Помоги проекту - поделись книгой:
Правда в том, что ни одно из минимального набора условий для успеха глобального капитализма в принципе не может быть выполнено при теперешних демографических обстоятельствах. Их реализация абсолютно несовместима с народонаселением в шесть миллиардов или больше. Одним из действенных способов гарантировать счастье и благосостояние огромного числа людей является такое управление, которое гарантировалось бы законом и представляло собой последовательность шагов по его укреплению, а также смогло бы вырабатывать новые необходимые меры в соответствии с новыми реалиями.
Так что же это такое — легитимное правительство? Начиная с конца XVIII века для установления консенсуса на Западе был необходим, как минимум, всем известный суверенитет, свободные и честные выборы и соблюдение гражданских прав, имеющих обязательную юридическую силу. Но никогда не прекращались бои за расширение демократических свобод, которые могли проявляться в самых разных формах. Сейчас люди свергают тиранов там, где мы это вряд ли могли ожидать: миллионы египтян напомнили нам о том, что право свергнуть избранное руководство, которое не держит своих обещаний, равно как и не выполняет обязательств, также отчасти отражает каноны демократии.
Для легитимности правительства необходимо, прежде всего, согласие тех, кем управляют. Значит, люди должны иметь возможность отклонить незаконную власть. Но если они неспособны сразу же увидеть и определить беззаконие? А если руководящие органы в действительности оказываются теневыми структурами (что могут понять, главным образом, специалисты), всячески скрывающими род своей деятельности? Что тогда остаётся делать простому человеку?
Главным в данной ситуации можно считать владение информацией, но во многих случаях СМИ вряд ли могут сильно помочь людям. Сколько журналистов, не говоря о простых людях, когда-либо слышали о Совете по международным стандартам отчётности? Невероятная скука! Кто захочет вникать в эти бухгалтерские тонкости? Совет был создан Евросоюзом как простая консалтинговая структура, которая должна была взаимодействовать с многочисленными разрозненными бухгалтерскими системами в странах-участниках. В состав СМСО входят члены Большой Четвёрки транснациональных аудиторских фирм, или же те, кто уже отошёл от дел. Эта организация получила официальный статус в 2005 году, и с тех пор многие страны, включая Австралию, решили следовать её правилам.
Почему это должно нас волновать? Просто потому, что миру никогда не удастся избавиться от мест, именуемых «налоговым раем», и заставить транснациональные корпорации (ТНК) платить налоги по месту своей экономической активности до тех пор, пока этому сопротивляется СМСО. Благодаря «трансфертному ценообразованию» и прочим юридическим ухищрениям ТНК делают так, что правительства лишаются государственных доходов от сбора налогов, которые могли отразиться на судьбе многих людей. Но до тех пор пока ведущие аудиторские фирмы через своих представителей будут диктовать правила, положение никак не изменится.
В настоящее время вступили в силу свыше трёх тысяч двухсторонних договоров о взаимной защите инвестиций, и большинство из них включает в себя положения о «разрешении споров начиная от инвестора и заканчивая государством». Это позволяет инвесторам привлекать к суду правительства, если они сочтут, что любые правительственные меры могут нанести ущерб их настоящей или даже «ожидаемой» прибыли. Австралия вполне благоразумно сообщила в 2011 году, что она не будет в дальнейшем включать такие положения в торговые и инвестиционные соглашения; однако сделала слишком поздно, и ей уже не удастся избежать судебного преследования со стороны компании Philip Morris в связи с антитабачными законами.
Когда начались переговоры по наиболее важным имеющимся соглашениям о праве свободной торговли, Трансатлантическое Торговое и Инвестиционное Партнёрство должно было определить эти правила для стран, дающих добрую половину ВВП мировой экономики. Цель состоит в том, чтобы снять «барьеры, связанные с границами», включая регулирование и услуги, предоставляемые государством, а также получить полную свободу для инвесторов из ТНК, в частности — решать вопросы «начиная от инвестора и заканчивая государством».
Всё чаще нам приходиться сталкиваться с тем, что дополнительные судебные арбитражные комиссии вытесняют национальные суды, что может отрицательно сказаться на потребителе, общественном здравоохранении и законах, направленных на защиту окружающей среды. Такие комиссии могут получать многомиллионные долларовые вознаграждения от ТНК, оборот которых зачастую оказывается выше, чем общий объём ВВП страны, которая подвергается преследованиям в судебном порядке.
Для тысяч участников договоров о взаимной защите инвестиций как раз правительства определяют принципы трансатлантического сотрудничества. Однако с середины 1990-х годов все конкретные прикладные вопросы в каждом секторе решали определённые структуры по обе стороны Атлантики. Когда-то это называлось Трансатлантический Бизнес-диалог, теперь — Трансатлантический Экономический Совет. При этом он называет себя «политическим органом», а на его сайте с гордостью заявлено, что впервые «частный сектор сыграл официальную роль в определении общественно-государственной политики Евросоюза/США».
В 2012 году в Рио-де-Жанейро проводилась Конференция ООН по устойчивому развитию «Рио+20», на которой рассматривались меры по защите окружающей среды. Там, в частности, были встречены бурными аплодисментами слова одной из представительниц Международной Торгово-промышленной Палаты, заявившей в «Банковский день»: «Мы входим в состав крупнейшей бизнес-делегации, которая когда-либо принимала участие в конференции ООН, и поскольку бизнес требует того, чтобы мы взяли инициативу в свои руки, то мы берём её».
Не только размер капитала, невероятные доходы и активы делают транснациональные корпорации опасными для демократии. Как часто отмечал профессор Тед Уилрайт, чрезвычайно настораживают также способности влияния этого «международного класса», возможность внедряться в правительства, а также те меры, которые им предпринимаются для защиты своих интересов.
Обладающие крупными личными состояниями люди во всём мире не просто занимаются бизнесом, они имеют общие ценности, говорят на одном языке и разделяют общую идеологию. Они поддерживают друг друга и осуществляют общее руководство: их можно назвать правительством Давоса. Те же, кто отдаёт предпочтение демократическим принципам, сопротивляются им поодиночке. Единственный путь для человечества, который может привести к выходу из кризиса, — это знания и единство. То, что сделал 1 %, 99 % смогут обернуть вспять. Западу придётся отказаться не только от своего богатства, но и от своего влияния. Тем самым он подпишет приговор либеральной системе и обеспечит ей верную гибель.
Глобализация и источники суверенитета: от национального государства к корпорациям
Большинство современных описаний сущности процесса глобализации опускают основную в экономическом, политическом и системном отношении проблему сдвига источников суверенитета. Наблюдатели и исследователи, равно как и средства массовой информации, фокусируются в первую очередь на очевидном процессе сдвига суверенитета от национальных государств к наднациональным образованиям, например в процессе федерализации Евросоюза, и к транснациональным структурам, высоко автономным по отношению к государствам, первоначально их создавшим. Общеизвестны примеры таких транснациональных структур — это Всемирный банк и Международный Валютный Фонд. Их создают национальные государства, которые через своих представителей участвуют в принятии решений и в их выполнении.
Почти образцовый пример не вполне формализованных транснациональных структур — G8 и G20, имеющие статус скорее форумов, чем организаций. Своим форматом — главным образом событийным, а не институциональным — они парадоксальным образом напоминают альтернативные по отношению к политическому истэблишменту мира сетевые структуры: экологов или, к примеру, толкиенистов. G8 и G20 не являются сегодня подлинными источниками суверенитета, поскольку легитимность их участников чрезвычайно зависит как от формализованных и процедурных (к примеру, от парламентских
или президентских выборов), так и от неформализованных политических и околополитических общественных процессов в государствах-участниках.
В то же время принципиально новым является процесс смещения источника суверенитета от государств к частным, корпоративным и общественным образованиям (НГО) формализованным и неформализованным (сетевым) структурам. Многие наблюдатели, исследователи и действующие политики отмечают их возрастающую мощь и идущий параллельно логичный процесс их автономизации (от власти и государства) и суверенизации. Внегосударственные структуры всё чаще играют решающую роль в определении целей многих государств и даже надгосударственных образований.
Автор концепции «Волн цивилизаций» Томас Фридман относится к этому процессу скорее позитивно, переходя от нейтральной констатации факта к оптимистическому энтузиазму («Третья волна»), консервативный политический философ Сэмюэл Хантингтон — с тревогой («Кто мы? Вызовы американской идентичности»). Радикальный идеолог либертарианства Дэвид Боуз видит в нём доказательство изначальной порочности сильного государства и выражает по этому поводу удовлетворение, а столь же радикальный виднейший идеолог контркорпоративизма и антиглобализма Наоми Кляйн в работе «Люди против брендов», и особенно в «Доктрине шока», пишет о нём с яростью. Наконец, недавний последовательный приверженец неолиберальной и монетаристской парадигмы, советник Чубайса и Гайдара в деле денационализации постсоветской экономики, идеолог и руководитель программы разгосударствления экономики Польши и Боливии Джеффри Сакс в последней книге «Цена цивилизации» констатирует факт утраты государством роли источника целеполагания (а заодно — и возможности влияния) с крайней озабоченностью и тревогой.
Всякая формальная организация, включая государство, обязательно является системой, но не всякая система — это организация. Знаменательно, что в уже достаточно далёкие 1970-е и 1980-е годы приверженцы и участники движения хиппи в СССР часто использовали для самоидентификации определение «система». Реально и давно существующий Бильдербергский клуб воспринимается и СМИ, и обществом как полумифическая составляющая политической реальности, нечто из области сюжетов книг Умберто Эко, если не Дэна Брауна. А ведь руководители этого неформализованного частного сообщества влиятельных людей пусть нечасто, но всё же дают интервью прессе. В нём состоят официальные главы европейских государств (король и королева Испании, королева Бельгии), публичные политики (президент Еврокомиссии Жозе Мануэль Баррозу), политические технократы (бывший президент Всемирного банка Роберт Зеллик) и — на равных с ними — руководители транснациональных корпораций IBM, Нокиа, Ксерокс, нефтедобывающих компаний. Это представляется весьма знаменательным проявлением эрозии роли национального государства и его статуса.
Разработка и принятие глобальных политических, геополитических и экономических решений вне публичного политического процесса и за рамками политической ответственности — принципиально новое явление для последних ста — ста пятидесяти лет европейской цивилизации. Со времён Вестфальского мира 1648 года, который открыл эпоху Вестфальской системы международных отношений, основанных на принципе национального суверенитета, национальное государство не только было признано, но и действительно было доминирующим источником суверенитета на пространстве Европы при всей зыбкости самого понятия национального государства в то время. Эта неопределённость была упразднена Французской буржуазной революцией, которая и положила начало сознательному, теоретически разработанному, идеологически обоснованному и подкреплённому массовым террором практическому конструированию новой политической реальности — политической нации в сочетании с единым национальным рынком.
При этом, как убедительно показал в своей книге «Против либерализма» Ален де Бенуа (в главе «Критика либеральной идеологии»), не рынок создал политические нации, но политическая воля создала и нации, и рынки. Именно поэтому так естественна неприязнь либералов классической и неоклассической традиции (и особенно неолибералов) к самому понятию коллективных целей и их проявлению — политической воле. Не опровержение, а просто отрицание понятия политической воли, почему-то приписываемого Жан-Жаку Руссо, ярко декларируется в евангелии неолиберализма — работе «Право, законодательство и свобода» Фридриха фон Хайека.
Как известно, один из основных догматов и классического либерализма, и особенно неолиберализма — это утверждение невозможности в принципе эффективного и продуктивного преднамеренного изменения действительности, в том числе политико-экономической действительности. Неприятие политики и политических действий в целом, не вполне логично, но весьма последовательно вытекающее из этого отрицания возможности целенаправленных изменений реальности, имеет простой до примитивности источник — чисто психологически укоренённый страх торговца перед воином, и вообще человеком силы. Этот антагонизм внимательно исследован классиками немецкой социополитической экономики, например Максом Вебером, и исторической школы в экономике в лице Вернера Зомбарта.
В книге «Буржуа» Вернера Зомбарта представлено прямо-таки поэтическое описание и сопоставление сеньорального и буржуазного типов личности. Знаменитая «невидимая рука рынка» Адама Смита, ставшая идолом либерализма, — это всего-навсего религиозная идеологема протестантского характера, призванная квазинаучно обосновать ненужность политической власти и политики в принципе. А конкретно во времена Смита — ненужность королевской власти и самодостаточность буржуазии. Политическая воля, всегда зависящая от принятия или непринятия её обществом, — это психологически чуждое, неприемлемое и дискомфортное для буржуазной личности явление.
Однако парадоксальным образом сильнейшим механизмом именно политической мобилизации, политического включения и политического действия как раз и стало национальное государство. В первую очередь идеократическое, претендующее на «надэтничность» государство политической нации, созданной якобы на основе не языка и культуры, а идеологии. Таковыми считаются Французская республика и, по мнению американских либералов и неоконсерваторов (но не консерваторов-традиционалистов) — США.
Одновременно именно государство политической нации, исключающее и подавляющее любую иную субгосударственную принадлежность, приверженность и идентичность: вероисповедальную, этническую, и даже расовую, — стало доминирующим источником суверенитета в эпоху «нового мирового порядка», как при рождении была названа Вестфальская международная система.
В этом мире национальных суверенитетов возникли наполеоновские войны, Первая и Вторая мировая война. Однако в этом же мире родилась и Realpolitik во всех её проявлениях: от принудительного объединения германских государств во Второй Рейх через распад Священного Союза по итогам Крымской войны — и до союза СССР, США и Великобритании во Второй мировой войне и «реалполитической» разрядки конца двадцатого века, включая договор СССР — США о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Национально-государственного характера источников суверенитета в мировой политике не изменило даже превращение ОБСЕ, ставшей вершиной «реалистической политики», в инструмент демонтажа геополитического цивилизационного конкурента Запада — СССР, а затем и сужения российской сферы интересов и влияния.
Сейчас и Трёхсторонняя комиссия Дэвида Рокфеллера, и уже упомянутый Бильдербергский клуб, и Давосский форум — это самые открытые и прозрачные проявления наблюдаемого сдвига суверенности. Речь идёт о ежегодных частно-корпоративных событиях, во время которых публичные политические лидеры находятся в гостях у «корпоратократов». Роль последних в глобальной политике и экономике основана не на публичной политической легитимности, а именно на наличии возможностей влиять на политику и политиков через анонимные механизмы. Роль частного предпринимателя Джорджа Сороса в локальных и глобальных политических процессах, от провинциального, как, например, свержение правительства Латвии в результате «революции зонтиков» восьмью сотнями сторонников и активистов соросовских структур, и до процессов континентального масштаба, напоминает времена итальянских кондотьеров и Никколо Макиавелли.
Исторические аналогии показывают, что неверно оценивать современную «корпоративизацию» и приватизацию политики как явление беспрецедентное. На самом деле это — на какое-то (достаточно долгое) время подавленные государством и открытой публичной политикой очень старые (старше национального государства) формы политической активности. Частные предпринимательские кланы оказали сильнейшее влияние на историю Италии, а через Италию — на историю всей Европы и мира. Показателен путь семейства Медичи с XIV по начало XVIII века: от клана ростовщиков, банкиров и валютных менял — до высших должностей Флорентийской республики, до квазиреспубликанского монарха Лоренцо Великолепного. Медичи завершили семейную политическую эволюцию наследственным титулом Великих герцогов Тосканских. Четыре папы Римских и две королевы Франции из клана Медичи — выдающийся пример частного политического менеджмента на геополитическом уровне.
Грядущие процессы «цезаризации» и разгосударствления политической и экономической инициативы предсказывал Освальд Шпенглер в своём «Закате Европы». Шпенглер показал своё видение будущего (а для нас — настоящего) поздней западной цивилизации на примерах таких первопроходцев частного и корпоративного суверенитета, как Сесил Родс. Создатель частной, ставшей позднее корпоративной империи в Южной Африке, Родс был сыном провинциального священника. Он начал карьеру с работы на хлопковой ферме, разбогател на открытии алмазных месторождений в Кимберли, создал алмазную империю «Де Бирс» и к моменту своей смерти в 1905 году контролировал 95 % мировой добычи и продаж алмазов. Геополитические амбиции Родса стали основой шпенглеровского предсказания «частного цезаризма» как ближайшего будущего западной цивилизации. Они были оформлены патентом британского правительства, предоставлявшим британской Южноафриканской компании право на освоение территорий, названных по имени их владельца Родезией — будущих Замбии и Зимбабве.
Стиль того времени, когда именно национальные государства и государственная власть воспринимались как источник суверенитета, несомненно, ярче всего выразился в том, что своё экономическое могущество Сесил Родс счёл необходимым подкрепить не только мандатом британского правительства на управление Родезией, но и официальной должностью премьер-министра Капской колонии, то есть государственного чиновника Британской империи.
Такое же признание суверена в лице национальных государств демонстрировали и другие экономические гиганты середины XIX — начала XX века: от Джона Рокфеллера и его «Стандард Ойл» (95 % добычи и переработки нефти в США в 1880 году) по отношению к США до оружейного короля, технического автора победы Пруссии во франко-прусской войне 1870-го года Альфреда Круппа по отношению к Пруссии, ас 1871-го года — к Германскому государству (Рейху). Напомним, что и антимонопольное решение департамента юстиции (по другим источникам — Верховного Суда) США 1911 года о разделении «Стандард Ойл» на 34 компании было выполнено владельцами без какого-либо серьёзного противодействия государству.
Признание верховенства государства создателями частных и корпоративных колониальных империй — это историческое доказательство доминирования государства как источника суверенитета над частной и корпоративной экономической, политической и даже военной инициативой. К примеру, завоевание будущей Мексики Эрнандо Кортесом было его частной авантюрой, но в биографии «частного геополитика» той эпохи есть и иной характерный пример. В 1541 году по приказу короля Кортес присоединился к походу генуэзского адмирала Андреа Дориа, целью которого было покорение Алжира. Попытка экспансии окончилась неудачей в военном и финансовом отношении, и Кортес понёс огромные финансовые потери, поскольку он снаряжал экспедицию на собственные средства.
Схожим являлось и положение Английской, позднее Британской Ост-Индской компании. Именно эта компания покорила силами собственной корпоративной армии Индостан, присоединив эту территорию к Британской империи. Знаменитое восстание сипаев 1857 года было не чем иным, как восстанием частей корпоративной армии Ост-Индской компании, которая не справилась с чрезмерно разросшимся бизнесом по управлению Индостаном — нынешними Индией, Пакистаном и Бангладешем. Проявившаяся в данном случае недееспособность компании привела к тому, что уже в 1858 году решением британского парламента она была лишена административных и военных полномочий и уступила их Британскому государству. Таким образом, роль государства как источника суверенитета не подвергалась сомнению даже вполне самодостаточными частными и корпоративными экономическими игроками.
Видимо, первым знаком изменения в этих отношениях стала знаменитая прощальная речь 34-го президента США генерала Дуайта Эйзенхауэра. Он сказал в январе 1961 года: «Соединение огромного военного истеблишмента и мощной военной индустрии является новым в американском опыте. Мы признаём настоятельную необходимость подобного развития. Тем не менее мы не должны забывать о том, что это может привести к серьёзным последствиям и повлиять на саму структуру нашего общества. Мы должны остерегаться неоправданного влияния военно-промышленного комплекса на власть и не должны допустить, чтобы это влияние превратилось в угрозу нашим свободам и демократическому процессу».
Президент Эйзенхауэр раньше всех заметил принципиальную разницу между структурой, включающей армию, промышленность и часть системы политической власти, которая обслуживает выполнение целей, определённых государством, и совершенно новым явлением — симбиотическим комплексом тех же структур, который сам определяет свои цели и обеспечивает в собственных интересах исполнение этих целей государством.
Джеффри Сакс отмечает, что со времён Эйзенхауэра положение изменилось в худшую для государства сторону. А именно — вместо одной структуры, имеющей собственную систему ценностей и целей, теперь таковых в США как минимум четыре. Это во-первых, всё тот же военно-промышленный комплекс, во-вторых, финансово-политический комплекс, подчинивший собственным интересам эмиссионную, налоговую и бюджетную системы государства, в-третьих, военно-транспортно-энергетический комплекс — армия на страже интересов энергетических корпораций, связанный и с интересами автомобилестроительных корпораций США, и, наконец, медицинское лобби — от частных клиник до фармацевтических корпораций.
Наоми Кляйн определяет происходящее как приватизацию власти и прибылей и одновременно обобществление расходов и убытков. Парадоксально, но логично, что точно такими же словами, с тем же гневом и даже в том же году этот процесс охарактеризовал ведущий идеолог американских консерваторов-традиционалистов и действующий правый политик Патрик Бьюкенен в своей книге «На краю гибели». Можно привести ряд ярких примеров последствий сдвига суверенитета от государства к корпорации.
Всё возрастающая доля бюджетных расходов США на военные цели помогает обогащению частных военных компаний, получающих государственные контракты на обеспечение войн, которые ведут США. Это, в первую очередь, военная компания «Хе», ранее «Blackwater». Компания участвовала в Иракской войне до сентября 2009 года. «Blackwater» действует в диапазоне от личной охраны до операций собственной боевой авиации — транспортных самолётов и боевых вертолётов. Другая американская компания «Brown & Root» выполняла работы по обеспечению американских войск в Сомали, Руанде, Боснии и Герцеговине, Венгрии, Македонии, Гаити и Восточном Тиморе. По данным конгресса США, стоимость контрактов компании «Brown & Root» только в Боснии и Герцеговине в 1996–1997 годах достигала 2,2 миллиардов долларов.
При этом компания «Brown & Root» в 1992 году, согласно данным центра «The Center for Public Integrity», выступала субподрядчиком генерального подрядчика правительства — компании-держателя основного пакета своих акций «Halliburton Corporation», главой которой с 1995 по 1999 год был Дик Чейни, позднее — вице-президент США. В январе 1995 года компания «Executive Outcomes» подписала контракт с правительством Сьерра-Леоне по подготовке армии Сьерра-Леоне и фактически по проведению боевых операции против повстанцев Объединённого революционного фронта (Revolutionary United Front), которые к тому времени вошли в столицу Сьерра-Леоне Фритаун и захватили контроль над рудниками оксида титана Sierra Rutile и бокситов Sierramoco.
Частная военная компания «Military Professional Resources Inc.» (MPRI) во время сербо-хорватской войны действовала в интересах США и через генерала Джона Севала, военного советника госсекретаря США, получала прямые указания от президента Билла Клинтона. MPRI направила своих инструкторов в части хорватской армии, в первую очередь в подразделения специального назначения. Именно эта компания создала в Генеральном штабе хорватской армии «Центр командования, управления и координации действий» и «Центр обработки разведывательных данных». Сотрудники MPRI участвовали в оперативной и разведывательной работе хорватского Генерального штаба, они обеспечивали взаимодействие хорватских и американских спецслужб. Компания MPRI обеспечила и получение хорватским штабом данных с американских военных спутников и беспилотных летательных аппаратов американской армии. Работа этой компании сыграла важную роль в разгроме сербских войск в Западной Славонии (май 1995 года), в Книнской Крайне (август 1995 года) и в Боснийской Крайне (июль-октябрь 1995 года).
Частные военные компании, с их собственной транспортной и боевой авиацией, разведслужбами и войсковыми подразделениями — специфический сектор бизнеса, потенциал которого очевиден. Не столь очевиден потенциал влияния на экономику и политику мирных корпораций, например корпорации «Starbucks». Это всего лишь крупнейшая сеть кофеен (19 000 точек продаж в 60 странах) с головным офисом в Сиэтле (США). Но оборот компании за 2010 год составил 10,7 миллиардов долларов, что больше госбюджета Латвии, чистая прибыль — 945 миллионов долларов, притом что только внешний государственный долг Латвии составляет 5,8 миллиарда латов. К счастью для Латвии и других стран Евросоюза масштаба Латвии, «Starbucks» не нуждается в политических формах менеджмента, но роль скандинавских банков второго по европейским меркам разряда в политике Латвии широко известна.
Ещё один пример уже не корпоративного, а личного потенциала — это Фонд Билла и Мелинды Гейтс, обладающий средствами в 33,5 миллиарда долларов (данные на сентябрь 2011 года). Если суммировать средства Фонда с личными средствами Билла Гейтса — 61 миллиард долларов по рейтингу «Форбс» 2012 года, то сумма в 94,5 миллиарда долларов — не только в 10 раз превзойдёт госбюджет Латвии, но и составит около половины, например, госбюджета Дании. Анекдотично, но суммарное состояние Гейтса в 18 раз больше бюджета ООН на 2012–2013 годы, мучительно согласованного на уровне 5,15 миллиарда долларов. Очевидно, что уровень реального суверенитета как потенциала действий лидеров рейтинга «Форбс» более чем сопоставим с уровнем суверенности и возможностями многих государств, а скорее всего, превышает эти возможности. И, как видно из сопоставления ресурсов Билла Гейтса и бюджета ООН, не только корпорации, но даже отдельные предприниматели располагают неизмеримо большими возможностями, чем ключевые международные организации. Всё это показывает, что мир в известной степени возвращается ко временам частных армий и частных войн конкистадоров и кондотьеров или корпоративной геополитики Ост-Индской компании, но уже без признания безусловного верховенства государства.
Интервенция как часть внешней политики США
«Великому экономическому кризису», который мы наблюдаем, скоро будет шесть лет, а выхода из него пока не видно. В Соединённых Штатах Америки, где продолжает царить стагнация, около 23 миллионов американцев являются безработными, выполняют работу, не соответствующую квалификации, или просто «вышли из игры», испытывая фрустрацию.
Экономическое положение в Европе определяют программы жесточайшей экономии. К примеру, за последний период ситуация в промышленности Германии только ухудшилась. Если обратиться к статистике прошедших лет, то становится ясно, что это произошло ввиду наращивания экспорта в соседствующие с Германией страны, которым удалось избавиться от режима строгой экономии. Многие аналитики в своё время предупреждали правительство Германии о том, что настоятельные требования введения жёсткой бюджетной политики в сопредельных странах (для обеспечения гарантий возврата в немецкие банки денег, связанных с экономическим бумом, которому банкиры содействовали финансово) в конечном счёте могут привести к эффекту «бумеранга» для крупнейшей экономики Евросоюза.
В 2012 году в «глобальную воронку» кризиса втянуло целый ряд азиатских стран. В 2008 и 2009 годах из-за спада в Европе и США темпы роста в Восточной Азии снизились, но это продолжалось только около года. К 2010 году Восточная Азия и крупные развивающиеся экономики, известные как страны БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР), очевидно, стали приходить в себя. Серьёзным поводом послужила программа стимулирования Китая, составлявшая 585 миллиардов долларов США. Эта крупнейшая в мире, с учётом размеров экономики, программа помогла выйти из кризиса не только самому Китаю, но также и его соседям в Восточной Азии.
БРИКС принято было считать своеобразным ярким пятном в глобальной экономике, что проявлялось в способности данных стран к восстановлению и росту даже тогда, когда на Севере отмечалась стагнация. И действительно, по словам одного из нобелевских лауреатов, Майкла Спенса, «прорыв, совершённый в таких странах, как Китай, Индия и Бразилия, представляется важной движущей силой для экспансии в нынешнюю глобальную экономику». Согласно прогнозам Спенса, доля развивающихся стран в мировом ВВП через десять лет сможет перевалить за отметку 50 %. Этот рост во многом может быть обусловлен «эндогенными факторами, связанными с внутренним развитием вновь зарождающихся экономик, чему способствуют более прочные позиции среднего класса».
Однако тенденции последнего времени показывают, что наше представление об иной судьбе стран БРИКС оказалось иллюзорным. В их экономике отмечается значительное снижение темпов развития. Главной причиной этого, очевидно, является зависимость экономик этих стран от рынков стран Севера, а также их неспособность сделать спрос на внутреннем рынке ключевым фактором роста экономики.
Говоря о непосредственных последствиях кризиса, нобелевский лауреат Роберт Лукас, представляющий Чикагский Университет, в котором зародились когда-то неолиберальные теории, заметил: «Любой экономист — это кейнсианец в лисьей норе». К 2010 году неолибералы покинули «лисью нору», однако их предложение — болезненные сокращения в бюджете и безжалостные меры строгой экономии — вовсе не является решением проблемы, поскольку никоим образом не затрагивает таких вопросов, как сокращение безработицы и дальнейший рост экономики. По мнению неолибералов, усиление кризиса можно считать отчасти нормальным, а «эксцессы» и разрушения, вызванные правительственными решениями, носят несистемный характер.
Неолибералам удалось изменить привычный ход вещей, играя на традиционном недоверии среднего класса в Америке к правительству, дефиците финансировании и налогах. Это произошло благодаря пропаганде аппарата Уолл-Стрит, который всевозможными способами пытается увести общественное внимание от финансовых реформ. «Подлинной проблемой» неолибералы считают не безработицу и стагнацию как в краткосрочном, так и в долгосрочных вариантах, а долги и дефицит. Они постоянно твердят о том, что огромный дефицит за счёт взятых долгов может привести в будущем к налоговому рабству для последующих поколений, что этот путь ведёт людей в никуда, лишь к большей безработице и стагнации. В ходе последнего экономического кризиса, вызвавшего отчаяние и неразбериху, правое крыло, с его решительным обличением правительственных интервенций, убеждало в том, что источниками проблемы являются правительства, а не нерегулируемый капитал. Безусловно, это имело место в большинстве регионов Европы за последние три года. Победившие на выборах французские социалисты, несмотря на имевшиеся ожидания, не смогли инициировать «пропотребительскую» волну, напротив, они заявили собственную программу строгой экономии.
В самый разгар кризиса 2009 года кейнсианцы пытались взять руководство в свои руки. Их представители, как и другой нобелевский лауреат Пол Кругман, видели главную проблему в безработице, выступая с предложением дефицитного финансирования, установления низких процентных ставок и претворения в жизнь политики, пропагандирующей денежные траты. Звёздным часом кейнсианства стал 2009 год, когда президент Обама при поддержке демократического большинства как в Сенате, так и Палате представителей, выдвинул программу стимулирования в размере 787 миллиардов долларов США, а Саммит «большой двадцатки», на котором рассматривались крупнейшие мировые экономические системы, поддержал дополнительное финансирование с целью ускорения общего выхода из мирового кризиса.
Однако осторожность Обамы оказалась его слабым местом. Администрация, проводя политику компромисса, предложила меньшее стимулирование, нежели то, о котором говорила, к примеру, сторонница кейнсианства, председатель Совета экономических консультантов при президенте Бараке Обаме Кристина Ромер. Речь шла о сумме в 1,8 триллиона долларов США. Именно столько Ромер считала достаточным для поддержания устойчивого выхода из кризиса. Компромиссное стимулирование оказалось достаточным для того, чтобы ситуация не стала ещё хуже, но недостаточным для полного восстановления. Как отмечал Кругман, эти полумеры дискредитировали кейнсианцев и вызвали решительные нападки справа, что побудило Обаму сформулировать новую программу действий, по сути программу правого крыла, в которой говорилось о резком сокращении долгов и дефицита.
Пока неолибералы и кейнсианцы применяют свои теории на практике, другие экономисты считают, что ни неолиберализм, ни кейнсианство не могут предложить жизнеспособных путей выхода из кризиса, который включает не только экономические, но и экологические проблемы. Сейчас, например, при обсуждении экологической ситуации направление дискуссии тотчас меняется, когда начинаются рассуждения о том, какими экологическими принципами можно пренебречь ради выхода из кризиса и дальнейшего развития. Об этом неоднократно заявлял Джим Йонт Ким, президент Всемирного Банка, называя факты, связанные с климатическими изменениями, «всё более пугающими».
Прогрессивные инвайронменталисты (сторонники экологичного развития) всячески стараются убедить людей в том, что кризис следует рассматривать в более широком контексте, говоря о росте и воспроизводстве природного топлива. Такими аналитиками, как Ричард Хейнберг, рассматривается как фатальное пересечение следующих факторов: финансового коллапса, экономической стагнации, глобального потепления, постоянного истощения запасов природного топлива, а также пределов сельскохозяйственного производства. Перечисленные явления представляются им большим кризисом, нежели временные задержки на пути к росту. Экологические проблемы предвещают не просто завершение парадигмы глобального роста, обусловленной потребностями ведущих экономик, но могут и вообще означать конец всякого роста. Иными словами, мы имеем дело с «мальтузианской ловушкой», хотя Хейнберг, по вполне понятным причинам, старается избегать этого определения.
По его словам, движение по кругу финансовой экономики напрямую связано не только с динамикой накопления капитала, но и со всеобщим нарушением экологического равновесия. «До сих пор динамика роста позволяла нам опережать возрастающие затраты, связанные с проблемами окружающей среды… Но сейчас, когда рост прекратился, нам придётся оплатить экологические счета за последние два столетия, когда происходила маниакальная экспансия», — пишет он.
Последующие десятилетия, по утверждению Хейнбер-га, будут ознаменованы переходом от экспансии к процессу, «характеризующемуся снижением потребления в обществе в целом. И это будет происходить до тех пор, пока мы не будем жить в соответствии с возобновляемыми и восполняемыми природными ресурсами, повторно используя большую часть минералов и металлов, которые нам так необходимы». Поскольку глобальная экономика всё больше погружается в стагнацию, а кошмар, связанный с изменениями в климате, усиливается, мрачные прогнозы могут стать реальностью ещё быстрее, чем ожидается.
Американская администрация в ситуации кризиса пытается использовать как эффективный метод улучшения положения США в мире военные интервенции, поддерживая таким образом военный сегмент национальной экономики и добывающую промышленность. Со времени окончания религиозных войн в Европе в 1648 году и заключения Вестфальского мира принцип неприкосновенности суверенитета нации и государства стал краеугольным камнем международных отношений. При этом национальные государства как основные составляющие международных отношений были суверенными сами по себе и должны были уважать суверенитет других государств. Управление государствами осуществляли специально назначенные люди, или правители. Однако если основываться только на превосходстве национального суверенитета, то неизбежно возникновение конфликтов среди государств. Так, системы коллективной безопасности (примером которых служит Организация Объединённых Наций) возникли в том числе с целью определения действующих принципов национального суверенитета.
В последнее время на принцип неприкосновенности суверенитета накладываются ограничения, связанные с экспансией доктрины прав человека. После трагических событий в Руанде и бывшей Югославии в начале 1990-х годов предпринимались попытки так изменить принцип суверенитета, что интервенция иностранного государства оправдывалась, когда в оккупируемой стране происходили события, связанные с геноцидом или массовым нарушением прав человека. В данном случае возникала доктрина «ответственности, связанной с защитой», или «гуманитарной интервенции». И в то время как страны Севера приняли новую доктрину, на Юге, где государства только недавно приобрели относительную независимость от колониальной оккупации, такое понимание вызвало разногласия. И это оправданно, ведь некоторые государства, например Палестина, действительно всё ещё находятся в процессе обретения независимости и борьбы с иностранной оккупацией.
Говоря об интервенциях, многие на Юге опасаются (и небезосновательно, если учесть последние примеры), что даже изначально добрые намерения могут привести к пагубным последствиям для суверенитета наций, целостности национальной территории, сохранения регионального и глобального мира и безопасности. На Юге найдётся не так много сомневающихся в необходимости абсолютного уважения к национальному суверенитету страны. Тем не менее, интервенции, по мнению многих, включая и автора данной статьи, могут быть санкционированы, но лишь в том случае, если имеется достаточно подтверждений геноцида и если принимаются меры для обеспечения гарантий того, что великодержавная логика не заменит первоначальных гуманитарных целей.
Интервенции очень сильно повлияли на доверие к ООН, особенно когда Соединённые Штаты Америки, зная, что они не получат одобрения на проведение вторжения в Совете Безопасности, использовали Организацию Североатлантического Договора (НАТО) как легальное прикрытие войны. Блок НАТО, в свою очередь, играл роль «фигового листа» в войне, которая осуществлялась на 95 % силами США. Несмотря на то что некоторые сторонники США считали гуманитарную цель главной в операции, они реализовывали, главным образом, геополитические намерения Вашингтона. Учитывая последствия этих войн, исследователь Эндрю Бацевич отмечал то, что «роль НАТО ставилась под сомнение, и поэтому Соединённые Штаты претендовали на лидерство в Европе».
При администрации Клинтона подобная экспансия заполняла образовавшийся в Восточной Европе вакуум, а также делала законным превосходство США в постсоветской Европе. Как отмечал один из аналитиков, расширение НАТО, по мнению Вашингтона, позволяло зафиксировать тот внутренний переходный период, который имел место в Восточной и Центральной Европе. Перспектива членства в НАТО сама по себе оказывалась «стимулом» для стран, реализующих внутренние реформы. Согласно существовавшим прогнозам, последующая интеграция в альянс должна была зафиксировать эти институциональные реформы.
Членство в блоке влекло за собой множество шагов по организационной адаптации, таких как стандартизация военных реформ, совместное с силами НАТО планирование и обучение. Вовлекая новых членов в расширенные организации союза и участие в его операциях, НАТО оказывало на них влияние в том, что касалось возврата к прежним методам и усиления либерализации переходных правительств. Так, согласно официальному заявлению НАТО, «мы погружаем их в культуру НАТО, как политически, так и в военном отношении, поэтому они начинают думать, как мы, а через какое-то время будут и действовать, как мы».
Одним из важнейших аспектов политики экспансии НАТО было усиление военной зависимости от США государств Восточной Европы. Вся бесцеремонность, с которой либеральная администрация Клинтона оправдывала отказ от национального суверенитета, ссылаясь на «невероятную» обеспокоенность гуманитарными вопросами, в нравственном и юридическом смысле была аналогична тому арсеналу, который был использован представителями партии республиканцев в Афганистане и Ираке. Как объясняет представитель
левого крыла Филипп Боббит, действия администрации Клинтона в Косове стали «прецедентом», ограничивающим права суверенитета недемократических режимов, «включая неотъемлемое право использовать то оружие, которое может быть режимом выбрано».
В 2001 году, когда войска коалиции вторглись в Афганистан, Север страны не оказал значительного сопротивления движению армии США, рассчитывая добиться свержения правительства талибов. Вашингтон воспользовался поддержкой, оказанной США после террористических актов 11 сентября, и негативным имиджем талибского правительства, предоставлявшего пристанище Аль-Каиде, чтобы осуществить вторжение и исключить возможность переговоров с талибами. Применение в данном случае статьи 51 Устава ООН, санкционирующей в качестве самообороны ответные меры, не вызвало значительного протеста со стороны европейских государств. Однако с целью укрепления собственных позиций администрация представила своё вторжение в Афганистан как необходимый акт гуманитарной интервенции, предпринятый с целью свержения регрессивного талибского правительства. Именно это впоследствии послужило оправданием операции в Косово. Ссылаясь на подобные гуманитарные причины, государства-члены НАТО, такие как Канада, Германия и Нидерланды, также направили туда вооружённые силы.
Кампания в Косово и война в Афганистане продемонстрировали недостатки гуманитарной интервенции. В обоих случаях США руководствовались великодержавной логикой. Охота за Бен Ладеном выявила настоятельную необходимость подтверждения вооружённого присутствия США в Южной Азии и консолидации вооружённых сил, что должно было обеспечить стратегический контроль как на богатом нефтью Ближнем Востоке, так и в располагающей энергетическими ресурсами Центральной Азии.
Когда министр обороны Дональд Рамсфелд приказал ввести вооружённые войска в Афганистан, один из аналитиков описывал весь этот процесс как «некую лабораторию, которая должна была подтвердить его теорию относительно способности небольших групп сухопутных войск при поддержке воздушных сил одержать победу в решающих битвах». Таким образом, оказалось, что основной целью вторжения войск в Афганистан было подтверждение той доктрины, которой придерживались при «пауэллизме» — необходимости массового объединения войск во время проведения интервенции. Этой же доктрины администрация придерживалась впоследствии, с тем чтобы убедить скептиков поддержать стратегическую цель вторжения в Ирак.
Война в Афганистане привела к жертвам среди мирного населения, саму возможность которых, как предполагалось, она должна была устранить. Во время бомбёжек США очень часто не делали различий между военными и гражданскими целями, поскольку талибы пользовались значительной поддержкой во многих районах страны. Это привело к значительным потерям среди гражданского населения. Марк Хар-рольд приводит число погибших гражданских лиц — от 3125 до 3620 человек с 7 октября 2001 года по 31 июля 2002 года. Исследование, проведённое миссией ООН в Афганистане, говорит о том, что в период с 2006 по 2010 год было убито 9579 мирных жителей.
Афганская кампания привела также к возникновению в стране политической и гуманитарной ситуации, оказавшейся во многих отношениях хуже той, которая была при талибах. Одной из главных функций их правительства было обеспечение гарантий безопасности. Талибы, при всей их реакционности в других областях, смогли создать в Афганистане первый безопасный политический режим за последние более чем 30 лет. А вот режим иностранной оккупации, пришедший им на смену, совершенно не справился с этой задачей. Согласно отчёту, предоставленному Центром стратегических и международных исследований, «безопасности в действительности становилось всё меньше и меньше с начала преобразований в декабре 2001 года, в частности летом, а также во время спада в 2003 году». Если же говорить о физической безопасности обычных людей, то ситуация была настолько плачевной, что одна треть страны оказалась вне контроля аппарата ООН, а неправительственные организации были заняты тем, что пытались вызволить людей из многих регионов страны.
Правительство Хамида Карзая, официально назначенное Вашингтоном, не могло осуществлять свои полномочия за пределами Кабула и ещё одного или двух городов, что отмечал в своём заявлении тогдашний Генеральный Секретарь ООН Кофи Аннан, говоривший, что «без функционирования государственных учреждений, которые должны следить за удовлетворением основных потребностей населения в стране, авторитет и легитимность нового правительства будут недолговечными».
Хуже того, Афганистан стал наркогосударством. При талибах выращивание мака значительно сократилось. После их свержения в 2001 году производство мака возросло в 40 раз, под культивирование мака было выделено в 20 раз больше дополнительных земель. Многие государственные чиновники, а также представители законодательной власти Афганистана были вовлечены в торговлю героином. Среди них Ахмед Вали Карзай, глава Областного Совета Кандагара и брат Президента Карзая, один из самых известных людей страны.
Многие афганцы считали, что такая жизнь с точки зрения безопасности ничуть не лучше, чем правление талибов. Достаточно было вступить с человеком в разговор, и вы могли услышать, что он придаёт огромное значение освобождению трущоб от наркодилеров и борьбе с коррумпированностью полиции. Правда, этот аргумент оказывался бесполезным при общении с представителями высшего и среднего классов, проживающими на севере в безопасных районах или охраняемых резиденциях.
Об изменении режима в гуманитарных целях говорилось во время вторжения США в Ирак, хотя главной причиной интервенции называлось наличие у правительства Саддама Хуссейна оружия массового уничтожения, Когда факт наличия оружия массового уничтожения не подтвердился, администрация Буша задним числом оправдала свою интервенцию именно гуманитарными целями — желанием освободить страну от диктатора и привнести в страну демократические правила.
Ирак сегодня — это одно из ключевых мест с точки зрения геополитического контроля США, если иметь в виду богатые месторождения нефти на Ближнем Востоке. Это государство, субсидируемое военными силами США, а его запасы нефти и природные ресурсы используются преимущественно Западом. Невероятно ослабленной политически стране угрожают центробежные силы этнического и межконфессионального конфликта. Фундаментализм повлиял на секулярные ценности и статус женщин. В связи с разгулом преступности и террора уровень физической небезопасности чрезвычайно высок.
Что касается экономических условий, то объём производства на душу населения и условия жизни в Ираке точно оказались ниже того уровня, который был до вторжения. При этом люди живут в государстве, в котором уже давно отсутствует безопасность. 55 % иракцев не имеют доступа к незараженной воде, 1 миллиону не хватает еды, рацион 6,4 миллионов зависит от общественной распределительной системы, а 18 процентов столкнулись с безработицей. Это — последствия гуманитарной интервенции США в стране, которая раньше было одной из передовых на Ближнем Востоке.
В Ливии произошло серьёзное нарушение доктрины гуманитарной интервенции. Сначала события развивались практически так же, как и в Египте, казалось, что мы наблюдаем рост общественного движения, который должен был привести к свержению кровавого диктатора. Однако диктатор и верные ему вооружённые силы были подавлены военной мощью, что привело к потерям среди гражданского населения и, конечно же, нарушало права человека. Именно тогда ситуация ухудшилась, и началась гражданская война. За пределами Ливии перебежчики из числа бывших сторонников режима Каддафи смогли убедить Совет Безопасности ООН принять решение о введении зоны, запретной для полётов, на большей части территории Ливии, и это решение Соединённые Штаты Америки, Англия и Франция поспешили привести в действие к негодованию Германии, Китая, России и других стран, не голосовавших за резолюцию Совета Безопасности.
Интервенция в Ливию оправдывалась не реальным, и даже не политическим геноцидом, а риторической угрозой ответных действий, которая с невероятной скоростью распространилась в средствах массовой информации. Каддафи в своей речи 11 марта призывал поддерживающих его «быть безжалостными и бороться за каждый дом» в Бенгази, после чего Барак Обама посчитал своим долгом напомнить о возможности возникновения геноцида. На самом деле, как отмечали многие комментаторы, слова Каддафи были направлены против тех, кто поднимал восстание, а не против гражданского населения. В той же речи Каддафи обещал амнистию тем, «кто бросит оружие».
После того как блок НАТО начал войну, защитники прав человека из организации «Международная амнистия» не нашли никаких подтверждений геноцида или изощрённо спланированных атак, направленных против мирного населения, или использования авиации в отношении протестующих. Это вовсе не означает, что не было случаев жестоких действий со стороны армии Каддафи, но доказательства геноцида, а также массовых и систематических нарушений прав человека, послужившие предлогом для интервенции, отсутствовали.
Во время ливийской интервенции задача смены режима быстро вытеснила ту, что приводилась в обоснование при установлении запретной для полётов зоны. При поддержке авиации силы НАТО совершали наступательные операции против правительственной армии и пехоты и ставили своей целью раскрыть предполагаемые места укрытия Каддафи в Триполи. В ходе подобных операций было убито немало людей, среди которых был и один из сыновей опального ливийского лидера. Борьба между Каддафи и повстанцами, поддерживаемыми ООН, перешла в войну с боевыми потерями. Положение в стране стало ещё хуже, чем до интервенции, принимая во внимание данные о потерях среди гражданского населения, разрушенную инфраструктуру и экономические тяготы.
Можно выделить три главных недостатка современных гуманитарных интервенций. Великодержавная логика очень быстро сокрушает разумные их обоснования. Подобные интервенции зачастую ухудшают и без того плохую ситуацию. Сами по себе они представляют очень опасный прецедент, который может быть использован в будущем для оправдания насилия под эгидой национального суверенитета. Интервенция НАТО во время конфликта в Косово помогла получить обоснование для вторжения войск в Афганистан, а это, в свою очередь, помогло узаконить вторжение в Ирак и войну НАТО в Ливии.
Правительства, безусловно, должны оказывать давление на режимы, осуществляющие репрессии в отношении своих граждан. Действия, направленные на прекращение экспорта вооружения и сопутствующих средств, дающих возможность режиму подавлять своих граждан, абсолютно легитимны, так же как и экономические санкции и дипломатические усилия, благодаря которым представляется возможным осудить и политически изолировать репрессивный режим. Но такие действия существенно отличаются от вторжения в суверенное государство или бомбардировок для поддержки тех, кто добивается свержения правительств вооружённым путём.
Военные интервенции в современном мире должны осуществляться крайне осторожно. По мнению многих высокопоставленных политиков и аналитиков, при рассмотрении вопроса о начале интервенции следует иметь в виду следующие моменты: во-первых, необходимо иметь существенные доказательства геноцида. Во-вторых, интервенция должна быть последним инструментом, используемым только после того, как уже были предприняты все попытки остановить геноцид: дипломатические шаги, запреты на экспорт вооружения, — а также после провала экономических санкций. В-третьих, Генеральная Ассамблея ООН, а не Совет Безопасности под давлением Запада, должна признать интервенцию законной. В-четвёртых, военным формированиям, особенно относящимся к Соединённым Штатам Америки и НАТО, нельзя позволять участвовать в интервенции. В-пятых, целью экспедиционных соединений должно быть только одно — прекращение геноцида. Эти соединения должны быть выведены, как только ситуация стабилизируется; также они должны воздерживаться как от спонсорства со стороны третьих сторон, так и от поддержания оппозиционных сил, а также действий, направленных на «сплочение нации».
Принимая во внимание эти основополагающие положения, очень немногие гуманитарные интервенции за последние сорок лет можно считать обоснованными и законными. Очевидно, таковыми можно признать только две: вторжение Вьетнама, когда необходимо было свергнуть кровожадных лидеров Красных Кхмеров в 1978 году (несмотря на отсутствие санкций ООН), а также действия групп Многонациональных объединённых сил, которые в 1999 году положили конец геноциду, убийствам и депортациям, совершавшимся индонезийскими вооружёнными силами в Восточном Тиморе. Итак, подводя итоги этой трагической одиссеи, связанной с попытками претворить в жизнь доктрины гуманитарной интервенции, мы хотели бы повторить старую пословицу, которая гласит: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».
События 11 сентября 2001 года в США вызвали цепную реакцию, которая привела к затяжному военному и политическому напряжению в мире. Вступление Соединённых Штатов в многочисленные войны после этих событий привело не только к потере жизней сотен американских военнослужащих, но и глубоко негативно сказалось на репутации страны. Не случайно даже бывший министр обороны США Роберт Гейтс в своей речи перед курсантами военного училища настаивал на том, что «в будущем любому министру обороны, который станет советовать президенту вновь направить крупные наземные силы США в Азию, на Ближний Восток или в Африку, необходимо как следует «проверить свою голову», как это в своё время рекомендовал генерал Макартур».
Политика смерти на Ближнем Востоке
Глубокие социальные изменения сотрясают Ближний Восток. Их проявления — революции, гражданские войны, региональные волнения и конфликты — выходят за границы региона. Можно видеть распад и подъём почти одинаковых режимов. Новые игроки обманом заняли более выгодные позиции и сменили старых игроков, и новая «большая игра» вот-вот начнётся. Так называемая «Арабская весна» быстрыми темпами превратилась в фактор, меняющий правила игры в регионе, который ранее казался устойчивым к любого рода переменам.
Перемены на Ближнем Востоке, подчас вселяющие надежды, в иной раз изобилующие насилием, пришлись на то время, когда США проводили вынужденную корректировку своих военных приоритетов. Повышенное внимание к Тихоокеанскому региону и Южно-Китайскому морю — тому пример. США были вынуждены вновь заняться Ближним Востоком, когда стала очевидна их слабость и недостаток влияния в регионе. Вероятно, в описании политики Соединённых Штатов на Ближнем Востоке будет уместен термин «банкрот». Ошибочные американские военные авантюры опустошили регион, притом что долгосрочные цели Вашингтона так и не были достигнуты. Безрассудная политика, основанная на попытках использовать силу, вместо того чтобы понять Ближний Восток и его сложный политический и исторический порядок, и упорство в сохранении Израиля в качестве своего главного союзника в регионе в условиях быстро меняющейся политической ситуации, вряд ли сулят что-либо хорошее США.
Сколько египтян было убито с момента январского восстания 2011 года? Мои поиски точных цифр оказались тщетными. Различные источники приводят самые разные данные, некоторые из них явно подтасовываются ради определённых политических целей. Создаётся впечатление, что жизнь простого египтянина ничего не значит сама по себе как безусловная ценность, которую необходимо защищать, независимо от каких-либо политических соображений. Но количество погибших, безусловно, исчисляется тысячами, а изувеченных и раненых людей и того больше. Только 14 августа — в один из самых кровавых дней в современной истории Египта — сотни людей были убиты, а тысячи ранены при подавлении силами безопасности антиправительственных протестов в районе Рабия аль-Адавия и площади Ан-Нахда, не считая других районов Каира и остальной части страны.
Это была бойня с любой точки зрения. Об этом говорят снимки, видеозаписи, истории и разрушенные надежды. Но не менее ужасным стал тот факт, что не все согласились с тем, что убийство сотен протестующих было аморально, так как идёт вразрез с общепринятыми человеческими ценностями. Даже столь драматические моменты не смогли заставить большинство людей забыть хоть на короткий миг о своей идеологии, религиозных предпочтениях, межконфессиональных связях или политических взглядах, забыть хотя бы на миг, с тем чтобы просто оплакать драгоценные жизни, оборвавшиеся раньше срока.
Зачем было убивать 38 политических заключённых сторонников движения «Братья-мусульмане» — во время их транспортировки в тюрьму Абу Заабаль на севере Египта 18 августа? Чего удалось достигнуть, убив 25 солдат египетской армии в северной части Синайского полуострова на следующее утро? Британское издание Guardian написало 19 сентября, что «более 800 человек, в основном сторонников «Братьев-мусульман», было убито на прошлой неделе в результате применения силы, ставшего самым кровопролитным с момента свержения президента Мохамеда Мурси в начале июля». Неужели жизнь простых египтян настолько дешева, что они используются в качестве политической разменной монеты ради нескольких эффектных строк в средствах массовой информации? Что происходит в Египте? Как может очевидный порок стать добродетелью за каких-то два года? И как могут те, кто оплакивал Халеда Саида, забитого до смерти сотрудниками египетской полиции в июне 2010 года, оправдывать обескураживающую жестокость убийств и ранений тысяч «Халедов Саидов» в августе 2013-го?
Кажется, что существует определённое пороговое число жертв, после которого трагедия кажется «менее трагичной». Согласно данным Палестинского центра по правам человека, 1417 палестинцев были убиты во время израильской войны в Газе в 2008–2009 годах, из которых 926 были мирными жителями, из них 313 детей. Израильская правозащитная организация «Бецелем» приводила меньшую цифру — 1385, но по её оценкам, детей и подростков было убито больше — 318 человек. Несмотря на возмущение действиями Израиля, после этих событий много палестинцев было убито столь же безнаказанно, правда, их число не столь велико. И с каждым новым смертельным случаем возмущение становится чуть меньше, как меньше становится призывов к международным действиям.
Когда 20 августа в Дженине израильскими военными был убит 22-летний Мохаммад Анис Лахлу, эта история не вызвала много шума даже в местных палестинских средствах массовой информации. Об этом было сказано буквально несколько слов. Сколько таких Мохаммадов было убито в тот самый день в Сирии, в Ираке, на всём Ближнем Востоке? Спустя месяцы, если не годы после американского вторжения в Афганистан и Ирак практически ничего не сообщалось о том, сколько мирных жителей было убито войсками США и их союзников. На самом деле мы этого никогда не узнаем, так как все данные были чрезвычайно приблизительными, основывающимися часто на газетных заметках и тому подобном. Это возмутительно, но такое возмущение с течением времени становится менее шокирующим.
В Афганистане до сих пор не представляется возможным даже сузить диапазон цифр с какой-либо приемлемой точностью просто потому, что потери убитыми были слишком большими, а времени и ресурсов, выделявшихся на то, чтобы определить, сколько именно человек погибло, было слишком мало. И, конечно же, те, кто поставляет информацию для американских СМИ, делают всё возможное и невозможное для подсчёта жертв террористов, но почти ничего для того, чтобы подсчитать жертв войн, которые ведёт правительство США. По оценкам газеты Los Angeles Times, в период с октября 2001 года по февраль 2002 года число убитых мирных жителей составило 1 201 человек (сообщение от 2 июня 2002 года). Британское издание опубликовало информацию о том, что жертвами первоначального воздушного удара и сухопутного вторжения США стали почти 20 000 афганцев (публикация от 20 мая 2002 года).
Что касается Ирака, то независимый интернет-сайт iCasualties.org, специально созданный в мае 2003 года для подсчёта жертв, не утруждал себя подсчётом потерь среди гражданского населения в течение почти двух лет. Затем он стал называться «Потери коалиции в Ираке» (Iraq Coalition Casualty Count), и до настоящего времени в центре его внимания вовсе не сотни тысяч смертей, ответственность за которые лежит на этой самой военной коалиции. Согласно данным, опубликованным сайтом Iraq Body Count, на дату написания настоящей статьи число убитых среди гражданского населения составило от 114 164 до 125 081 человек, и «дальнейший анализ полевых отчётов о военных действиях в Ираке «Iraq War Logs», опубликованных сайтом «WikiLeaks», может увеличить эту цифру ещё на 11 000».
Поделиться книгой: