Помоги проекту - поделись книгой:
Я складывала просмотренные газеты в аккуратную стопку, глядя на узкие старомодные колонки и заголовки над статьями во всю ширину абзаца.
– Ага, вот она! За девятнадцатое число!
Газета слегка подрагивала в руках примадонны, когда она раскрыла и положила ее на груду уже просмотренных номеров и начала изучать разворот за разворотом.
– Некрологи, – предположила я, – обычно печатают ближе к концу.
– Кто знает, где их печатали тогда, а миссис Элиза Гилберт, возможно, удостоилась и более пространного упоминания.
– Ирен, ты всегда нагромождаешь сказки вокруг простейших фактов. Возможно, это вообще шутка, которую Шерлок Холмс задумал, чтобы убрать нас с дороги, а у тебя привычка ко всему относиться серьезно.
Ирен остановилась и посмотрела на меня:
– Ты считаешь, что Шерлок Холмс умеет шутить?
– Нет, увы, не умеет. Но это могла быть злая проказа. Он, должно быть, принадлежал к тому типу мальчиков, которые жить без них не могут.
– А ты, дорогая моя Нелл, имеешь привычку считать всех нас озорниками, которые вырвались из-под твоей нежной опеки. – Она нахмурилась и принялась листать газету в другую сторону. – Некрологи на последней странице первого раздела, но Элиза Гилберт не упомянута. Вот бы взять газету с собой и изучить при нормальном освещении!
– Но мы не можем.
– Вообще-то очень даже можем. – Примадонна приподняла подол и выразительно посмотрела на меня. – Можно ее аккуратненько свернуть и положить в карман нижней юбки[30].
– Это кража, Ирен.
– Нет, мы просто одолжим ее на время.
– То есть ты хочешь снова пообщаться с Драконом Уимсом, уговорить его снять ту же коробку и тайком вернуть недостающую газету во время следующего визита?
– Возможно. Я могла бы сказать, что мне нужно уточнить информацию.
– Ложь вдобавок к воровству.
– Но мне нужна эта газета, Ирен.
– Я не понесу ее в своей нижней юбке.
– Что ж, хорошо, тогда я понесу ее в своей. А от тебя потребуется лишь молчание.
Я посмотрела в потолок. К несчастью, мой взгляд упал на одну из адских электрических лампочек мистера Эдисона. Прогресс утомляет.
– Молчание, – повторила Ирен.
Это всего лишь одна несчастная газетка, но, возможно, единственный уцелевший номер.
– Я ни за что не пойду снова в это неприятное место, – сообщила я. – Тебе придется возвращать газету одной.
– Хорошо, Нелл. На самом деле мне и сегодня стоило прийти одной.
После этого мы потащились, шурша юбками, по множеству проходов, поставили разграбленную коробку на место, а потом наконец нашли маленькую конторку мистера Уимса.
Он уставился на наши руки, которые выглядели так, будто мы копали ими уголь.
Ирен улыбнулась так, будто перед ней был президент Гаррисон:
– Мы сообщим мистеру Дэвису, что вы нам всячески помогали. Вероятно, я приду сюда еще раз кое-что посмотреть, если можно.
– Если мистер Дэвис выпишет вам пропуск, то можно, а если нет, то нельзя.
Ирен не стала утруждать себя объяснениями, что мистер Дэвис предоставил ей карт-бланш, стоило помахать перед ним письмом от мистера Бельмонта. Она сумеет снова пробраться в архив, не сомневаюсь, даже если ей придется надеть мужской костюм и вломиться сюда поздно ночью.
Как только мы выбрались на первый этаж, а потом вышли на улицу, Ирен принялась оглядываться по сторонам, пока не увидела поблизости кондитерскую.
– Пойдем! Мы сможем сесть у окна и изучить эту ужасную газету при дневном свете.
Так мы и сделали. Мы могли читать раздел некрологов вдоль и поперек столько раз, сколько нам заблагорассудится, но так и не нашли в нем имени Элизы Гилберт.
Я говорю о лицемерной иезуитской лжи… Якобы я приручала диких жеребцов, хлестала плетками жандармов, стреляла по мухам из пистолета прямо поверх лысых голов членов муниципалитета, дралась на дуэлях… и еще много чего такого. Господа, вы видите все лицемерие и постыдность этих лживых заявлений? Цель их одна – лишить меня признаков пола, оставить тем самым без благородной рыцарской защиты, которую традиционно предоставляют женщинам в этой стране.
Меня называли по-разному, порой очень грубо: потаскуха, шлюха, республиканка. Когда я оказалась здесь, то была известна как Мария, графиня Ландсфельд. Советники Людвига прожужжали ему все уши, пытаясь воспрепятствовать дарованию мне баварского титула, но я победила. Я победила всех этих иезуитов и ультрамонтанов[32] с таким разгромным счетом, что они прибегали к любым уловкам, лишь бы настроить против меня народ. Их оружием стали клевета и ложь. Я решила, что меня ничто не заставит покинуть Баварию: ни обидные прозвища, ни сама смерть. Шеститысячная толпа, штурмовавшая окна моего дворца в ту ночь в Мюнхене, выкрикивала самые обидные из прозвищ, какими меня наделяли, и много чего в придачу. Я ценю фантазию в своих противниках, пусть даже это шесть тысяч глоток.
Мои верные алеманы[33] – молодые, смелые красивые парни, маленькая армия солдат-студентов, провозгласивших себя моим почетным караулом, – находились внутри вместе со мной, готовые защищать свою госпожу от нападающих. Сколько из них, интересно, живы по сей день?
Хотя события, врезавшиеся в память, произошли на другом континенте более десяти лет назад, но некоторые продолжают посещать меня в снах и поныне. Особенно бедный старый Вюрц, которого убили таким бесчестным образом.
Я увидела его труп, перед тем как покинуть место, которое некогда любила, как никакое другое. До сегодняшнего дня эта страшная картина всплывает перед глазами, будто освещенная магниевой вспышкой. Только это убедило меня покинуть дворец. Я уже сказала, что видела труп Вюрца? Проклятые предатели ультрамонтаны пытали его и оставили истерзанное тело в моих элегантных апартаментах. Кто знает зачем – возможно, чтобы остудить мою горячую испанскую кровь.
Теперь я сама если и не умираю, то близка к тому. Я живу не во дворце, а арендую квартирку в скромном районе шумного города. Некогда я приказывала. Ныне прошу – не стану писать «умоляю». Теперь, после всего, я не так уж многого хочу.
Когда-то я была известной танцовщицей варьете и славилась тем, что среди моих любовников были люди, занимающие высокое положение, – Лист, Дюма, всевозможные мелкие принцы. Мой самый задушевный друг теперь – месье Кашель, который часто заходит без предупреждения. Кашель сотрясает меня с такой силой, что перо трясется над бумагой и приходится остановиться. Левый бок изуродован ударом. Я могу лишь держать ручку в правой руке и писать между бесконечными приступами кашля. Даже папиросу теперь не взять.
Я говорила, что была первой женщиной, которую сфотографировали с папиросой? Почему бы и нет? Меня фотографировали и рисовали всю мою жизнь. Раньше я надеялась, что мои достижения будут подробно описаны, поскольку я еще и первая женщина, которую сфотографировали с индейцем. Я улыбаюсь, глядя на портрет, сделанный в 1852 году. Тогда я все еще была красива, лицо обрамляли черные кудри, ниспадающие на белый круглый воротник. Такая скромная, такая опасная. Левой рукой, тогда еще рабочей, держу под руку индейца по имени Свет В Облаках, но он смотрит вперед, словно изваяние, а по сторонам темного лица свисают длинные черные пряди.
Я всегда была авантюристкой и впервые сбежала, когда другие пытались за меня решить, какой будет моя жизнь. Тогда я была еще совсем подростком: подумайте только, четырнадцатилетнюю девочку решили отдать отвратительному старику. Уж лучше быть любовницей какого-нибудь юноши, которого не слишком уважают в обществе. Надо сказать, этой цели я добивалась несколько раз в жизни.
Свет В Облаках ничего не знал о моей истории и репутации, как и я о нем. Мы встретились в фотостудии в Филадельфии, он еще не пришел в себя после визита к Большому белому отцу в Вашингтоне, а я не опомнилась после приключений и разочарований в Европе.
На этой фотографии мы полны надежд, но нас обоих предадут через несколько лет после того, как эта фотография будет снята.
Люди в конце жизни всегда отвлекаются от темы? Я ощущаю себя старой, как Лилит, хотя мне нет и сорока.
В комнате холодно. Зима в студеном климате способствует моему закату. На дворе осень 1860 года. Когда звук камней, разбивающих стекла и ударяющихся о другие камни, эхом звучит в моих воспоминаниях, кто-то из соседей входит и стучит ночным горшком по ножке детской кроватки. Будем считать, что это звук треугольника в похоронном марше.
История всегда приводит к такому итогу? Когда-то я сама творила историю. Разбивала сердца, фигурировала в заголовках газет и даже пошатнула королевство, а теперь… теперь у меня нет сил дописать эту маленькую страницу, даже просто держать ручку, не говоря уж о кнуте или пистолете.
Господи боже мой, я так отчаянно хочу курить. Всего одна последняя папироса перед последним салютом. Но Кашель, мой верный спутник, говорит «нет».
Глава тринадцатая
Чай и предательство
Ревность – зависть души.
Ирен удалилась в уборную, чтобы снова положить в карман нижней юбки газету, добытую нечестным путем, которую оказалось намного легче достать, чем вернуть.
Я потягивала чай с бергамотом. Такое впечатление, что американцы боятся подавать нормальный, горячий чай. Я лениво разглядывала улицу, поскольку кондитерская – одно из немногих мест, откуда дама может вволю поглазеть на прохожих. У меня вызвала улыбку мысль, что мы с Ирен впервые встретились в кондитерской, и тогда она тоже прибегла к воровству… спрятала во вместительную муфту оставшиеся пирожные и сэндвичи. Разумеется, тогда мы были полуголодными юными девицами: Ирен – честолюбивой оперной певицей, а я – безработной гувернанткой, а потом такой же безработной продавщицей в магазине тканей.
Газета – это еще ерунда, и мне было радостно видеть, что подруга расследует свою историю, а не страшное убийство, раскрытием которого занимается Шерлок Холмс.
Я должна быть благодарна Ирен за то, что она совершила лишь мелкую кражу, а не таскается за этим несносным господином, расследуя чудовищное преступление.
Я сделала еще один глоток чаю, а потом широко открыла глаза, узнав шляпку, обладательница которой проходила по той стороне авеню. Пинк Кокрейн! Теперь эта девица выставляет напоказ шляпки с чересчур широкими полями и осиную талию!
Я прочла в «Таймс», что для «Нью-Йорк уорлд» строится какое-то непомерно высокое здание рядом с «Геральд» и «Таймс». Двадцать шесть этажей! Новый владелец, венгерский иммигрант по фамилии Пулитцер, будто бы намерен сделать из второсортной газетенки прямого конкурента более крупных изданий.
Видимо, мисс Блай инспектирует новые владения, которые якобы будут увенчаны золотым куполом наподобие собора Святого Петра в Риме, разве что чуть меньше. Римские католики и газетчики готовы на все для пущего эффекта.
Упражняясь в англиканской неприязни ко всему показному, я снова взглянула в окно и чуть не пролила остатки чая на блюдце. Пинк прогуливалась по Пятой авеню не одна, а в сопровождении… Квентина Стенхоупа! Сейчас он поднял трость, чтобы показать на здания, принадлежащие «Сан» и «Таймс». Я привстала, чтобы получше рассмотреть эту парочку, и опрокинула блюдце с чаем прямо на колени. На новой клетчатой юбке образовалось пятно.
Ирен обнаружила меня отчаянно промакивающей юбку салфеткой и вытягивающей шею, чтобы еще раз увидеть удаляющуюся парочку.
– Нелл, ты расстроена!
Не то слово!
– Я повернулась, чтобы выглянуть в окно, и, видимо, зацепила манжетой чашку.
– Ничего. Ткань высохнет, а в отеле, когда вернемся, прикажем почистить и погладить твою юбку.
– Надо вернуться немедленно. Я не хочу гулять по Пятой авеню и выглядеть при этом так, будто какой-нибудь пекинес по ошибке принял меня за дерево.
– Но я собиралась отправиться в деловой район: мне не терпится уже похоронить дело Элизы Гилберт.
– Элиза Гилберт и без тебя давным-давно похоронена.
– Нелл! – упрекнула меня примадонна за нехарактерную раздражительность.
– Прости, Ирен, мне очень жаль, что я все испортила.
– Это всего лишь юбка из универмага. Можем завтра купить тебе такую же, если эта испорчена.
– Ты права, Ирен. Пролитый чай вряд ли может нарушить планы или положить конец надеждам. Но в таких перчатках ходить нельзя и…
– В августе в Нью-Йорке достаточно тепло, чтобы обойтись без перчаток. Мы будем не первыми дамами, кто от них отказался.
Я фыркнула, но была не в настроении спорить о приличиях в гардеробе. Да и имело ли теперь значение, куда я пойду и что на мне надето?
Глава четырнадцатая
Прогулка по Пятой авеню
Общеизвестно, что женщины-репортеры лучше справляются со своей работой, чем их конкуренты-мужчины, когда речь идет о сплетнях и новостях моды. Нелли Блай продемонстрировала, что женщины могут иметь успех в качестве специального корреспондента. Тем не менее создается общее впечатление, что женщины в газетах загнаны в узкие рамки. Возможно, это ошибка.
Из дневника Нелли Блай
Я посмотрела на голое пятно на Парк-Роу, а потом снова перевела взгляд на возвышающиеся фасады зданий «Нью-Йорк трибьюн» и «Таймс» справа. Я с трудом подавила в себе возглас восторга от впечатляющего вида, известного как «газетный ряд». Затем я снова взглянула на моего спутника. Он вел себя очень галантно, хотя, будучи англичанином по рождению, принадлежал к нации противных напыщенных типов.
Меня теперь частенько узнают на улицах, и не только потому, что девушки-репортеры теперь сами становятся темами статей: просто моя повесть «Загадка Центрального парка» вышла с портретом на обложке – я в огромной, но приличествующей событию шляпе.
Должна признаться, что я одной из первых отказалась от крошечных шляпок и взяла на вооружение новую моду – головные уборы с безрассудно широкими полями и плюмажем. Поскольку женщин в нашем деле все еще очень мало, то неплохо иметь отличительный знак (если только я не маскируюсь), а такую шляпу не заметить нельзя.
Разумеется, всем было любопытно, с кем из джентльменов я общаюсь. Странно: как только женщина становится известна благодаря своей работе, окружающие первым делом хотят выдать ее замуж.
Я удостоверилась, что объекты моей привязанности не имеют отношения ни к каким скандальным историям, да их, привязанностей, практически и не существовало. Пускай уж лучше судачат о Нелли Блай. Чем больше обо мне говорят, тем более интересные темы мне будут давать и тем прочнее я закреплю свое положение.
Я посмотрела оценивающим взглядом на англичанина, идущего рядом, поскольку знала, что так же на него посмотрят и те, кто кивает мне при встрече.
Разумеется, лучше англичан никто не умеет шить, и в выборе одежды Квентину Стенхоупу не было равных даже среди соотечественников. Никаких мешковатых пиджачных пар: на нем был легкий летний шерстяной костюм в серо-кремовую клетку, хотя он и уступил жаре, надев соломенную шляпу. Несмотря на теплую летнюю гамму одежды, Квентин казался твердым как сталь, возможно, потому, что его светлые глаза сужались всякий раз, когда он на что-то смотрел, словно бы мгновенно оценивая все и вся вокруг. Загорелое лицо выглядело необычно привлекательным на фоне этого летнего костюма; Стенхоуп непринужденно размахивал тростью, и мне подумалось, что с таким же успехом он мог воспользоваться ею как дубинкой. На самом деле он был ходячим противоречием: цивилизованный до мозга костей англичанин, с которым могли соперничать лишь немногие американцы, но при этом такой опасный. Сейчас он был само очарование, но я прекрасно понимала, что его очарование готово истощиться.
– Ты говорила, – напомнил он мне монотонным голосом, – что прогулка несет просветительский характер.
Ой-ой-ой, неужели прославленное британское терпение истончилось донельзя? Я с раздражением подумала, что он недоволен необходимостью сопровождать меня, но охотно согласился бы пройтись с этой дурочкой Нелл Хаксли.
– Взгляни только, как внушительна эта яма под фундамент, – сказала я. – Видишь, как здания, принадлежащие «Трибьюн» и «Таймс», возвышаются над парком.
– Очень впечатляет, – пробурчал Квентин, но по голосу стало ясно, что он нисколько не впечатлен. – В них должно быть этажей пятнадцать или что-то около того, а вместе со шпилем «Трибьюн» дотягивает и до двадцати. Думаю, в Нью-Йорке в скором времени чудеса света начнут вырастать одно за другим.
– И я намерена войти в их ряд.
Его блуждающий взгляд остановился на мне в довольно угрожающей манере.
– Ты шутишь?
– Я ме́чу высоко и не стесняюсь в том признаться. А здесь вырастет новое здание редакции «Уорлд». Двадцать шесть этажей и золотой купол.
– Прямо как собор Святого Петра в Риме.
– Но ничего похожего в Нью-Йорке, разве что ратуша по соседству, однако купол «Уорлд» будет намного больше и выше. Когда его достроят в следующем году, это будет самое высокое здание в мире. О мистере Пулитцере ходят легенды. Раньше на том самом месте, где вскоре будет владычествовать «Уорлд», стоял элегантный отель, пока мистер Пулитцер не выкупил участок и не снес гостиницу до основания, чтобы расчистить место под строительство нового здания редакции «Уорлд».
– Удивительно небрежное отношение, – покачал головой Квентин. – Мы не спешим сровнять с землей старый Лондон, чтобы построить новый. Подождем по крайней мере пару сотен лет.
– Но это еще не вся история. Чуть больше двадцати лет назад, когда мистер Пулитцер только-только иммигрировал из Венгрии и пошел добровольцем в армию Севера во время гражданской войны, его выкинули из этого самого отеля, поскольку истрепанная в боях униформа раздражала модную публику. Что это говорит об Америке?
– Что кругом одни снобы?
– Не ехидничай, Квентин! Это страна безграничных возможностей. Всего за пару лет мистер Пулитцер смог превратить «Уорлд» в прямого конкурента «Геральд» Джеймса Гордона Беннетта. А теперь новое здание «Уорлд» в прямом смысле слова затмит редакцию газеты «Сан», хозяином которой является Чарльз Генри Дана. Короче говоря, мистер Пулитцер планирует превзойти «Трибьюн» и «Таймс», самые важные печатные издания Нью-Йорка, а я намерена стать частью этого процесса.
– К чему ты клонишь, Пинк?
Поделиться книгой: