Помоги проекту - поделись книгой:
Примерно через полчаса полковой разведчик подбежал ко мне и вполголоса сказал, что меня вызывает командир полка. Он находился на высоте, чему я страшно удивился.
Своим командирам и солдатам перед наступлением я запретил без моего ведома занимать какие бы то ни было здания или сооружения в захваченных населенных пунктах, ибо они всегда таили в себе опасность и служили хорошими ориентирами при стрельбе из орудий — особенно самоходных и танковых. Разведчик привёл меня в большое подвальное помещение, пол которого был густо устлан соломой. Немцы только что отсюда ушли. Tускло светила единственная коптилка. В полумраке над картой низко склонился полковник. Большинство свиты развалилось на соломе, остальные стояли в ожидании. Кстати, эта свита, слабость к которой питал полковник, впоследствии, при тяжелом ранении в расположении врага, покинула его. Спас Курешова огнеметчик, под пулями дотащивший его в расположение соседней дивизии с полуоторванной ногой.
Я доложил о своём прибытии. Он своим твердым командирским голосом приказал найти командира третьего батальона с его штабом. Я вернулся в роту. Отобрал пять или семь самых смелых солдат и шагнул вперёд за пределы своей обороны, предполагая, по своей наивности, что комбат мог проскочить мимо нас и быть где-нибудь в стороне или даже впереди роты. На войне всё бывает. Идём молча вперёд. Никого. Стрельба с обеих сторон затихла. Более чем в километре справа заметили окапывающегося на вспаханном поле солдата. Спрашиваю, какой дивизии, отвечает, что 98-й. Я как-то сразу не сообразил, что в нашем корпусе такой дивизии нет. Солдат воевал, видимо, в ней раньше. Уже в мирное время выяснил, что в этой дивизии воевал мой брат Иван. Но слова солдата я принял на веру, предположив наличие стыка с соседней дивизией. Не теряя времени, повернул влево, забираясь в глубь расположения немцев. Шагаем по вспаханному полю, понемногу взбираясь на холм. Тишина. Притаилась та и другая стороны. Пересекаю возможный центр предстоящего наступления роты. Никого и ничего. Круто сворачиваю в сторону немцев. Взобрались на вершину холма, остановились. Внизу котловина, заросшая кустарником. Нас оттуда окликнул зычный немецкий голос. Успел заметить, что там примерно пара отделений, копошившихся, видимо, около раненого командира. Немедленно даю длинную очередь в них, мои молодцы тоже не отстали. И сразу же — дай Бог ноги — вниз и влево от оси наступления. Пули, пущенные нам вслед, просвистели прямо над головами.
Бежим дальше. Чувствую, что мы заходим уже за пределы полосы наступления не только роты, но и батальона. Круто повернув, направляемся обратно к роте. И что же видим? На моем командном пункте, как ни в чем не бывало, стоит комбат с группой в 5–6 человек и рацией. С еще не остывшим автоматом медленно подхожу к нему. Если бы передо мною стоял струсивший подчиненный, я бы знал, что делать. Но передо мной стоял комбат, старший и непосредственный мой военачальник. От возмущения все внутри клокотало и распирало грудь. Сдавленным голосом я сказал, что искал их, даже напоролся на немцев. «А я знаю», — невозмутимо ответил он и продолжал стоять как статуя. Я медленно отошел от него, отбросив уставные правила субординации.
Нет необходимости описывать многие стычки в течение ночи на промежуточных рубежах: перестрелки, перебежки, ожидания, броски. Это была обыкновенная работа, тяжёлая работа, в непрерывном напряжении и ожидании «своей» пули или осколка. Но глубоко в душе, как огарочек свечи перед маленькой иконкой, брезжила надежда.
Без особых усилий и потерь мы заняли несколько высот и хуторов. А ранним утром захватили половину большой деревни, рассеченную по длине рокадной дорогой надвое: западная половина удерживалась немцами, восточная взята нами. Из-за сильного фронтального обстрела рота остановилась на левом краю деревни у группы хозяйственных построек. В расположение роты неожиданно прибыли три «тридцатьчетвёрки». Перед общей атакой танкисты с большой неохотой садились в свои стальные гробы. Да и как не защемить сердцу, когда на их и на наших глазах столько танков сгорело.
Сильные и продолжительные взрывы слышались на правом фланге за высоким бугром, где кончалась деревня. Как потом выяснилось, значительная часть нашего первого батальона с майором Ивановым погибла от огня наших «катюш» и дивизионных орудий. Комбат погиб в танке, там же погиб и командир первой роты — форсистый парень, знакомый мне по запасному полку, из которого мы прибыли в разное время. Какая у него была красивая жена! У меня духу не хватало приблизиться к ней…
В грохоте орудийных залпов, пулемётной и автоматной трескотни мы не заметили и не услышали гула самолетов. Неожиданно на наши головы стали падать бомбы. В эти минуты я получил приказ от командира полка, устроившегося в кирпичном подвале дома — видимо, зажиточного крестьянина, — оседлать одним взводом дорогу для отражения атаки «тигров».
Под разрывами снарядов я со своим взводом добежал до назначенного места. Быстро вернулся и получил приказ выбить немцев с противоположной стороны и наступать дальше. Развернув два взвода, я ринулся в атаку сквозь адский огонь. Не увидев движения «тигров» с юга, на свой риск махнул рукой командиру третьего взвода, давая понять, чтобы взвод покинул рокаду и присоединился к нам.
Когда рота перемахнула рокаду и завязала бой в западной части деревни, нам быстро удалось расправиться с немцами. Вырвавшись из этого ада, я оглянулся назад — и что же? Наши доблестные тыловые крысы, спасая свои шкуры за два-три километра от передовой линии, подавали нашим летчикам сигналы белыми ракетами, на что не имели права. Согласно приказу командира дивизии, передний край обозначался белыми ракетами, которые могли подавать только командиры рот. И тут я впервые взглянул на голубое небо. Большой косяк бомбардировщиков шёл прямо на деревню, окутанную дымом и огнем. Я тут же белой ракетой указал на передний край, спасая тем самым остальные роты, добивавшие немцев в избах и на огородах.
У большого сарая, стоявшего в отдалении от деревни, завязался бой с успевшими отступить из деревни немцами. Когда я с ячейкой управления подбежал к нему, немцы стволом пулемета вышибли доски фронтона сарая и начали стрелять через наши головы в другие цепи наступающих. Мою группу и фланги роты они не могли достать огнём — заслоняли стены сарая. Мы прижались к стене. Мне ничего другого не оставалось, как уничтожить пулемёт гранатой. Обычным броском результата не только не добьёшься, но и погибнешь. Я взял в руки гранату РГД, а нe «лимонку», обладавшую большей убойной силой, встряхнул, как положено, запал зашипел (солдаты верили в меня, поэтому, не дрогнув, смотрели на шипящую в моей руке смерть), подержал в руке три-четыре секунды и бросил через голову в только что сделанный пролом, где она и разорвалась. Нас осыпало мелкими щепками и пылью. Пулемёт замолк. Мы вдоль довольно длинной стены сарая побежали к двери, находившейся в другом торце. Из двери выскочил растерявшийся молодой немецкий офицер, которого я срезал автоматной очередью. Растерявшихся и, видимо, оглушенных солдат уничтожили мои молодцы. Из руки офицера выпал охотничий рожок, которым он подавал сигналы к бою. Кончик рожка смахивал на красного цвета соску, надеваемую при кормлении ребенка на горлышко бутылки. С детским любопытством я поднял его.
Остальную часть дня мы двигались вперёд, не встречая серьезного сопротивления…
К исходу дня показался сильно укрепленный хутор: проволочное заграждение в четыре кола, мощное минное поле, с которого, когда его впоследствии преодолели, немцы не успели убрать щиты с надписями «Мины», и легкий танк справа. Внутри всё похолодело. Как брать? Не помню, на какой стадии наступления мне передали пулеметный взвод. Молодцы, ребята, они неотступно следовали за нами. Я даже не всегда успевал ставить им боевые задачи на подавление огневых точек. Командир взвода самостоятельно командовал пулемётными расчетами исходя из боевой обстановки, преимущественно на одном из флангов. Спасибо ему!
Большим недостатком в нашей боевой подготовке было раздельное обучение на тактических занятиях с приданными и поддерживающими подразделениями, особенно в период завершающей подготовки к предстоящим боям. Считаю целесообразным в Боевом уставе предусмотреть отработку ответственного взаимодействия, связывая воедино огневую мощь. Отсутствие навыков быть вместе приводит к никудышным, а зачастую печальным результатам. Формализм, фигурирующий в Уставе, дополняемый инструкциями и боевыми приказами, неспособны заменить живое общение и повышение личной ответственности. Переподчинение же в ходе боя тем более не даёт желаемых результатов.
Притаившаяся смерть поджидала нас. Немцы не стреляли, желая ближе подпустить. Получен приказ командира полка о взятии укрепленного хутора. Вижу, как раненый солдат, опираясь на локоть, машет мне рукой, прося помощи. Жестокая необходимость наступившего момента не позволила сделать этого: пошлю двоих, поползут пятеро — расслабится внимание у остальных, всё это может внести разлад в боевой настрой перед атакой. Натянутую тетиву нельзя ослаблять. Сзади идут санитары, перевяжут. Если мы успешно атакуем, то перевяжем сами. Хуже будет, если нас всех здесь уложат. Рота оценила ситуацию и прекрасно поняла важность момента и моё молчаливое решение. Обе стороны открыли интенсивный огонь. Бронебойщики подбили лёгкий танк, пулеметчики подавили наиболее опасные огневые точки. В эти минуты неожиданно появились штурмовики, хорошо сработавшие и нас не задевшие. Для пехоты они — Божья благодать. Запылал дом, подавлены немцы, замер танк. Спасибо, братцы-штурмовики!
Терять время нельзя. Атаковать в лоб бессмысленно, погибнем на минах и под огнём. Решил по узкой тропиночке, протоптанной немцами через минное поле и проволочное заграждение, атаковать гуськом, со стрельбой на ходу. Приказ отдавать некогда: командиры взводов поймут только тогда, когда своим примером укажу способ атаки. Поднимаюсь в атаку первым. Рота сначала развернулась в журавлиную стаю, затем быстро перестроилась в цепочку и побежала за мной. Вижу, как молодой и здоровый солдат обгоняет меня и успевает бросить укоризненный взгляд: «К чему вам лезть первым?» — и защитил меня от пуль. Затем обогнал второй, третий — и пошло. Спасибо тебе, дорогой русский солдат! Низкий поклон от нас, истинных командиров! Век не забудем! Вечная слава тебе, русский воин!
Пули меня миновали. Часть немцев, не желая испытывать судьбу, по отводной траншее, сильно пригнувшись, быстро побежала в лес. Нам некогда было их догонять и даже стрелять вдогонку. Завязался бой в траншеях, бились яростно. Из боковой траншеи выскочил офицер, я его опередил и всадил очередь в живот. На какую-то долю секунды взгляды встретились. В его глазах успел прочитать сожаление, что не он опередил, затем — боль и ненависть одновременно.
Обжитые и хорошо оборудованные окопы надёжно укрывали немцев от огня. Я сел на бруствер и стал наблюдать. Немцы укреплялись на следующей высоте. Между нами и ими — что бы вы думали? — паслись коровы и овцы, мирно пощипывая траву. Не война, а идиллия. Послал санинструктора оказывать помощь раненым за минным полем; в траншеях и около них сами, как могли, сложили убитых за бруствером. Трофейная команда сделает что надо.
Сноровистость русского мужика, даже одетого в солдатскую шинель — неподражаема. Когда они успели в пламени горящей избы в каске вскипятить воду — ума не приложу. Нашлась и заварка. Первую большую эмалированную кружку и галеты, немецкие, конечно, подали мне. Спасибо ещё раз, солдат!
Тут меня озадачило: вторые сутки наступаем, но ни одного литовца не встретили на пути. А ведь сколько хуторов взяли! Значит, они предпочли следовать за немцами.
За всю войну я никогда высоко не подтягивал полевую сумку, а тут инстинктивно подтянул, защищая левый бок, куда через 12 часов и был ранен. Что это? Указующий перст судьбы, мистика? Осколок протащил верх сумки и застрял у позвоночника. Как наука может объяснить это явление, называемое предчувствием? Пули продолжали свистеть над нами, но мы пренебрегли ими, так как немцы стреляли издалека.
Чувствовалось, что дополнительного подкрепления немцы не получили. Нужно отдать им должное: они очень берегли живую силу, не то что мы.
Через некоторое время появился полковник Курешов Н. Д. с изрядно поредевшей свитой. Он направлялся к нам, шагая на цыпочках через минное поле по тропинке, только что преодоленной нами. Я пристально наблюдал за его сохранившими блеск хромовыми сапогами, ожидая — не дай Бог — взрыва мины. Но всё обошлось благополучно. Как только он миновал минное поле, я выскочил навстречу и, вытянувшись по форме, доложил о результатах, приложив руку к козырьку. Он меня ошарашил, заявив, что на поле боя не докладывают. Это была моя первая ошибка, за которую он справедливо меня отчитал.
На следующий хутор мы ворвались под ураганным немецким артиллерийско-миномётным огнём. Роту немцы определили как ударную и со всего видимого пространства вели по нам огонь.
После взятия высоты я с командиром пулемётного взвода укрылся в маленьком каменном погребочке длиною чуть больше моего роста (176 см) и низким потолком; дверь была вышиблена взрывом. Свои головы от осколков, залетавших через вход, укрывали за простенками из прочной каменной кладки. Ждали прямого попадания снаряда. Когда снаряд разрывался очень близко, мы, внутренне подбадривая себя надеждой на «авось», всё-таки тревожно поглядывали друг на друга. Огонь вёлся какими-то волнами. Через некоторое время слышу надрывный крик: «Товарищ старший лейтенант!». Я выскочил: солдат, сильно раскрасневшийся от волнения, перебежек и обстрела, с запекшейся в уголках рта белой пеной, кричал мне, судорожно сжимая в руках разбитую винтовку с совершенно оторванным прикладом. Странно было видеть в руках голый ствол с затвором без штыка. Он подал мне записку от командира полка, в которой было написано: «Командиру 9-й роты. Ближе к нам, в лес». Я вытащил из командирской сумки полевую книжку, спросил его фамилию, имя и отчество (солдат был не из нашей роты) и записал: «Кухаренко Иван Васильевич — к награде». Запись, как и записка, сохранилась. Конечно, ни Кухаренко, ни другие отважные воины роты, фамилии которых впоследствии я продиктовал, лёжа ничком на носилках у санбата перед отправкой меня на операционный стол, не были награждены, о чем я узнал у старшины Гринько, случайно встреченного после моего и его выздоровления в запасном полку.
Награждение — важнейшая часть боевой деятельности — была отдана на откуп политотдельцам и комиссарам, штабистам и писарям, которые непосредственно в боях не участвовали, а прятались по щелям и тылам, появляясь в своих канцеляриях только после окончания боёв. Себя эта братия награждала в первую очередь. Если проанализировать количество награждений, то на первом месте будут они, на последнем — непосредственные участники, бившиеся с врагом насмерть на первой линии огня.
Через 34 года в Москве у меня в гостях собрались однополчане-фронтовики — бывший командир полка полковник Водовозов Р. Н., назначивший меня после госпиталя заместителем командира батальона по строевой части, заместитель командира полка по политчасти подполковник Подгорецкий В. М. (участник боёв в Испании), капитаны Марков С. В. и Рыбников Г. Н., комсорги Рыбкин A. M. и Редькин П. П. Естественно, заговорили о войне. Спрашиваю Рыбникова Г. Н., следовавшего с Курешовым Н. Д. в наступление с рацией за плечами: «Знаешь ли ты почерк Курешова?». Он ответил утвердительно. Достаю чемодан, извлекаю из сохранившейся продырявленной осколком полевой сумки эту записку и показываю ему. Смотрит на этот маленький листочек, вырванный из немецкого блокнота, как завороженный и молчит. Видим, заволновался, кровь ударила в лицо. Он медленно поднялся, не отрывая взгляда от записки, и попросил у меня чистый лист бумаги. Все замолчали, ничего не понимая. Не садясь, внаклонку, он расписался и, возвращая мне лист, произнёс: «Так это же моя подпись, эту записку я писал». Все поднялись с мест и сличили подписи. Совпадение полное. Задаю ему вопрос: «Записку писал по своей инициативе?» В ответ услышал, что по приказу командира полка. Он спросил меня, когда я её получил. Отвечаю: «А ты помнишь вторичную атаку штурмовиков на позиции немцев, с которых они хотели уничтожить роту?» — «Помню». Это была приятная неожиданность и для меня, и для него. Записку эту Рыбников сфотографировал, размножил и несколько фотографий подарил мне.
Обратно на исходные рубежи мне не пришлось возвращаться, опыта в этом деле не имел. Те из командиров и солдат, кто наблюдал за сценой с Кухаренко, несомненно, догадывались о возможной смене направления наступления, так как связной прибежал неспроста. Я махнул рукой в обратную сторону, давая понять, чтобы рота следовала за мной, ибо никто не знал о содержании записки. С холма я побежал вниз, рота устремилась за мной.
Немецкие артиллеристы по отходящей ротной цепи стреляли настильным огнем. Мы впервые оказались в положении, когда снаряды пролетали позади нас, но весьма близко. Ощущение пренеприятнейшее, не поддающееся описанию: разреженно-завихренный воздух проникал до кожи спины, груди и живота и как бы подталкивал вперёд с лёгким отрывом от земли. Разрывы вздыбливали впереди землю. Зная законы разброса осколков, я, не останавливаясь, бежал к Курешову Н. Д., увлекая за собой роту. Посмотрел на автомат — цел. Вскоре нас начали обстреливать противотанковыми снарядами. Добежав до маленького сарайчика, увидел за ним три наших притаившихся танка Т-34. Танкисты покинули свои «коробки», и старший лейтенант стал давать сигналы самолетам белыми ракетами, посылая их в сторону только что покинутой нами высоты. Взглянув вверх, увидел наших штурмовиков, уже наклонившихся для атаки. Буквально минуты спасли нас.
Добежав до Курешова Н. Д., я увидел его сидящим на бровке канавы, заросшей травой. Доложил. Он сухо и строго спросил, где моя рота. Я махнул рукой в сторону бежавших ко мне солдат. Это была моя вторая и последняя ошибка. Я моментально сообразил, что при отступлении командиру нельзя, даже если подразделение не знает направления движения, быть впереди. Проклятая привычка идти в бой первым на этот раз подвела, хотя на ошибках и приобретается настоящий боевой опыт на всю жизнь. Однако подобные ошибки обидны.
Рота тоже расселась по бровке канавы. Переводя дыхание от бросков и обстрелов, закурили. Внимательно осмотрел оставшихся в строю: едва ли две трети осталось.
На этом этапе следует остановиться подробнее, так как последующие события заставили осмыслить по-иному действия командира полка.
Надо полагать, что не от хорошей жизни Курешов Н. Д. отозвал роту с выгодного рубежа, обстановка благоприятствовала к дальнейшему наступлению.
Размышляя в госпитале по этому поводу, я пришел к следующему заключению. Второй батальон явно отставал, наступая на левом фланге полка, не встречая, как потом выяснилось, особого сопротивления. Одна рота не могла решить боевой задачи полка. Отдавать же роту на явное уничтожение полковник Курешов Н. Д. не захотел. Роту он решил влить во второй батальон, что позволило бы ему повысить боеспособность личного состава с целью усиления темпов наступления полка. Эти надежды не оправдались, с первых же шагов я почувствовал инертность комбата. Я в это время не знал, что это был вчерашний политработник, не закончивший даже полковой школы.
Если уж обозначился успех, то какой смысл возвращать роту с рубежа, определявшего общий успех наступления полка? Зачем отдавать за здорово живешь опять немцам хутор? Дальше. Когда рота вернулась в расположение полка, мы не знали, кого и чего так долго ждем. За время бездействия рота при благополучном стечении обстоятельств, да если бы с нами пошли три танка, могла бы запросто достичь границы еще засветло. Остается догадываться, что Курешов Н. Д.преследовал две цели: подтягивал сильно отставший второй батальон, выравнивая линию наступления полка, и подспудно лелеял мысль: если комбат выйдет из строя, то чтобы второй батальон возглавил я. Разве батальон майора Колоярцева, при примерно равных условиях, не мог наступать в таком же темпе, как и рота старшего лейтенанта Дмитриева?
При выходе батальона Колоярцева на одну линию с Курешовым Н. Д. мне был дан приказ о следовании в полосу наступления второго батальона.
Штурмовики ещё раз сходили в атаку, обстреливая укрепления уже на самой границе. Оружейно-пулемётная стрельба у соседей притихла.
Итак, мы последовали за полковником, не ведая, куда и зачем, сдвинувшись в полосе наступления роты влево примерно на километр. Затем какое-то расстояние прошли по направлению к границе, параллельно прежнему направлению движения. Вижу, Курешов Н. Д. улегся на траву на небольшом откосе, упиравшемся в болото рядом с тропинкой, по которой мы двигались. Он остановил Колоярцева и что-то сказал. Вскоре подозвал и меня. После небольшого раздумья обратился ко мне со словами, что переподчиняет меня майору Колоярцеву. Не предполагал, что полковника вижу на поле боя в последний раз.
Мне сразу стало ясно, что переподчинение не вызывалось боевой необходимостью. Но я в эти минуты не мог думать о том, что командир полка мог разочароваться в комбате-2 и что он на всякий случай решил держать меня под рукой в расположении второго батальона.
В 1976 году в Доме Советской армии мы пышно отмечали 50-летие нашей дивизии. В ресторане ко мне подвели двоих незнакомых мне людей, один из которых был в форме полковника. Представили: «Бывший командир первого батальона 171-го полка Беляк и его начальник штаба Розов». Поскольку мы подвыпили, то взгляды с обеих сторон были не только глубоко изучающие, но и недоверчивые. При моей хорошей зрительной памяти мне стало очевидно, что этих людей я не знаю и вижу их впервые. Я ответил, что командиром первого батальона был майор Иванов, погибший в танке на рассвете 17 ноября. Полковник Беляк, с которым мы впоследствии подружились и над могилой которого, как мне сказали на поминках, я произнёс хорошую речь, стал утверждать, что он был комбатом. Только через несколько минут выяснилось, что он заменил майора Иванова уже после его гибели и моего ранения, и сразу разговор перешел с недоверчивого тона на товарищеский. Я этот пример привёл потому, что Беляк резко отрицательно охарактеризовал бывшего комбата-2: Колоярцев — трус. Это впоследствии подтвердили и другие однополчане, в том числе и Рыбкин A. M., бывший комсорг этого батальона, находившийся при Колоярцеве до его ранения в палец, после которого он тут же убыл в санбат. Поскольку Колоярцева я в бою не видел, то судить о нём не могу. Но другой оценки я не слышал.
Остатки второго батальона, пожалуй, чуть побольше роты, вышли на опушку, вдоль которой стояла изгородь. Мы остановились. Я получил первый боевой приказ от Колоярцева — занять исходное положение для наступления за изгородью, у подножия высокого, но отлогого и внушительного холма. Батальон подался влево.
Вскоре через связного я получил приказ на наступление со взятием угрожающе молчавшей высоты.
На этом рубеже произошел поразивший меня случай.
Как положено по уставу, я скомандовал: «Приготовиться к атаке!». По цепи повторили её. Когда удостоверился, что все услышали, скомандовал «вперёд». Но никто не сдвинулся с места, как будто и не слышали приказа. Меня взорвало. Такого на поле у меня никогда не было. За невыполнение приказа на поле боя расстреливают на месте. Расстреливать из автомата как-то было не принято. По неписаному закону войны командиры расстреливали только из пистолета. Я положил автомат перед собой и вытащил из кобуры пистолет. Перед тем как встать во весь рост на виду у немцев, которые меня могли скосить прежде, чем я успел бы расстрелять нескольких человек, зло и властно повторил команду. Сначала один, затем второй и третий поднялись, и все побежали. Высота оказалась покинутой немцами.
Размышляя сначала в госпитале, а затем вспоминая этот эпизод в послевоенное время, я спрашивал себя: «Почему рота сразу не пошла в атаку? Они же видели моё поведение на поле боя. Сомнений в том, что я не боюсь смерти, ни у кого не возникало. Так в чем же дело?». И только после долгих размышлений, уже в зрелом возрасте, понял, что мои подчиненные привыкли в опасных ситуациях видеть меня первым — первым поднимавшимся в атаку и первым бегущим впереди цепи.
На этот раз ситуация на поле боя для меня была неясной: почему немцы не стреляют из леса, видя нас слева, и нет орудий или танков в овраге справа? Согласно Боевому уставу пехоты я должен боем руководить позади роты и только в исключительных случаях, когда требует обстановка, личным примером воодушевлять атакующих, вырываясь вперед. В восьмидесяти случаях из ста в атаку я поднимался первым. Рота к этому привыкла. А психология подчинённых известна: «Пусть первым будет кто-то другой, а я посмотрю и выжду». Я же сам превратил себя в пробный камешек. Солдаты знают, что после гибели командира происходит длительная заминка, которая приводит к ложному упованию на более благоприятную обстановку. Эта очень распространенная и устойчивая, но вредная «философия» — авось вследствие этой заминки сохранится жизнь — всегда гнездится в обывательской душе, облаченной в серую шинель. Наивные заблуждения!
Когда мы перемахнули вершину, я взглянул сначала направо, где не увидел ни танков, ни орудий, ни пехоты противника, а затем налево, в сторону леса, интуитивно почувствовав, что оттуда угрозы не ожидается.
Впереди преграждал нам путь глубокий, заросший редколесьем овраг. Особого препятствия он для нас не представлял, и обходить его я счел нецелесообразным. И вдруг, когда мы были от него метрах в ста-двести, наши «дорогие» братья артиллеристы с высокой точностью обрушили на этот овраг огонь целого дивизиона 76-миллиметровых орудий, теоретически правильно предполагая расположение артиллерийско-минометных позиций врага. Я быстро сообразил, что артиллерийский командир-любитель воевал по карте на «авось», не удосужившись произвести артиллерийскую разведку. В скольких случаях наши артиллеристы, действуя по своему наитию, сокрушали нас, срывая реальные, а иногда и решающие успехи. Я приказал роте отбежать правее, во избежание ненужных и глупых потерь. А если бы мы на две-три минуты раньше добежали до этого оврага и спустились в него? Судьбе угодно было допустить заминку на исходном рубеже, при первом невыполнении моего приказа, что и уберегло нас, может быть, от полного уничтожения. Как знать! Мы часто говорили на фронте о судьбе…
После этого мы перемахнули ещё одну высоту, на скате которой, обращенной в сторону немцев, на левом фланге солдаты обнаружили землянку и спрятавшихся в ней неизвестных людей. Несколько солдат закричали в мою сторону, что в землянке гражданские люди. «Ко мне их», — не останавливая роты, приказал я. Достигнув очередного рубежа и выставив наблюдателя, все повалились от усталости на ещё зелёную траву. Через несколько минут ко мне подвели трёх человек: пожилого мужчину лет пятидесяти, обросшего щетиной, красивую белокурую девушку лет девятнадцати-двадцати и подростка лет тринадцати.
Солдаты вытащили немецкие галеты и начали с хрустом их жевать. Подали и мне парочку.
Грозно спрашиваю: кто такие? За всех отвечала девушка: мол, они батрачили у немцев и сейчас пробираются к своим. Я уже плохо помню: то ли она была в опорках, то ли босая и без чулок, но все они были легко и плохо одеты. Я спросил у них про немцев. Она ответила, как могла. Я понял, что в непосредственной близости больших сил нет, но что совсем недалеко расположена санитарная часть. Все трое с каким-то радостным трепетом и удивлением смотрели на нас. Старик извлек из кармана яйцо и в пригоршне, как драгоценность, пытался отдать мне. Я понял, что это единственный продукт питания, которым они располагали. Наши сердца сжались. Я тут же приказал отдать им всё, что есть съестного. Из карманов и вещевых мешков посыпались к их ногам куски хлеба и еще что-то. Но они не шелохнулись, хотя и видно было, что очень голодны.
Девушка-красавица не реагировала ни на что. Она стояла почему-то и не сводила с меня своих прекрасных глаз. Она не плакала, но слёзы счастья катились по ее щекам сами собой. Я спросил: «Откуда?». Она, вероятно, впервые ощутившая себя свободной женщиной, ответила: «Из Луги». «А я из Бологого», — успел ответить я.
Вдруг послышался крик наблюдателя: «Танки!». Торопливо дожевав галету и стряхнув с груди крошки, я поднялся и приказал готовиться к отражению танковой атаки. Наблюдатель кубарем скатился вниз и занял своё место в боевом расчете.
Я сказал этим людям: «Уходите». Они будто и не слышали, продолжая смотреть на меня как завороженные или загипнотизированные. Я повторил, уже повысив тон: «У-хо-ди-те! Да побыстрей!». Они продолжали cтоять как глухонемые. «Уходите немедленно! Я не могу допустить вашей гибели под гусеницами танков! Да захватите с собой что-то поесть».
С глубоким сожалением они в последний раз посмотрели на нас, медленно поклонились, взяли какую-то малость из еды и понуро пошли, а затем быстро-быстро побежали, исчезнув навсегда.
Что с ними стало? Не попали ли под огонь или под танки? А может быть, их расстреляли свои?
Будучи в Ленинграде в канун 40-летия Победы, я об этом эпизоде написал заметку в «Ленинградскую правду»: «Где ты, девушка из Луги?». Каково же было мое удивление, когда этот материал, изуродованный цензурой, поместили в книге «Память. Письма о войне и блокаде». Лениздат, 1985 год.
Борьба с танками дело нешуточное и вовсе не такое, как это изображается в кинокартинах. На наше счастье, танки не пошли на нас, видимо, высотка скрыла нашу роту от немецких наблюдателей.
Высокое нервное напряжение при принятии решения о рациональных действиях роты по отражению атаки этих стальных чудовищ несколькими противотанковыми гранатами, которыми располагала рота, переключило на какое-то время моё внимание к окружающей действительности и машинальному выполнению приказа на новое сближение со вторым батальоном. Поэтому не помню, при каких обстоятельствах рота вновь соединилась с остатками батальона, но запомнил, что после этого мы начали движение гуськом по лесной тропе вдоль высокой лесистой гряды, не встречая сопротивления. Комбат, кажется, не выставил боевого охранения, что заставило меня насторожиться и зорко поглядывать по сторонам. Двигаясь не спеша, на ходу отдал приказ своим командирам взводов о самостоятельном занятии круговой обороны в случае внезапного нападения врага. С комбатом мне говорить было не о чем, поэтому и держался от него на расстоянии. Он тоже ко мне не проявлял никакого интереса, не спросил даже фамилии. Отчужденность была налицо. Переподчинение подобного рода, по моему мнению, положительных результатов, как правило, не даёт. Сиюминутная затычка не может существенно повлиять на общие результаты боевых действий.
Геннадий Зюганов
СТРОИТЕЛЬ ДЕРЖАВЫ
Сталин. Это имя накрепко связано с историей нашей страны. Оно во многом воплотило в себе весь XX век — самый динамичный и самый бурный, самый плодотворный и самый разрушительный в истории человечества. Век, на протяжении которого цивилизация шагнула сразу на несколько ступеней вперед. В горниле XX столетия, в непрерывных переменах и жизненных ломках, в кризисах и взлетах, во все более острых социальных конфликтах и революциях, в двух мировых войнах и космической эпопее ковался новый человек, вступивший в третье тысячелетие. И во всех этих делах, на всех поворотах истории Сталин и память о нем играли важнейшую роль.
Со Сталиным связаны самые трагические и великие страницы нашей истории. Революция и разруха, вызванная гражданской войной и империалистической интервенцией. Индустриализация и коллективизация, превратившие СССР в одну из ведущих мировых держав. Давление капиталистического окружения и постоянная угроза нового нашествия. Смертельная схватка с фашизмом, отнявшая жизнь у 27 миллионов советских людей, и невиданные трудности восстановления народного хозяйства. Последовавшая затем «холодная война». Прорыв в космос и обретение страною ранга сверхдержавы. И многое, многое другое. Все это наложило свой отпечаток на судьбу и облик нашей страны, на характер ее народа. Обусловило жесткость, а подчас и жестокость государственной системы, перекосы в идеологической и политической сферах.
И все же тот, кто ищет простых и прямолинейных решений при анализе сталинской эпохи, обречен на неудачу. В вопросе о Сталине плодотворен только диалектический метод.
Есть все основания утверждать, что личность Сталина сродни самым грандиозным фигурам эпохи Возрождения, которая так же, как и ушедший век, знаменовала собою переход человечества на новый виток исторического развития.
Сын своего времени, Сталин нес в себе все его отличительные черты. Безграничную устремленность вперед и груз былого. Высоту и величие свершений и способность ради главного дела жестоко обращаться с людьми. Редкостную гибкость в делах и огромный запас знаний, но вместе с тем и ошибки в, казалось бы, очевидных ситуациях. Искреннюю бескорыстность и упоение властью, подавлявшее подчас другие чувства. Расчетливость и осторожность в делах государственных и размашистость поступков, бьющих по судьбам миллионов людей так, что потом приходилось долго и мучительно исправлять. Все это Сталин.
Воздействие Сталина на ход исторических процессов столь велико, что его личность просто не могла не быть подвергнута мифологизации как при его жизни, так и после смерти. При этом и в отечественной, и в мировой истории оценка сталинской эпохи была надолго отдана на откуп демагогам и конъюнктурщикам. Пристрастные «оценщики» великого и непростого времени ни на что другое, кроме «тридцать седьмого года», старались не обращать внимания. И это их выдает с головой. Ведь именно 37-й год — при всей своей трагической противоречивости — смел с политической сцены в первую голову тех, кто, по словам Ленина, «примазался» к великой народной революции. Тех, кто «расказачивал» и «раскулачивал», утверждал «пролетарскую культуру», сбрасывая Пушкина «с корабля современности». Тех, кто рушил храмы и уничтожал честных беспартийных «спецов». Тех, кто грезил о «мировом пожаре», в котором России отводилась роль заурядной «охапки хвороста».
Эти «товарищи» и их потомки так и не простили Сталину его программной статьи «Головокружение от успехов», положившей конец «коллективизаторскому» произволу в деревне. Не простили возобновления преподавания в средней и высшей школе русской истории. Не простили запрещения спектакля Камерного театра «Богатыри» по пьесе Демьяна Бедного за глумление над Крещением Руси. Враги и ненавистники России не забыли ему тоста за здоровье русского народа. Не забыли и многого другого.
Зато знаменитый русский писатель Михаил Булгаков очень высоко оценил поворот Сталина к восстановлению в нашей стране общеисторических, общенациональных, общегосударственных ценностей. Линию на удержание и продолжение преемственности российской истории. Оценил и автора этого исторического поворота в своей замалчиваемой ныне пьесе «Батум».
Сталин оставил огромное теоретическое наследие, не потерявшее своего значения и по сей день. Ему, рисуемому недругами «заскорузлым догматиком», принадлежат такие слова: «Было бы смешно требовать, чтобы классики марксизма выработали для нас готовые решения на все и всякие теоретические вопросы, которые могут возникнуть в каждой отдельной стране спустя 50–100 лет, с тем чтобы мы, потомки классиков марксизма, имели возможность спокойно лежать на печке и жевать готовые решения». Эту мысль очень полезно помнить, имея дело с теми, кто, произнося слово «марксизм» или «рабочий класс», полагает, будто тем самым разом решил все стоящие перед коммунистами проблемы. Будто тем самым вскрыл суть нашей эпохи и наметил пути решения ее самых жгучих проблем. Марксизм есть средство познания и преобразования современности — таков был сталинский завет.
Исключительный интерес и значение представляет для нас, по сути, политическое завещание Сталина — его речь на XIX съезде КПСС. В ней он провозгласил органическое слияние классовой борьбы за социализм с борьбой за национальную независимость и суверенитет, за демократические права и свободы трудящихся.
Закрывая съезд, Сталин так напутствовал представителей зарубежных коммунистических и демократических партий, имея, в частности, в виду «маккартистские» процессы в Америке и усиливающуюся гонку вооружений после объявления социалистическим странам «холодной войны»: «Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы. Теперь от либерализма не осталось и следа. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Это знамя придется поднять вам и понести его вперед, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять.
Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их „превыше всего“. Теперь не осталось и следа от „национального принципа“. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Это знамя придется поднять вам и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять».
Перечитывая сталинские строки сейчас, видишь: это программа деятельности коммунистов и в новой исторической обстановке, когда под напором «глобализации» по-американски разрушается всякое понятие о национальном суверенитете.
О каком «концерте наций» можно говорить после событий в Югославии и Ираке? О каких демократических свободах по западному образцу может идти речь, если, к примеру, даже известный западный политический деятель, интеллектуал Наум Хомский характеризует происходящее в Америке так: «Правительство США пытается воспользоваться ситуацией для того, чтобы продвинуться в реализации собственных целей — милитаризации (в том числе и милитаризации космоса, кодовым обозначением для которой является „противоракетная оборона“); свертывания социальных демократических программ; затушевывания негативных последствий корпоративной „глобализации“, полемики по вопросам состояния окружающей среды, страхования здоровья и т. д.; установления режима благоприятствования для концентрации капитала у немногих (чему, например, должна послужить отмена налогов на корпорации), дисциплинирования общества, в перспективе — искоренения публичных дебатов и протестов».
В «корпоративной глобализации», по определению того же Н. Хомского (впрочем, как было и в «фашистском проекте», добавлю я от себя), России предназначено быть «политической калекой», «сырьем» для подпитки Нового мирового порядка. Театром военных действий для будущего противостояния с исламским миром и Китаем. Какого патриота своей страны может устроить подобная перспектива?
Вот поэтому сегодня мы все чаще говорим о «русском социализме», то есть о путях гармоничного соединения русской национальной самобытности, нашего многовекового исторического опыта с лучшими достижениями советского, социалистического строя. Причем мы помним, что становление Советского Союза в качестве мировой сверхдержавы, лидера огромного геополитического блока, культурного и идеологического феномена всемирно-исторического масштаба пришлось именно на период правления Сталина.
Да, процесс этот проходил трудно и жестко. И все же, если мы хотим быть непредвзятыми, то должны признать, что причины этой жесткости нужно искать не в личности Сталина, не в советской власти или «социалистическом тоталитаризме» — во всяком случае, не только в этом. Их прежде всего надо искать в фундаментальных характеристиках великих преобразований и невиданной сложности эпохи революционного обновления мира. В особенностях времени, рожденного сочетанием исторических и субъективно-личностных факторов. Главное здесь — суметь извлечь необходимые уроки из собственного опыта. Суметь отделить зерна от плевел. Жизнеспособные ростки будущей великой России от безжизненного наследия ошибок и просчетов.
Ведь ни для кого не секрет: в последние годы — на фоне углубляющегося кризиса, разрухи и хаоса — интерес к личности Иосифа Сталина постоянно растет.
Не случайно за последние годы вышла целая серия капитальных научных и публицистических книг, посвященных личности и делу И. В. Сталина. Среди них хочется отметить такие фундаментальные работы, как «Генералиссимус» В. Карпова и «Сталин» Ю. Емельянова.
Многочисленные социологические опросы различных структур от Центра исследований политической культуры России до Аналитического центра Левады, проводившиеся в 2003 году в связи с 50-летием со дня смерти И. В. Сталина, показали, что сегодня более трети наших сограждан положительно оценивают его вклад в отечественную историю. Тогда как менее 20 % россиян продолжают считать его «диктатором и тираном».
Тут, кстати, очень уместно напомнить, что этот «диктатор» после завершения работы XV съезда ВКП(б), на котором была окончательно разгромлена троцкистско-зиновьевская оппозиция, а ее вожди исключены из партии, в третий раз инициировал вопрос об освобождении его с поста генсека. Более того, напомнил, что уже три года просит об этом, поскольку с разгромом оппозиции отпала-де необходимость удерживать его на данном посту. Однако Пленум единогласно, при одном воздержавшемся, отклонил такую просьбу. Тогда Сталин пошел на хитрость и предложил ликвидировать пост генсека. Но и это не удалось. Все выступили против. Такова реальная история.
И на ее фоне упорное стремление некоторых политических сил не замечать массового интереса к Сталину равнозначно публичному признанию ими своей неспособности к откровенному разговору с собственным народом. Мы, коммунисты, не боимся такого разговора. Мы считаем, что после эмоциональных, импульсивных оценок наступило время для спокойного и трезвого осмысления личности и дел Сталина как крупнейшего и самобытного явления в отечественной истории. Важнейшего идеологического и геополитического феномена всемирного значения.
Обращение к достижениям советской страны в сталинскую эпоху призвано помочь решению целого ряда практических задач наших дней и обозримого будущего. Как воссоздать в России сильное, справедливое, эффективно действующее государство? Как восстановить централизованное управление страной? Как вернуть державе ее естественную геополитическую роль? Как решить острейшие национальные проблемы? Как в кратчайшие сроки одолеть экономический хаос, нищету и безработицу? Как объединить общество в стремлении к высшим нравственным идеалам и значимым политическим целям?
Самая первая характеристика, которая приходит в голову, когда речь заходит о Сталине, — государственник. В памяти народа Сталин остался прежде всего волевым, твердым и жестким политиком-государственником. Лидером нации. Архитектором и строителем огромной, мощной державы. Сегодня, в условиях геополитической катастрофы после развала Советского Союза и хаотического распада общественного единства, нам особенно важно правильно понять и верно оценить опыт державного строительства сталинской эпохи. Ведь именно тогда наш народ победил в великой и страшной войне. Обеспечил себе невиданный ранее уровень национальной безопасности. Превратил свою страну в сверхдержаву, влияние которой простерлось до самых отдаленных уголков планеты.
Политический реализм и историческая преемственность — вот два фундаментальных принципа, положенных Сталиным в основание его государственно-политической концепции.
Свою конечную задачу — построение мощной державы — Сталин всегда соизмерял с требованиями текущего момента, с конкретной политической обстановкой в партии и в стране. Так, например, он прекрасно понимал, что государство не может быть сильным, если оно внутренне нестабильно, если нет прочной взаимосвязи между центром и регионами. Поэтому Сталин вполне закономерно был убежденным и последовательным централистом. Причем очень реалистичным централистом. В разное время он готов был согласиться с разными политическими формами, разными механизмами и схемами воплощения в жизнь данного государственного принципа.
Еще в ходе революции он выступил как сторонник жесткой унитарной системы государственного управления. Так, 28 марта 1917 года «Правда» опубликовала его статью «Против федерализма». В условиях распада Российской империи, растущего сепаратизма окраин, неспособности и нежелания Временного правительства противостоять этим губительным тенденциям Сталин считал невозможным и гибельным любое ослабление центральной власти.
Он писал, что пример США, Канады, Швейцарии, на который любят ссылаться сторонники федерализма, говорит о том, что «развитие шло от независимых областей через их федерацию к унитарному государству, что тенденция развития идет не в пользу федерации, а против нее… Но из этого следует, — делал он вывод, — что неразумно добиваться для России федерации, самой жизнью обреченной на исчезновение».
Примечательно, но аргументация Сталина против «растаскивания» России новыми «удельными князьями» была весьма похожа на аргументацию его идейного оппонента, одного из столпов русского консерватизма Ивана Ильина. В этом, однако, нет никакого противоречия, ибо и тот и другой были патриотами, любили Россию, прекрасно знали ее историю.
Однако центробежные тенденции оказались слишком сильными. Бороться с ними «в лоб» означало бы сделать серьезную политическую ошибку. Они раскололи бы саму партию. И тогда, в апреле 1918 года, в беседе с сотрудником газеты «Правда» Сталин смягчил свою позицию, признав за федерализмом право на существование. «Федерализму в России, — сказал он, — суждено, как и в Америке и Швейцарии, сыграть свою переходную роль — к будущему социалистическому унитаризму».
Позднее, в декабре 1924 года, говоря о причинах изменения своих взглядов, он объяснил эту свою позицию. Во-первых, «ко времени Октябрьского переворота целый ряд национальностей России оказался на деле в состоянии полного отделения и полной оторванности друг от друга, ввиду чего федерация оказалась шагом вперед от разрозненности трудящихся масс к их сближению, к их объединению». Во-вторых, «формы советской федерации оказались вовсе не противоречащими целям экономического сближения трудящихся масс национальностей России». Наконец, в-третьих, «удельный вес национального движения оказался гораздо более серьезным, а путь объединения наций — гораздо более сложным, чем это могло казаться раньше».
Сегодня, оглянувшись вокруг, легко увидеть, что — с поправкой на современные условия — нынешняя ситуация в этой области разительно напоминает послереволюционную. Налицо и полное отделение прежних союзных республик, и разобщение их братских народов, и резкий всплеск национального движения, и первоочередная важность экономического сближения новых независимых государств. В чуть более мягкой форме все эти проблемы существуют и внутри Российской Федерации.
А потому, говоря о безусловной необходимости государственной централизации, мы не должны игнорировать прежний опыт, не должны закрывать глаза на реальную политическую обстановку в стране и в мире. Вопрос следует рассматривать более полно и объемно, ясно различая все трудности и преграды на нашем пути. По сути дела, сейчас, как и тогда, задача состоит в том, чтобы создать в России устойчивую конфигурацию государственной власти, которая сочетала бы в себе наиболее конструктивные качества централизма и федерализма. Этого все настоятельнее требуют и международная обстановка, и геополитический момент.
Мне уже доводилось писать о сути сталинской геополитической доктрины. Напомню лишь, что сталинская модель в ее полном развитии явилась исторически выстраданным синтезом двух извечных русских геополитических подходов. Имперского — с его идеей государственной самодостаточности. И панславистского — с его идеей славянского Большого Пространства.
Здесь стоит сказать об одной важной особенности сталинского мышления. Он никогда не был ни доктринером, ни догматиком. Сталин воспринимал и творчески перерабатывал все конструктивные идеи, даже идеи своих идеологических противников и политических врагов, если они служили делу укрепления государства и повышению национальной безопасности СССР.
В частности, коммунист Сталин — подобно Ильину, Солоневичу и многим другим деятелям «белой» эмиграции — прекрасно понимал, что Запад никогда не смирится с усилением России-СССР, с ее превращением в динамично развивающуюся, самобытную сверхдержаву. Известный югославский политик М. Джилас вспоминал, как однажды Сталин подвел его к карте мира и уверенно произнес, указывая на Америку и Великобританию, а затем на Советский Союз: «Никогда они не смирятся с тем, чтобы такое пространство было красным — никогда, никогда!».
Сталин, как никто другой, понимал и необходимость мировоззренческого обновления страны в рамках ее новой геополитической формы — СССР. Понимал он и насущную потребность согласования новых реальностей с многовековой российской традицией. Результатом такого понимания и стало резкое изменение государственной идеологии Советского Союза в 1944–1953 годах.
Поделиться книгой: