну голыми пятками. Пусть миссис Нортон расскажет нам о нем.
– Думаю, вы и сами знаете, – сказала Ирен, засовывая грязными пальцами папиросу в элегантный перламутровый мундштук, который обвивала золотая змейка, украшенная бриллиантами.
Все мои соратники напоминали трубочистов, но вряд ли я могла возражать, поскольку была такой же чумазой. А еще от нас воняло старой скотобойней. Меня даже обрадовали запахи серы и дыма.
Первый бокал бренди Годфри принес Ирен. Она отхлебнула и отставила напиток в сторону. Она где-то потеряла свою фетровую шляпу и шпильки, и теперь ее локоны рассыпались по плечам, как у девочки. Перчаток тоже не было.
– Думаю, мне надо объясниться, – кивнула примадонна.
– Начните с гипноза, – язвительно произнес Холмс.
Приятно было видеть его целым и невредимым. Можно догадаться, что его положение выглядело весьма плачевным, пока Квентин и Годфри не отвлекли внимание похитителей.
– Гипноз? – Ирен пожала плечами. – Я скорее притворялась. Мы, актеры, умеем появляться из ниоткуда. – Она многозначительно посмотрела на Холмса. – Кроме того, мы знаем, как завладеть вниманием и застать зрителей врасплох какой-нибудь необычной репликой. Я бы не назвала это гипнозом, а вы, мистер Холмс?
Сыщик не попался на ее удочку и не стал отвечать, но зато встряла я:
– Но ты их заколдовала. Как… лепрекон.
– Возможно, я ирландка по крови, – ухмыльнулась она, как школьница, которая нахулиганила, но ни капли не жалеет об этом.
Годфри слегка разволновался, услышав подобное заявление, и выпрямился в кресле, где до этого сидел развалившись и нежно поглаживая бокал с бренди.
Я заметила, что Холмс не притронулся к своему напитку, как и я. По крайней мере, он воздержан в употреблении алкоголя.
– Ирен, – произнес адвокат, – это правда? Ты выяснила свое происхождение?
Она потянулась к креслу Годфри и взяла мужа за руку.
– Кто знает? – Ирен обращалась к нему и исключительно к нему. – Я много чего узнала, но ничего наверняка, если речь о семейном древе.
Я отвела глаза. Со всей этой суетой и волнением у Ирен и Годфри не было времени побыть наедине в честь воссоединения. Это соприкосновение рук казалось мостом, переброшенным через океан, через несколько недель жизни и через пару футов между двумя креслами. Когда я отвернулась, то мой взгляд упал на Холмса. Он тоже смотрел вдаль, и впервые я видела его смущенным.
– Я так понимаю, вы уже все знаете, – сказала я ему язвительно.
Это пробудило его извечное высокомерие.
– Разумеется, но думаю, вам больше понравится, если примадонна сама поведает нам эту историю со всей театральностью.
Ирен поднялась и сделала еще глоток бренди.
– Что ж, посмотрим. Мы оставили нашу героиню, когда она планировала тайно посетить пустую комнату, не зная, что по ее следу идут три злоумышленника.
– Ты правда не знала? – уточнила я.
– Абсолютно. Однако когда я сделала все, что хотела, то уже на черной лестнице услышала, как эта ужасная троица движется вдоль стены пансиона.
– Теноры? – внезапно спросил Холмс.
– Теноры? – даже Ирен удивил его вопрос.
– Раз уж мы решили превратить все случившееся в оперу, то я хотел бы, чтобы вы обозначали как минимум тембры голосов.
Она засмеялась:
– Два бас-баритона и… бас. Услышав их шаги, я спряталась за занавесом… ну, для тех, кто не разбирается в опере, с другой стороны пансиона.
– Разумеется, вы их подслушали, – не унимался Холмс.
– Естественно.
– И пошли следом: я видел отпечатки ног.
– Да. Они ожидали, что сами будут за мной следить, а потому не обратили внимания, что теперь кто-то крадется за ними.
– Да, – сказал Холмс, дымя как паровоз. – Припоминаю подобную ошибку.
Ирен не стала рассказывать о том, как переплюнула гения дедукции, когда проследила за ним до дома, облачившись в мужской костюм, а Холмс так зациклился на своих поисках фотографии, что ничего не понял. Вместо этого Ирен улыбнулась Годфри.
– Они двинулись обратно к Бродвею, и по дороге я подслушала их план похитить дочь Вандербильтов.
– И? – спросил Годфри. – Боюсь, я знаю, к каким выводам ты пришла.
Ирен кивнула:
– Я боялась, что именно они ответственны за мучения и смерть бедного отца Хокса. Я не могла остановить их в одиночку, а потому…
– Вы к ним присоединились! – победоносно заключил Холмс.
Он всегда говорил, что, судя по уликам, Ирен держит под контролем и ситуацию, и, возможно, своих несостоявшихся похитителей.
– Это было не так легко, но я в итоге убедила их, что у меня имеются мотивы, которые делают нас союзниками, а не противниками.
– И что это за мотивы?
Ирен вздохнула и откинулась назад, обращаясь ко мне:
– Ты должна понимать, что это за люди, Нелл. Я встретилась с худшим из ночных кошмаров Лолы Монтес.
– С ультрамонтанами? – спросила я.
– В некотором смысле, – ответила она, – это географическое и политическое определение тридцатилетней давности, которое означало «по ту сторону гор»: так называли жителей к югу от южной Германии, из Италии и католических городов-государств.
– Иезуиты! – предположила я.
Ирен медленно кивнула, сделав затяжку, а затем выдохнула струйку дыма с облегчением человека, вновь оказавшегося дома.
– Может быть, и да, а может, и не совсем.
– А кто еще, – потребовала я ответа, – кроме ультрамонтанов и иезуитов станет преследовать Лолу Монтес через тридцать лет после ее смерти?
– Если не индейцы, – заметил Холмс из своего курительного уголка.
– Вернее, один, – поправила его Ирен. – Как вы узнали?
– Я видел отпечатки босых ног у пансиона. Разумеется, они были и по всей скотобойне. Думаю, никто не обратит внимания на босоного человека на улицах Нью-Йорка жарким августовским днем. Все беспризорники обходятся без обуви, да и некоторые взрослые бедняки тоже.
Я была поражена:
– Индеец? Вроде Красного Томагавка? Индеец среди ультрамонтанов и иезуитов?
Квентин, который смотрел на нас сонными глазами, поерзал на диване.
– Ничего удивительного, Нелл. Я поездил по миру и повидал разные народы, будучи дипломатом. Иезуиты всегда были шпионами и секретными агентами Ватикана, которые смело ехали туда, где католиков сжигали на кострах, начиная с Англии после Генриха Восьмого и заканчивая подрывной деятельностью в мелких европейских государствах вроде Баварии и Богемии. Но они были мужественными и истовыми миссионерами. Два с лишним века назад иезуиты приехали в Америку, чтобы обращать в свою веру коренное население.
– Ирокезы, гуроны и могавки, – сказал Холмс. – Безжалостные племена североамериканских индейцев, которые жили здесь испокон веков. Иезуитских миссионеров жестоко пытали за их труды. Они принимали мученическую смерть.
– Распятие? – спросила Ирен, выпрямившись.
– Своего рода. Дикость Запада вполне соизмерима с дикостью Востока.
– Ага, а посередине дикость, именуемая инквизицией, – вставил Годфри; его глаза поблескивали от негодования, словно он находился в зале судебных заседаний.
– Самый жестокий из известных мне людей – коллекционер бабочек, – сказал Холмс. – Никогда нельзя доверять человеку, который ловит, убивает и накаливает на булавку красоту.
– И что вы знаете об их зверствах? – с подозрением спросила Ирен.
Холмс еле заметно улыбнулся:
– Я отправил телеграмму вашему другу Буффало Биллу[97] в Париж, где его представление «Дикий Запад» все еще привлекает зрителей на Всемирную выставку. Как вы помните, мы с ним вместе вели расследование весной. Билл и его верный помощник Красный Томагавк ответили на мои вопросы о взаимосвязи североамериканских племен и иезуитов. Оказалось, что в начале семнадцатого века французских иезуитов местные племена истязали и в итоге убивали. Самым известным таким миссионером был Святой Исаак Жог, французский студент, который стал иезуитом. Впоследствии его подвергли жестоким пыткам, в числе прочего отрубили пальцы.
Ирен рассказ Холмса поразил, но не убедил:
Поделиться книгой: