Мелодия на два голоса [сборник]

Викентий Палыч не знал одного — Семенов при всем своем упрямстве был с Пономаревым, можно сказать, на короткой ноге, насколько может дружить с незадачливым фантазером перспективный руководитель перспективной лаборатории. Поэтому договориться о Воробейченко с Семеновым труда не составляло. Тот только поморщился и предупредил:

— Ну гляди, старик. Не будет работать, сам понимаешь, — дурную траву с поля вон!

— Это мы понимаем, — обиделся Пономарев.

Через два часа приплыл улыбающийся, розовый Воробейченко. Анатолий проводил его к Семенову, познакомил их. Сам до конца дня шатался по отделу, заигрывал с девушками, видел, что зря заигрывает, злился, острил, совсем непохож был на себя обычного. Поругался в конце концов с буфетчицей, нервной Глашей, выпил три стакана компота и поехал домой.

Это был не первый его день, который истек, как вода, впустую, бесследно, канул в вечность, оставив ощущение, которое бывает во рту после выкуренной натощак сигареты.

И миновало еще несколько подобных дней.

Пономарев ехал в переполненном трамвае. Москву раскалило сухое пыльное лето. Жара днем доходила до тридцати градусов, к вечеру город плавился, густой воздух пластами оседал на асфальте, в легких.

Пономарев глядел, как мимо трамвая плывут дома, вывески, пересушенные деревья. По аллее около Новокузнецкой, как всегда, брел чахлый юноша с полудохлым боксером.

Особенно остановки вызывали раздражение, уж лучше ехать без конца, дергаться перед светофорами, ловить ртом бабочек, но не надо бесконечных задержек — со скрипом дверей, с вечными «извините», когда хочется побольнее толкнуть.

Ревизор случился.

— Ваш билет, гражданин! — сказал он Пономареву. Как только пробился и нашел его в самой середине вагона?

— Нет билета! — застенчиво ответил Пономарев и отдал рубль. У него был билет, но где он? Разве найдешь теперь, спустя много остановок, выветрился давно билет, прахом стал.

Он видел укоризненные взгляды, очаровательная блондинка глянула с любопытством и сочувствием. А у нее есть билет? Ревизор оторвал квитанцию. На своей остановке Пономарева выволокло, вытеснило, он вздохнул, глотнул воздух — мало.

«А раньше я не чувствовал жару, — вспомнил Пономарев. — И не было раньше так скверно. Летом было хорошо. Я всегда ждал лета. Летом не надо надевать пальто, летом быстрее переделываются пустые, необязательные дела и дни длиннее… А теперь вот — ловишь воздух, пора, пора, покоя сердце просит…»

Он вспоминал с тревожным сожалением, что за свою продолжительную жизнь совершил ряд поступков, которые никак не укладываются в его теперешнее состояние. Но ему не было стыдно или горько за прошлое, а было любопытно сравнивать себя, нынешнего, с тем, кто растворился во времени, кто более не существовал. По-прежнему ходил по городу, смеялся, произносил напыщенные речи тот же самый невысокий, кривоногий, с серыми глазами и круглым лицом человек, которого звали Анатолий Пономарев. И только он сам знал, что живет уже вторую, если не третью жизнь. И это, надо полагать, не конец. Впереди у него еще несколько жизней, если повезет, — таких же карусельных и неповторимых. Правда, жить следующие жизни придется одной и той же компанией: сыном, женой, работой, друзьями, Воробейченко.

Но ведь и сын и жена постареют и переменятся. Как же так?

Ни впереди, ни позади не было твердости, все двигалось, принимало иные очертания, а какие — представить невозможно.

Пономарев долго не задумывался о смерти всерьез. Лишь в последние месяцы он стал представлять, как, в сущности, в любой прекрасный миг любая из его новых жизней может оборваться и потухнуть. И тогда наступит единственное, что можно предвидеть — пустота. Наступит та самая определенность, которую он так настойчиво ищет: в науке, в себе, в окружающих. Неужели эта ужасная логика отражает истинную, обычно глубоко скрытую- суть движения человеческого разума?

Очень смешно и забавно, что течение дней и мыслей: известно, происходящее не меняется от века к веку. Одни и те же элементарные вопросы пережевываются, и, более того, человек давно сознает, что это одни и те же вопросы, но подчиняется железному распорядку, ищет снова ответы, иронизируя сам над собой. Человек жаждет освободиться от слабости и вторичности своего сознания, оборвать его и уйти вперед к новым идеям, к тому месту, когда можно сказать — это мое. Это — я.

Влезть, на вершину и сидеть на ней горным орлом, не боясь и не стесняясь того, что, может быть, сидишь на навозной куче. Главное — инерция движения, не потерять ее.

Каждый солдат знает свой маневр. Но не каждый знает— зачем делается маневр. Поочередно люди задают себе это: «как?» и «зачем?». И второй вопрос важнее. Его еще можно задать по-другому: «во имя чего?» Так, пожалуй, красивее. Во имя чего идет он по скверику домой, лежит на кровати, курит сигареты, спорит с женой, лается с начальством, помогает Воробейченко.

Он совсем запутался и с облегчением увидел наконец свой балкон, где висели и сушились его рубашка и майка.

Дома он застал Вениамина Воробейченко, который в вольготной элегантной позе расположился на диване. Дружба детства вернулась как в сказке. Редкий вечер не заглядывал Вениамин в гости. Вел себя прилично: почти всегда приносил бутылочку любимого «Саперави» и, попивая винцо, сентиментально разглагольствовал о бытии. Сначала Пономарева бесило и его назойливое присутствие, и то, что в его слезливых бреднях искаженно, как в кривом зеркале, отражались некоторые ощущения самого Пономарева. Иногда почти те же слова он говорил, те же примеры приводил. Неужели это мой портрет, с отвращением к себе думал в таких случаях Пономарев. Постепенно он привык к Воробейченко, смирился с ним, а когда тот почему-либо задерживался, Пономарев даже скучал.

— Что-то Воробейченко нет? — с противной улыбкой спрашивал он у Аночки.

Один раз Воробейченко в шутку попросил дать ему в пользование ключ от квартиры. Пономарев всерьез согласился. Он был в каком-то тупом затмении. Аночка не вмешивалась в их отношения. С Воробейченко она всегда держала себя вежливо, тепло, накоротке. «Она его жалеет», — понимал Пономарев и умилялся.

— Я тебе сюрприз принес, — встретил Воробейченко хозяина. — Я тебе щенка подарил.

— А где же он?

— На кухне у Аночки.

Действительно, Аночка на кухне кормила из блюдечка мохнатого неуклюжего звереныша. Звереныш хлюпал носом и. глядел на вошедшего таинственными глазами.

— Это что же теперь будет? — спросил Пономарев.

— Вот — собачка! — растерянно сказала Аночка. — Веня принес. Месячный. С родословной, Толь. Породистый…

— И что же, как это?

Он потрогал щенка рукой, зверек ткнулся ему в ладонь теплым липким носом, а потом прикусил его за палец. «Бешеный, что ли?»

— А Витенька видел?

Витенька гуляет.

Пономарев вернулся в комнату.

— Достал по знакомству, — пояснил Вениамин благодушно. — Ирландский терьер. Люди о таком мечтают годами, но тщетно. Так что — гони сотнягу.

— Как сотнягу?

— А так — сто рублей. Ты думаешь, такие щенки по улицам бродят?

— Так я же не просил, Вень.

Пономарев был не против собаки. Более того, где-то в глубине души он всегда хотел иметь собаку, четвероногого друга, как у Джека Лондона. Он, помнится, даже заводил об этом разговор, но Аночка его высмеяла. Кто за ним будет ухаживать? Витенька был совсем малыш. А теперь так счастливо складывается. Ста рублей не жалко. Но как же это сразу, неожиданно. Несерьезно. Живой ведь щенок.

— Я дам сто рублей, спасибо! Но чем его кормить, я не знаю. Книжку бы какую-нибудь, что ли, почитать.

— Эх, сколько еще в русской интеллигенции наносного, ненужного. Ему принесли редкого щенка. А он, вместо того чтобы слепо по-человечески радоваться и ликовать, находит возможным разговор о каких-то книжках. Ему книжка нужна! Библия?!

После такой тирады Пономареву ничего не осталось, как крепко пожать дружескую руку. Он и в самом деле радовался. Это надо же — щенок! Ирландский терьер. Звучит, очень звучит. Сбылась идиотская мечта. Еще бы кошку и дрозда. Или хомяков.

— А хомяков можешь принести?

— Я все могу, — скромно заметил Воробейченко.

Весь вечер они провозились со щенком. Делали ему постельку. Искали большую тряпку — вытирать лужи. Вернувшийся с прогулки Витенька, увидев звереныша, надолго погрузился в нирвану. Пономарев сразу настрого запретил ему трогать собаку руками, до того, как она войдет в возраст. Поэтому Витенька скорбно бродил вокруг и только изредка ухитрялся дернуть щенка то за хвост, то за ухо. Щенок пищал и ворчал, скалил зубы. У Аночки было восемьдесят рублей, они копили на «стерео». Анатолий сходил скрепя сердце к соседям и занял недостающую двадцатку. Воробейченко, получив деньги, обещал на днях принести родословную. Придумали щенку имя — Снуки, Сникуша. Щенок, попив молока с яйцом, улегся спать на шерстяной Аночкин платок. Во сне он всхлипывал, а когда его гладили, издавал неясное рычание.

— Злой, — пояснил Воробейченко. На медведя будешь с ним ходить.

Ночью щенок плакал, скулил. Пришлось взять его в кровать. Малыш уткнулся в бок Аночки, пососал губами и утих.

— Я уже его полюбил, — сказал Пономарев жене.

Аночка улыбнулась.

— Дураки мы с тобой. Завели поросенка. Мало нам забот.

— Ну ничего, ничего. Посмотрим.

Под утро с собачкой случился грех, и она намочила одеяло.

Пономарев вышел из себя.

— Убить его, гада! — сказал он.

Аночка хохотала. Ей было безразлично — спать под мокрым или сухим одеялом. А Пономарев, ругаясь, искал чистую простыню.

Щенок спал, безмятежный, как херувим.

Константин Семенов, начальник лаборатории, человек без недостатков, оказался Пономареву другом в большей степени, чем тот предполагал, Семенов как-то спросил!

— Что за личность твой этот Воробейченко? Странный парень.

Пономарев томно сидел за своим столом, который ему выделили в уголке.

— Парень как парень, — ответил Пономарев и добавил, поглядев на непривычно интимного Семенова: — Как мы с тобой. Обыватель.

— Ладно, старик. Я понимаю, что ты гений. Не трать сил попусту. Не груби… Мне любопытно — кто он. Бездельник или болван. Он же целыми днями толчет воду в ступе. И, знаешь, к нему не придерешься. Всегда занят, всегда при деле. А результат — ноль. Но при этом отличный говорун. Злой, остроумный. У него кто родители?

— Ишь ты, психологией занялся, Костя? Не переборщи. Работает ведь человек, сам говоришь. Не получается? Бывает. Не у всех получается. Дай ему время.

Семенов закурил, издевательские искорки заблестели в его громадных голубых очках.

— Что ты, старик, все на себя переводишь. Не о тебе речь. Он тебе кто — брат?

— Об этом меня Викентий Палыч спрашивал. Нет, не брат. Может быть, друг. Семьями мы дружим. Он — один. И моя семья. Кто у него родители — не знаю. Кажется, из простых. Не то слесарь отец, не то — писатель.

— А ты в курсе, какие он на твой счет шутки шутит?

Пономарев скорчил безразличное лицо, но что-то в груди екнуло!

— Он тебя, Толик, называет маньяком от науки. Говорит, что есть такие люди, которые хотят прыгнуть выше ушей и искренне верят в такую возможность. Большинство изобретает вечный двигатель, а те, кому повезло, пристраиваются на государственное обеспечение. Это как раз ты. Тебе деньги платят. По его мнению, зря. Каково?

— Это он так говорил? Врешь?!

Семенов не обиделся. Он на людей не обижался, а изучал их в связи с производственным процессом.

— Я не вру, Толя. Я действительно знаю тебе цену. Но я тоже считаю, что ты занят не делом… Брось трепыхаться. Ты же талантливый мужик. Неужели не видишь бесперспективности своих опытов. Здесь все съедено. А то, что не сделано — рано делать. Допустим, найдешь новый метод. Кому он сейчас нужен? Не созрели условия — понимаешь, что это такое. Нет условий. То, на что ты в муках потратишь свою жизнь, в свое время без труда попутно «откроет» лаборант. Понимаешь или нет, дурья башка?

Пономарев закурил, слушая внимательно.

— Самое обидное, практически твой опыт даже в случае удачи принесет пользу через сто лет. Ну, в лучшем варианте через тридцать. Тебя это устраивает?

— Послушай, Костя, — тихо ответил Пономарев, — думаешь, что открываешь мне глаза. Вздор. Они у меня открыты. Да, по-своему ты прав. Но вот, например, человек поехал в тундру и вырастил там ананас. Один фрукт. Много ананасов там не будет. Но один он вырастил. Разве плохо?

— Выращивай ананас не в рабочее время, — сказал Семенов. — Так честнее.

Вдруг Пономареву захотелось заплакать. Он отвернулся, замигал глазами. Откачницы в синих халатах склонились над постами. Комната, белая и большая, жужжала и качалась. Знойная девушка Зоя, любовь отдела, с отрешенным видом заносила что-то в рабочий журнал. Каждый человек был при деле.

— Ну что ты? — обеспокоился Семенов. — Не горюй, старик. Подумай. Я могу помочь. Не горюй!

— Ладно, — сказал Пономарев. — Иди, Костя. Без тебя там разброд начнется. Иди руководи…

Семенов понимал его состояние, и это было стыдно.

— Иди, — попросил беспомощно Пономарев. — Иди, Костя. Неужели Воробейченко?

— То-то и оно, старик. То-то и оно!

После ухода умного Семенова Пономарев окончательно затосковал. Ему и раньше приходило в голову, что, видимо, в отделе он выглядит, мягко говоря, экстравагантно. Но экстравагантность такого толка раньше представлялась ему в виде некоего ореола вокруг башки. Он видел себя как бы чернокнижником, у которого с одного бока костер, а с другого — признание потомков, поздняя благодарная слава. Девушки, поди, шушукаются, спорят: кто он, таинственный инженер-одиночка с вечной пробиркой в руках. Что-то он в себе находил от Фауста.

Оказалось все жизненней, доступней и проще. Рядовой бездельник, которому в силу благодати дозволено заниматься неизвестно чем, когда другие честно отрабатывают свой хлеб и колбасу.

Гнусное зрелище. Юродивый, заклинающий несуществующего змея. Именно юродивый. К ним издавна русский народ относился снисходительно и мягко. Тоже живая душа, — думают люди, — много ведь не наест. Пусть играется в свои незатейливые игрушки. Кому от этого убыток?

Пономарев бросил свою схему и ринулся за утешением к вечно женственной Зое Куклиной. Она теперь обрабатывала пилочкой ноготь на левой руке.

У божественной Зои глаза были больше лица, зеленели ласково, как ночные светлячки. Поговаривали, что Зое в жизни удалось нелегкое счастье, будто дружила она с молодым капитаном с Петровки, бесшабашным мужчиной, будто погиб капитан от бандитской пули, а когда его хоронили, привстал в гробу и крикнул: «Зоя, где ты?!»

Вздор, конечно, а может, и чья-то завистливая клевета, но Зоя вела себя так, словно таила в себе еще и не такие замысловатые подробности. Встречалась она по велению сердца только с военными мужчинами, а на сотрудников обращала внимание по необходимости.

Пономарев спросил:

— Что это, Зоя, у тебя ногти на одной руке розовые, а на другой, кажется, голубоватые? Зачем это?

Зоя улыбнулась ему по-матерински, поощрительно.

— Старый лак, — показала. — А это свежий. Думать надо, великий ученый!

«Вот оно, — хитро догадался Пономарев. — Зоя последний барометр. Она назвала меня великим ученым. Раньше я просто не примечал. А надо мной даже бедная Зоя, красивая и вечно юная, смеется и иронизирует. Это — конец. Вот ты кто, Пономарев, — ты великий ученый, то есть шут гороховый».

Он сказал игриво:

— Не хотите ли сходить куда-нибудь, Зоя, со мной. В парк или в ресторан? К примеру, вечером лунным? А, Зоя?

Зоя, простая душа, тонкостей не понимала, жила напрямую, как бильярдный шар.

— Нет, Толик, нет! Я не встречаюсь с женатыми товарищами. А если тебе кто-нибудь наврал про меня, ты не верь.

Но смотрела великая, вечно прекрасная Зоя не категорично, а с легким, приятным вызовом.

— А это правда, — спросил Пономарев, — что про ваш роман с милиционером рассказывают?