Мелодия на два голоса [сборник]

— У него задатки подлеца, — горько заметил он. — Как ты его воспитываешь?

— Ах, да перестань. Все дети — садисты. А воспитывать должен ты.

— Мы вместе должны. С тобой он проводит больше времени.

— Кто же тебе мешает проводить с ним больше времени?

— У меня работа, Аня. Это старый разговор.

Он боялся раздражения, которое незаметно, зло и неудержимо поднималось изнутри, как дрожжи.

— У меня тоже работа. Я не дома сижу. Получай больше денег — я брошу работу. Это, действительно, старый разговор.

Она смотрела сухо, в сторону. Пономарев ненавидел ее. Она — тупица, не любит его, ходит, как корова, не хочет понять главного — сын растет, с них за него спрос.

— Виктор ни при чем! — сказал он. — Ладно, кончим.

Витенька способный мальчишка, рос, как дикий цветок. Пономарев умом знал — Аночка мало виновата. Она меряла мужа по каким-то своим меркам и требовала равенства. Но равенства быть не могло. Ей хотелось в кино — ему выпала настоятельная необходимость работать. Они ходили в кино. Удивляясь и сочувствуя происходящему на экране, Пономарев ругал себя за потерянное время, Хорек беспокойства грыз его душу. Он растерялся в житейском мире, пропадал, не успевал, и все выливалось в истерики. Он кричал на Аночку, любимую жену, бессонница мучила его, на смену ей приходили тяжелые сны. Он был беспомощен, тайные могучие силы зрели в нем, как нарыв. Это, он знал, наступили его лучшие творческие годы. Выхода не было. Сын рос беспризорником. Работа не клеилась.

«Устал, устал, — думал Пономарев. — Это скоро пройдет».

В бессмысленном беге дней был один точный смысл. Оставшееся ему время не прибавлялось, а убавлялось. Это было непреложно и необманно.

«Но другие побеждали время, — думал он, — Резерфорд, Ландау, Королев. Многие… Они скакали по зеленой дороге на сумасшедших конях. Ничто их не останавливало.

Но им повезло, — думал он, — им повезло, а мне нет.

Они гениальны, — думал он, — а я нет. А я нет! Кто знает? Судят по результатам. Да и не надо, чтобы кто-то судил. Суди себя сам. Соизмерь свои силы и суди. Чего я хочу? Славы, денег, успеха? Мелко.

Нет, — думал он холодно. — Хочу разгадать свою мысль, ощутить ее, рассчитать, посадить в клетку и показать всем. Вот она — моя мысль, видите, я прав. Поймал ее, щуку-мысль, засадил в клетку, теперь она не опасна, подвластна, ручной звереныш, она пахнет жженой пробкой и салом. Она так же понятна, как дерево или ухо. Там, в лаборатории, в черных капканах колб прищемлен ее змеиный хвост. Хоть раз бы обладать ею бесспорно, до конца, а тогда можно умереть.

Гуманитарные бредни, — думал Пономарев, — откуда они во мне?»

Воробейченко постучал в дверь в начале девятого. Анатолий еле узнал гостя. Элегантный, в черном костюме, просветленный и праздничный Воробейченко, пожимая ему руку, ласково щурился. Милостиво погладил по голове вышедшего Витеньку: «Похож, похож, твой». Артистически поклонился, знакомясь с Аночкой.

«Ай да Венька, — развеселился Пономарев, — двуликий Янус».

Аночка засуетилась, накрывала на стол, шутила, Воробейченко с первой минуты пришелся кстати, стал как дома, не стеснялся, а ведь на это особый дар нужен.

Они скромно выпили втроем на кухне (Витеньку уложили в постель), вели светскую беседу. На Аночку смотреть было приятно. Пономарев видел ее глазами друга и гордился. Глаза синие, яркие, лицо приветливое, доброе, ни злости, ни корысти — ангел, а голос: томный, низкий, уверенный. Пономарев не ревновал жену никогда, раньше не выпадало случая, а за годы притуплялась его юношеская зоркость, некогда было, привык к ней и как-то не задумывался о ней с этой стороны; Любил ли? Любил. Желал ее ласк, но теперь редко, редко. А она была красива, понимал.

Правда, был когда-то эпизод в отпуске, в Сочи, где Аночка познакомилась с одним спортсменом и часами играла с ним в пинг-понг. Честное, гордое лицо носил на себе спортсмен. Вернулся однажды вечером с пляжа Пономарев и у номера их увидел. Целовались они — спортсмен и Аночка, стояли обнявшись, красивые оба, молодые, высокие.

— Ладно уж вам, — сказал Пономарев. — Что вы, как дети. Долго ли до греха.

Увел Аночку. Спортсмен ломился в дверь, переживал, хотел с Пономаревым переговорить. Пономарев к нему вышел.

— Ну чего ты, служивый? Не бери в голову. Море это и солнце. Перегрелись вы.

— Люблю! — гордо заявил спортсмен. Пономарев взял его за руку, ввел в номер.

— Вот, Аночка. Он тебя любит. Хочешь — иди с ним.

Спортсмен стоял. У Аночки случился припадок. На колени она падала. На спортсмена диким голосом кричала. Всю ночь ее успокаивал Пономарев. После два дня словно спал. Горько, стыдно. Аночка его умоляла, плакала, била по щекам. Он лежал неподвижно день, два. Не мог совладать толком с бедой. Понимал — глупость, ерунда. Но не мог смотреть в ее замутненные глаза. А потом она сказала:

— Тогда прощай, Толенька.

Ушла из номера. Вечером вернулась. И все прошло…

Это давно случилось, в первый год, еще Витеньки и в помине не было. Словно привиделось.

Потом Витенька родился. Умерла мать — самый близкий человек. Туманом подернулась старая действительность, молодость, что ли, кончилась. Давным-давно.

Словно попал Анатолий в дорожную аварию. Два укола, бинт на рану — глянь, и зажило совсем, не болит. И к погоде не болит. Никогда не болит. Не было ничего…

Воробейченко рассказал анекдот про английского пэра, Аночка вспомнила про железнодорожника, Пономарев про грабли. Хохотали до слез, Воробейченко был анекдотчик-профессионал. Из тех, у кого самая замогильная история — анекдот. Не помнил за ним такого таланта Пономарев. Чувства юмора не помнил. Помнил торчащие уши над, партой.

В самом разгаре веселья Воробейченко вдруг надолго задумался. Взгляд его красиво потускнел.

— Ты что?

Совсем с иным, темным лицом предстал Веня перед вновь обретенным другом.

— Что с вами, Вениамин? — забеспокоилась и Аночка.

— Хорошо у вас! — проникновенно сказал Воробейченко.

— Да боже мой! — сказал Пономарев. — В чем дело, Венька? Рассказывай. Не кривляйся!

Воробейченко попросил разрешения закурить, дрожащими пальцами деликатно прикурил. «Сейчас захнычет», — подумал весело Пономарев. Фальшивил школьный друг. Пономарев взглянул на жену. Та побледнела. Криво качалась тень фонаря на. стене. «Ишь ты», — удивился Пономарев.

— А вы приходите к нам, — стесняясь, робко сказала Аночка и глазами поискала поддержки у мужа. — Когда хотите, без звонка. Правда, Толя?

Пономарев кивнул. «Не приведи господь!» — шевельнулось в голове. Анатолий не принимал близко к сердцу его слова. Он хотел теперь спать.

— Спасибо, — внушительно поблагодарил Воробейченко. — Знаете, бывают минуты, когда тянет именно в такой дом, в тишину, к друзьям… А у меня их что-то нет. Порастерялись друзья. Ты-то этого не поймешь, старик.

«Дешево», — оценил Пономарев и кивнул ободряюще. Ему не нравилась эта финальная сцена, но все-таки это было лучше, чем если бы Веня притащился пьяный.

— Вот так иногда остановишься, — продолжал Веня, — оглядишься по сторонам, а вокруг темный лес. Земную жизнь пройдя до середины, я заблудился в сумрачном лесу. Данте. Над этим не посмеешься. Мы привыкли из всего святого сочинять мюзикл, — но только пока нас самих не тряхнет. А когда заденет — ищем, как сурки, где нора, где спрятаться. Но не припасена нора. Корабли сожжены, плыть некуда. Смейся, паяц! И смеешься.

«Как дешево», — опять подумал Пономарев и спросил:

— Ты какой институт кончил, Вень?

— Такой же, как и ты. Я — инженер. Тепловик.

— А где работаешь?

— Сейчас нигде…

Вениамин бросил на него многозначительный взгляд.

— Выпьем! — сказал Пономарев.

Они допили, и делать стало больше нечего. Было поздно. За окном томилась ночь. Воробейченко откланялся. На прощание стрельнул у Пономарева десятку дня на три. Пономарев дал, скрипнув зубами. Это были последние деньги до получки.

Аккуратно завязав перед зеркалом галстук, Воробейченко приблизился к Аночке, наклонил стриженый затылок и поцеловал ей руку.

— Спасибо за все!

— Каков комедиант? — обернулся Пономарев к Аночке, когда друг ушел бесповоротно.

3

В глубине ночи Пономарев очнулся. Синеватые шторы призрачно застилали окно. Сопел, разметавшись, Витенька в постельке. Аночка спала, отстранившись далеко к стене.

В ногах кровати сидел, ссутулясь, старый школьный товарищ Веня Воробейченко. Он сидел, свесив на пол голые ноги, и это было жутко. Пономарев вскрикнул и открыл глаза… Сопел Витенька, что-то бормотал во сне, Аночка уткнулась носом в стену. Пономарев видел ее плечи и темные сбившиеся волосы.

«Все, — словно свет озарил перед ним будущее, выхватил из тьмы контуры неведомого. — Все, он не уйдет никогда!»

Пономарев с огромным усилием пошевелил пальцами и проснулся окончательно. Между шторами в окно вползала луна, отражаясь в лакированных спинках кроватей.

— Бред, — сказал он вслух. — Это был бред!

«Нет, — помимо воли билось в голове. — Это не бред, это реальность. Воробейченко пришел в мою жизнь и останется в ней».

Ни с того ни с сего возникшая мысль мгновенно стала убеждением. Почему, откуда, кто такой Воробейченко? Обычный неудачник с самомнением, скорее всего, неудачник от лени и пьянства. Лентяй. Что он тебе?

Он кропотливо с непонятным страхом восстанавливал пункт за пунктом встречу с Воробейченко, первую, и его

сегодняшний визит. Вспомнил анекдоты, лица, выражение глаз, голос. Все это было не опасно, но что-то мучительно ускользало.

— Какая дурь! — устало произнес Пономарев, Встал и пошел курить на кухню.

«Ты где работаешь?

— Нигде! — и взгляд в глаза, просящий и настойчивый».

Это? Да, это. Это — факт. Завтра Воробейченко позвонит и попросит устроить его на работу. А им как раз нужен инженер-тепловик. Отказать Воробейченко у него нег причин. Более того, отказать ему — подло. Ну и что с того? Будет новый сотрудник, старый школьный друг. И все. Нет, не все. Что же еще?..

Пономарев выкурил сигарету, попил воды и лег. Но сон не возвращался к нему, как часто бывало в последнее время…

Веня позвонил не назавтра, а спустя неделю, когда Пономарев и думать забыл о ночных предчувствиях. Воробейченко на этот раз взял быка за рога немедля, по-мужски.

— Ты вот что, Анатолий, — пробасил он требовательно, — у тебя там нет местечка для талантливого, средних лет инженера-тепловика? Есть, понимаешь, один на примете. Хороший парень, покладистый, начальство уважает. Один минус у него — в любви не везет. Как? Годится?

— Ладно, приходи, — ответил Пономарев, побеждая мимолетный нехороший страх и тоску. — Кажется, можно поговорить. Приходи.

— Когда?

— После обеда. Часика в три. Пропуск тебе закажу. Тридцатый отдел. Найдешь?

— Люди подскажут.

Заведующий отделом Викентий Палыч Топорков сидел у себя в кабинете и смотрел, как слесарь наглухо заколачивает оконную решетку. Викентий Палыч ничего в жизни не боялся, кроме сквозняков. А сквозняков он не просто боялся, тут у него была мания, «бзик». Входя в любое помещение, он первым делом слюнявил палец и подымал его кверху, ловил старым матросским способом течение воздуха. В отделе его за это прозвали «Боцманом». Это было смешно. Интеллигентный Викентий Палыч походил на кого угодно, но не на боцмана. Хлипкий очкарик, сутулый, с непомерно разросшейся головой. Еще, правда, была у Викентия Палыча слабость — он обожал высоких худых женщин.

Как раз он утром уловил в своем кабинете сквознячок, вызвал слесаря и теперь с наслаждением наблюдал, как пожилой угрюмый мужик заколачивал в раму аршинные гвозди. Как большинство тронувшихся, Викентий Палыч не находил в своей слабости ничего зазорного.

Отношения с Пономаревым у Викентия Палыча были предельно ясные. Тема, над которой бился уже четвертый год Анатолий, твердо «не шла». Но и средства на нее потрачены мизерные. Со временем круг работающих над темой сузился до упора — Пономарев остался один. Так что хотя Пономарев и «висел» на отделе, но «висел» необременительно, почти символически. В случае же успеха эта тема могла нашуметь, обрести перспективу и дать Викентию Палычу много плюсов. Зная добросовестность Пономарева и его некоторый фанатизм в работе, начальник отдела ему не мешал, не набивался с советами, стоял как бы в сторонке на бугорке, однако готовый в любую минуту по распоряжению свыше наложить на Пономарева отеческую руку. Но пока распоряжения не предвиделось, и жил Викентий Палыч со своим вольным старшим научным сотрудником дружно. Денег ему лишних никогда не давал, но и по мелочам не теснил, даже иной раз премией не обходил, не вполне законно включая его в списки. Пономарев со своей стороны ценил чуткость начальства и старался по возможности не лезть Викентию Палычу на глаза.

Теперь он прибыл ходатайствовать за Воробейченко.

— Дует, Викентий Палыч? — спросил он с порога и не удержался, поднял палец кверху. Викентий Палыч тоже поднял кривой мизинец и довольно подмигнул.

— Теперь дуть неоткуда. Амба! А с утра, поверишь ли, как шквал, бумаги вон со стола все посымало. А ведь, как ни странно, нет на свете ничего вреднее сквозняка. Кажется, пустяк, ан нет. Это враг тихий и вероломный. Там в бок стрельнуло, не обратил внимания, ладно. Там с ноздри закапало, тоже вроде ничего, хотя и неприлично. А там — кувырк — и нет человека!

— Помер, что ли?

— То-то, что помер.

Оба погрустили, представив роковую неотвратимость человеческого исхода.

— А ты что ко мне, Анатолий, — прищурился Викентий Палыч. — Случилось чего-нибудь?

«Чего-нибудь случилось! — вспомнил Пономарев. Или может случиться».

— Нам, товарищ начальник, ведь требуется инженер. К Семенову в лабораторию. Верно?

— Верно, — Викентий Палыч изобразил счастливое недоумение. — Так что же ты, хочешь к Семенову? Закончил уже, что ли, свою работу?

Пономарев, уважая руководящий юмор, готовно посмеялся.

— Да нет, не то. Знаю одного парня. Дельный. Хочет к нам. У нас же есть место?

— А больше уже нигде мест нет?

Теперь Пономарев должен был представить словесный портрет своего протеже, но он этого сделать не смог, потому что абсолютно ничего не знал про нынешнего Воробейченко. И это было, вообще-то, нечестно и пакостно — предлагать кота в мешке. Но, с другой стороны, один человек в таком огромном котле, как их отдел, погоды не. делает. Мало ли без Воробейченко праздношатающихся, вечно тоскующих. Пономарев, не задумываясь, мог назвать три-четыре фамилии людей, которых он бы, дай волю, беззаботно уволил с пользой для общего дела.

— Я не знаю, Викентий Палыч, как у него сложились отношения на старое месте работы, но, повторяю, это аккуратный, серьезный человек. Будет работать не хуже других. Ведь нам нужен инженер к Семенову?

— Нужен, нужен. Ты чего заладил, как попугай. Он тебе кто — брат?

— Школьный товарищ.

Пономарев хотел сказать «друг», но «товарищ» прозвучало естественнее.

Слесарь заколотил все гвозди и ушел. Теперь из окна кабинета был виден край крыши 18-го цеха и сизый кусок неба. Воздух в комнате был затхлый, без примеси колебания, зато начальник радовался. Сберег себя от сквозняка. В такой счастливый момент он не мог отказать. Тем более Пономарев за многие годы первый раз обращался с просьбой. Важнее было, что скажет Семенов. Семенов — молодой азартный руководитель, вполне мог заупрямиться. Семенов от природы был упрям, к тому же не любил, когда ему что-либо навязывали. Пусть даже необходимого инженера-тепловика. У Семенова такой характер, что он лучше будет работать один, чем с навязанным тепловиком. К Семенову нужен подход, а не наскок, свойственный одичавшему от одиночества своего труда Пономареву. Все это Викентий Палыч благодушно объяснил коллеге, потом еще минуты три проявлял душевную вежливость: поинтересовался здоровьем жены Пономарева, лукаво спросил, не собирается ли тот обзавестись потомством (о потомстве Викентий Палыч спрашивал у Пономарева неоднократно; сначала Анатолий честно признавался, что у него уже есть сын — Витенька, но, убедившись, что важен здесь не ответ, а вопрос, впоследствии только радостно кивал), совершив весь ритуал, начальник отдела отпустил его восвояси.