Помоги проекту - поделись книгой:
От чувств студента (читай, Гоголя), испытанных на этой дальней линии Васильевского острова, до страшного предчувствия, охватившего Акакия Акакиевича на пустынной площади, – один шаг.
Петербург «Шинели» и «Записок сумасшедшего» не похож на Петербург «Ночи перед рождеством», когда пролетающий над ним Вакула видит сверкающее море огней, груды четырехэтажных домов, сияющих светом окон, а потом, опустившись на землю, ступает на раззолоченную лестницу императорского дворца. Этот новый Петербург Гоголя темен, на его лестницах, ведущих под крыши, пахнет кошками и помоями. Сверкает и горит (да и то лжет своими огнями) Невский проспект, а чуть сойди с него, как некая гробница надежд берет тебя в свои объятья.
Так описана Гоголем Коломна в «Портрете», таковы места обитания Пискарева, Поприщина, Башмачкина. Все его герои живут, как правило, в четвертом этаже, или на «чердаке» (что одно и то же), ниже они не спускаются, потому что ниже – это значит выше. Ниже – уже бельэтаж, о проживании в котором можно лишь мечтать. Так мечтает жить в бельэтаже Хлестаков, мечтает о том же в первой части «Портрета» Чартков.
В доме Зверкова Гоголь жил со своим однокашником Пащенко. Тут они вспоминали Нежин, Украину, здесь устраивались скромные пирушки на вырученный за статейку гонорар. Живя у Зверкова, Гоголь стал печататься в «Литературной газете» Дельвига. Однажды (это случилось 1 января 1831 года) отрывок из его повести «Страшный кабан» появился в ней рядом со стихотворением Пушкина.
Это была заочная встреча Гоголя и Пушкина. Очная произошла четыре месяца спустя в доме П. А. Плетнева на Обуховском проспекте. Гоголь уже был знаком и с Плетневым, и с Жуковским. Плетнев писал о нем Пушкину, писал о том, что Гоголь по его совету избрал педагогическое поприще, но преуспел и в литературе. Пушкин отвечал, что Гоголя не читал за недосугом.
К этому времени Гоголь успел даже послужить и в департаменте государственного хозяйства и публичных зданий (где состоял в должности писца), и помощником столоначальника, а потом и столоначальником в департаменте уделов, что помещался вблизи Дворцовой набережной, на Миллионной. В 1831 году П. А. Плетнев устроил его учителем истории в Патриотический институт. Институт находился на Васильевском острове, и путь туда для Гоголя был далек и труден.
День в Петербурге начинается рано. У дворников и караульщиков он начинается в четыре утра, когда колокольный звон, зовущий к молитве, будит простой народ. В эти часы запоздалый пешеход еще бежит, возвращаясь с дружеской вечеринки, одинокие дрожки несутся через город, унося заснувшего после бессонной ночи богача, а пастуший рог уже сзывает коров, по мостовой к заставе подъезжают возы с сеном, припасами, посудою, артельные рабочие толпами валят к местам своей работы, крестясь на ходу, заполняются Апраксин, Щукин двор, мастеровые в мастерских разжигают свои горны и отбивают железо. В семь утра за Фонтанкою в Коломне, в Рождественской части и на островах все ожило, а в Адмиралтейской части еще спят – тут отсыпаются после балов, театра, партии в вист. После восьми появляются на улицах собратья Гоголя – чиновники – серый вицмундирный народ с оттенком зеленого, болотного цвета, с папками под мышкой. «Свет» встает в одиннадцать и двенадцать, когда чиновник уже голоден, уже до ломоты болит его исписавшая не одно перо рука.
То же и вечером. В семь вечера в Коломне, на Петербургской стороне убирают самовары, читают святцы, зажигают лампады перед образами, готовятся отойти ко сну, а Петербург Адмиралтейских частей лишь начинает жить – едет в клубы, на вечера, на балы.
Гоголь, прожив в Петербурге шесть лет, так и не был ни на одном балу. Он мог только вообразить их, представить в поэтическом сне, как представляет во сне такой бал герой «Невского проспекта» Пискарев.
3
Первое свое прозаическое сочинение Гоголь напечатал в «Отечественных записках», журнале П. П. Свиньина. Это была повесть «Бисаврюк», потом получившая название «Вечер накануне Ивана Купала». Свиньин безжалостно выправил повесть, и Гоголь снял свою подпись. Меж тем со Свиньиным он подружился, бывал в его «Музеуме», находящемся на Михайловской площади, где было все – от картин Тропинина, Щедрина и скульптур Козловского до сшитого из паутины чепчика работы некой Бородиной. Тут были и минералогический кабинет, и собрание медалей и миниатюр, и собрания малахита и серебра, и коллекция старинного оружия. Все это Свиньин в 1834 году должен был продать с аукциона. Торги состоялись на Морской улице, в помещении диорамы Палацци. К тому времени Гоголь жил поблизости, в Малой Морской, и не исключено, что впечатления от аукциона Свиньина дали ему материал для описания аукциона в повести «Портрет».
Но встреча с Пушкиным на Обуховском проспекте в мае 1831 года никак не запечатлелась ни в письмах Гоголя, ни в его сочинениях. Все, что касалось личных отношений с Пушкиным, их переписки (весьма небольшой) и встреч, Гоголь оставлял про себя. Только письма Пушкина (числом три, считая короткие записки) он хранил в отдельном конверте и перед смертью, сжигая бумаги, отложил их в сторону.
На лето Гоголь и Пушкин поселились почти рядом – Гоголь в Павловске, Пушкин – в Царском Селе. Лето 1831 года было тревожным. В Петербург пришла холера. Всюду выставили карантины. В город нельзя было проехать. Гоголь несколько раз бывал у Пушкина в Царском, но свидания эти были недолгими. И хотя Гоголь писал Данилевскому, что почти каждый вечер встречаются в Царском «Пушкин, Жуковский и я», это было преувеличение. Пушкин проводил время с молодой женой (в феврале 1831 года он сыграл свадьбу), и ему было не до малознакомого провинциала Гоголя.
Пушкин снял квартиру в доме Китаевой на петербургской дороге. Дом этот стоял в двух минутах ходьбы от царского дворца, рядом, в другом дворце, жил воспитатель наследника Жуковский, частой гостьей Пушкиных была фрейлина А. О. Россет. Пушкин, гуляя по царскосельскому парку с Натальей Николаевной, не раз встречался в аллеях с царем и царицей. Гоголь в своем Павловске должен был по складам учить читать полоумного князя Васильчикова. Это был другой образ жизни и другая участь.
Тем не менее, когда Гоголь, по снятии карантинов, поехал в Петербург, Пушкин передал с ним для Плетнева «посылочку» – «Повести Белкина».
Вернувшись из Павловска и начав печатать «Вечера» (первую их часть), Гоголь переехал из дома Зверкова и поселился на Офицерской улице, в доме Брунста. Тут он прожил недолго, с августа 1831 по ноябрь 1832 года. Но это были важные для него месяцы. Это было время признания и славы. Все журналы и газеты откликнулись на «Вечера». Сам Пушкин в «Приложении к «Русскому инвалиду» похвалил их. «Истинно веселая книга», – сказал он о них. Имя Рудого Панька сделалось известным в литературных кругах. Было известно и то, что под этим псевдонимом скрывается Николай Гоголь-Яновский, недавний студент, приехавший с Украины. Его и приняли сначала за веселого украинского Пасичника, который отныне будет тешить публику и развлекать ее историями из прошлого малороссиян.
Но Гоголь уже писал повесть «О том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», задумывал «Женихов» и «Портрет».
Осенью 1832 года он вновь переменил квартиру, но далеко от излюбленного района не уехал – на этот раз его пристанищем стал дом Демут-Малиновского в Новом переулке близ Мойки. Если поставить себе цель обойти сразу все квартиры Гоголя в Петербурге, то и дня не понадобится. Их можно сыскать и обойти за два часа. Они все лепятся рядом, как будто Гоголь не может расстаться с приглядевшимися ему домами, каналом, мостами через канал, пешеходами, вывесками на мастерских и лавках. Он упрямо кружит в одном и том же месте, боясь покинуть обжитую территорию. Он страшится расстаться с этими стенами и со своими героями.
И лишь летом 1833 года он позволяет себе на некоторое расстояние отдалиться от них. Гоголь переезжает в дом Лепена на Малой Морской. Это дом под № 97, состоящий из двух этажей на подвалах. Расположен он во 2-й Адмиралтейской части, по соседству с Исаакиевской площадью. Малая Морская – это уже не Мещанская. Это широкая улица с высокими домами, ресторанами, кондитерскими. Тут гуляет уже иной народ. В соседнем доме ресторан Дюме – приют высшей знати Петербурга в обеденные часы. Напротив, немного наискосок, на углу Морской и Гороховой, – огромный дом княгини Н. П. Голицыной с роскошным подъездом, у которого останавливаются четверки и шестерки лошадей. Тут свет горит и по ночам, слышится из окон музыка, сюда наведываются и особы царской фамилии. Сама Голицына – «княгиня усатая», как прозвали ее из-за появившихся у нее в старости бороды и усов, – показывается иногда зрителям, когда ее выносят из дома к карете, направляющейся на очередной бал. Женщину эту, бывшую когда-то красавицей и царицей балов в Петербурге и Париже, изобразил Пушкин в своей «Пиковой даме». Пиковая дама, кстати, пережила поэта – она умерла в декабре 1837 года в возрасте девяноста семи лет.
Окна квартиры Гоголя (поворотя во двор, в третьем этаже направо) выходили не на Малую Морскую, а, как всегда, во двор. Он занял две комнаты, в одной из которых поместил постель и стол для гостей, в другой диван, стол, заваленный книгами (с этих пор убранство квартир Гоголя будет одно и то же), и бюро, за которым он писал. В окна смотрят стены петербургского четырехугольника, то есть того же самого дома, изгибающегося вокруг квадрата двора. Чахлая травка, поленницы дров, вид заспанного дворника, серое петербургское небо – клочок неба, в котором редко проглянет синева.
Здесь, в доме бывшего музыканта императорских театров, Гоголь написал «Ревизора».
В «Ревизоре» Хлестаков посылает письмо Тряпичкину – своему другу-журналисту, который пописывает статейки в газеты. В облике Тряпичкина можно угадать и Булгарина, и Сенковского. Оба они, как и адресат Хлестакова, жили в то время в Почтамтской улице.
С Булгариным Гоголь давно мечтал свести счеты. Он писал об этом еще Пушкину, предлагая тому «проект ученой критики» Булгарина, о котором Пушкин отозвался, что проект «удивительно хорош». Булгарин был враг пушкинской партии в литературе, его газета «Северная пчела» и собственная литературная деятельность (нравственно-сатирические романы и романы из русской истории) сделались примером дурного вкуса и ориентации на массовый спрос, который тогда уже начал зарождаться в России. Героями романов Булгарина выступали люди добродетельные, они на недолгое время впадали в грех, потом исправлялись и служили иллюстрацией к тезису о том, что «на одного дурного человека… можно найти пятьдесят добрых», или о том, что «дурное представлено на вид, чтоб придать более блеска хорошему».
Булгарин торговал литературою, так же как торговал он и своей газетой, давая в ней объявления о кондитерских и ресторанах и взымая за это дань «борзыми щенками» – то есть натурою. Хорошо знавший потребности публики, он угождал ей во всем – и в том, что не был чужд щекотливых тем, и в поношении дворянства, которое якобы должно уступить место третьему сословию, так как не может справиться с насущными проблемами торговли и промышленности, и в публикации в своей «Пчеле» разных диковинных известий из «Смеси», которые потом Гоголь высмеял в бредовой фантазии героя «Записок сумасшедшего».
«Пчела» и ее издатель появляются и в «Портрете», и в «Невском проспекте», и в «Ревизоре», есть намек на некую газету, дающую всякие объявления, и в «Носе», косвенно помянут Булгарин даже в «Игроках». Колоду карт, которая приносит сказочный доход, – крапленую колоду, над коей он работал многие месяцы, Ихарев называет Аделаидой Ивановной. Аделаида Петровна – имя героини романа Булгарина «Иван Выжигин». Аделаида Петровна Баритоно – мать Ивана Выжигина.
В 1834 году стал выходить журнал «Библиотека для чтения». Он помещался в Почтамтской улице, на квартире у О. И. Сенковского, издававшего свои повести под псевдонимом Барон Брамбеус. Сенковский объявил на обложке журнала имя Гоголя, но так ни разу его и не напечатал, отвергнув его сочинения по причине их «грязности». Сенковский сравнивал Гоголя с посредственным французским беллетристом Поль де Коком и объявил «Ревизор»
«Библиотека для чтения» имела неимоверный по тем временам тираж – 4000 экземпляров. Ее читали в городе и в провинции. Помещики зачитывались ею. Сенковский богател на доходах от литературы. В доме Лепена Гоголь написал статью «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 гг.», где сравнил «Библиотеку для чтения» с четвероногим животным. Он вдрызг высмеял в этой статье и «Северную пчелу», и другие русские печатные издания. Статья эта появилась в пушкинском «Современнике».
Петербург Гоголя – это не только целая страна, которая является страной фантазии Гоголя, поэтического воображения Гоголя, но и пространство реального исторического Петербурга, который существовал при Гоголе и до сих пор – в своих каменных свидетельствах – продолжает существовать.
Границы этого Петербурга неочертимы. Это и центр города – Адмиралтейские части с Невским, с близостью дворцов и Невы, – и Гороховая, и Мещанские улицы, петербургские церкви и соборы, цирюльни, ресторации и магазины. Это Таврический сад, где прогуливался нос майора Ковалева, и Садовая, где Ковалев живет, и улицы за Невским, где обитает проститутка Липа[6] из «Невского проспекта», портной Петрович, Поприщин, и сумасшедший дом на Пряжке – последнее прибежище несчастного «испанского короля», и редакция газеты, и департамент. Это и безымянное кладбище где-то за городом, куда свезли безвестных Акакия Акакиевича и Пискарева, и Гостиный двор, и Казанский собор, и Адмиралтейская площадь.
Площадь эта была известна тем, что здесь дважды в году – на Масленице и на Пасхальной неделе – устраивались гулянья и воздвигались балаганы. Зимою здесь происходило также катание с ледяных гор. В одной из записей Поприщина есть такие слова: «После обеда ходил под горы. Ничего поучительного не мог извлечь». Бывали здесь и развлечения другого рода: качели, карусели, диковинные шатры, в которых фокусники показывали разные штуки, выступали дрессированные обезьяны и другие животные. Иногда в этих веселиях принимали участие даже великие князья. Осип в «Ревизоре» тоже вспоминает адмиралтейские гулянья и вздыхает о беспечной петербургской жизни: «…Житье в Питере лучше всего. Деньги бы только были, а жизнь тонкая и политичная: кеатры, собаки тебе танцуют и все, что хочешь». Танцующие собаки – это собаки адмиралтейских балаганов, пользующихся большим спросом у простого народа. Вход туда стоил копейки.
Гоголевский Петербург – это и Щукин рынок, где Чартков покупает злосчастный портрет, и Васильевский остров, и Ревельский трактир, где приютился капитан Копейкин, и Дворцовая набережная, где стоит дом министра, к которому Копейкин обращается за прошением, и перевоз на Неве, и огород на Выборгской стороне, которым владеет Агафья Тихоновна («Женитьба»), и купеческие палаты, и кабинет делового человека, и лакейская, и сени театра. Это и приемная «значительного лица», и Калинкин мост, возле которого бродит мертвец, сдирающий с генералов шинели, и пятнадцатая линия Васильевского острова, и Коломна.
Краски Петербурга у Гоголя по преимуществу серы, однотонны, изредка мелькнет на фоне общего тусклого цвета какое-нибудь яркое пятно: красные рубахи гребцов на Неве, которые видит Пискарев, или плащ незнакомки на Невском. Цвет пепельно-серый, иногда палевый (когда робкое северное солнце коснется потекших стен домов), он не радует Гоголя, гасит в нем радостный дух, дух сына юга, привыкшего к буйству и разнообразию малороссийской палитры. Сравните цвета «Вечеров на хуторе близ Диканьки» с гаммою петербургских повестей: там (в «Вечерах») оргия красок, здесь – их бедность, выморочность, притушенность. Вот кусок Петербурга из отрывка «Дождь был продолжительный»: «Ни одной полосы света; ни в одном месте нигде не разрывалось серое покрывало. Движущаяся сеть дождя задернула почти совершенно все, что прежде видел глаз, и только одни передние домы мелькали будто сквозь тонкий газ. Тускло мелькала вывеска над вывеской, еще тусклее над ними балкон, выше его еще этаж, наконец, крыша готова была потеряться в дождевом тумане, и только мокрый блеск ее отличал ее немного от воздуха; вода урчала с труб…» А вот характеристика народа, живущего в Коломне: «…тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельных людей, которые со своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца, и бывает просто ни се ни то: сеется туман и отнимает всякую резкость у предметов».
Но именно эту-то резкость и любил более всего в предмете Гоголь. Он любил, когда предмет очерчен со всех сторон, объемен – объемен в окружении воздуха, света, воздухом и светом лепленный, обтекаемый, обозначенный. Гоголевские украинские пейзажи врезываются в память как отлитые, литые, в них все видно, при раздолье, огромном охвате пространства каждая подробность, часть пейзажа как будто впечатана, им сопутствует ясное небо юга. Разве что в финале «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» серый цвет ложится на поля – но то осень, грязь на дорогах, мертвая зелень на полях. По большей части в малороссийских повестях Гоголя светит солнце, а если речь идет о ночи, то в описаниях ее нет ущербности, есть полнота тайны, полнота мрака, если можно так сказать, контрастирующего с резким светом месяца или луны.
Петербург не радовал Гоголя. Он мерз в нем в своей продуваемой ветрами с Невы шинели, задыхался летом, когда вся аристократия выезжала на дачи, а бедный чиновник должен был коротать лето в каменной клетке, раскаляющейся в июльском зное, зной этот был тяжел от накопившейся влаги, поднимавшейся с болот и с моря. Гоголь бежал из Петербурга в 1832 и 1835 годах домой, в Васильевку, а в 1835 году задержался на летних вакациях настолько, что, когда вернулся в Патриотический институт (в ноябре), его едва приняли на старое место.
Снимал он комнатку на дачах в Стрельне и на Поклонной горе.
В 1836 году Гоголь покинул Петербург и уехал за границу. Петербург, как ему казалось, не принял его, он – в ответ – не принял Петербурга. «Театральный разъезд» Гоголя – горькое объяснение с петербургской публикой по поводу своей комедии. «Ревизор» был сыгран в Александрийском театре (премьера его состоялась 19 апреля 1836 года), но осмеян. «Все против меня, – писал Гоголь, – купцы против меня, чиновники против меня, литераторы против меня». Он был не совсем справедлив в своем отчаянии, но пьесу действительно не поняли. Кроме того, на Гоголя обиделись. Обиделись сословия, которые он выставил в пьесе, его обвинили в отсутствии любви к России, в поношении чиновничества, дворянства и т. д.
Пушкин как-то сказал, что Гоголя в Москве любят больше, чем в Петербурге. И был прав. Москва гораздо радушнее принимала Гоголя, Москва почувствовала в сердцевине его смеха сострадание к русскому человеку. Гоголя в Москве любили именно потому, что в нем слышали любовь к России. Петербург, за исключением «Современника» и окружения Пушкина, считал, что Гоголь поносит Россию.
Кажется, ему было грех жаловаться на критику, на непризнание, но все же понимания публики, которого он добивался и с молодым максимализмом хотел иметь сейчас же, он не получил. Это и послужило одной из причин бегства.
К тому же и журнальная деятельность Гоголя в «Современнике» не удалась. Первая же его статья – статья «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 годах» – принесла ему и журналу немало огорчений. Пушкин должен был даже поправлять эту бестактность Гоголя (высмеявшего всю русскую прессу), не называя его по имени.
«Петербург, снега, подлецы, департамент, все это, кажется, мне снилось», – напишет Гоголь о Петербурге из-за границы.
Эти слова часто цитируют, забывая, что у Гоголя есть и другие картины великого города, другие отзывы о нем. Написаны эти строки тоже на чужбине, вдали от Северной Пальмиры, но в них как бы сдернут серый цвет с постылого петербургского пейзажа, сдернуто покрывало, и краски и линии весеннего Петербурга предстают пред глазами читателя омытыми, освеженными, чистыми. «Столица вдруг изменилась. И шпиц Петропавловской колокольни, и крепость, и Васильевский остров, и Выборгская сторона, и Английская набережная – все получило картинный вид. Дымясь, влетел первый пароход. Первые лодки с чиновниками, солдатами, старухами-няньками, английскими конторщиками понеслись с Васильевского и на Васильевский… Когда взошел я на Адмиралтейский бульвар, – это было накануне светлого воскресения вечером, – когда Адмиралтейским бульваром достиг я пристани, перед которою блестят две яшмовые вазы, когда открылась передо мною Нева, когда розовый цвет неба дымился с Выборгской стороны голубым туманом, строения стороны Петербургской оделись почти лиловым цветом, скрывшим их неказистую наружность, когда церкви, у которых туман одноцветным покровом своим скрыл все выпуклости, казались нарисованными или наклеенными на розовой материи и в этой лилово-голубой мгле блестел один только шпиль Петропавловской колокольни, отражаясь в бесконечном зеркале Невы, – мне казалось, будто я был не в Петербурге…»
Петербург в этом воспоминании Гоголя играет цветами: тут и зеленый цвет яшмовых ваз на набережной, и розовая материя неба, смешанная с лиловостью, с голубою мглой, и блеск золотого шпиля Петропавловки, освещающий всю картину, и резкость очертаний, и зеркало Невы, отражающее эту резкость.
Петербург был городом не только неудач Гоголя, его поражений (он потерпел поражение на поприще службы, на поприще ученом, преподавая в Санкт-Петербургском университете, откуда был уволен в связи с «сокращением штата»; он не стал актером, хотя пытался попасть на сцену), но и местом, где безвестный студент Гоголь-Яновский, явившийся с Украины, сделался сначала Пасичником, заставившим смеяться Россию, а затем Гоголем. На Малой Морской улице, в доме Лепена, под номером 97, были написаны лучшие творения Гоголя. Здесь – в какие-нибудь два с небольшим года – родились «Записки сумасшедшего» и «Невский проспект», повести «Миргорода», «Ревизор», «Нос», «Коляска», были начаты «Мертвые души».
Когда Гоголь уезжал из Петербурга, Пушкин жил на Гагаринской набережной в доме Кадашева. Квартира Пушкина состояла из двадцати комнат, с выездом. Гоголь иногда забегал к Пушкину, чтоб прочесть ему свое новое сочинение, показать набор книги, посоветоваться о заглавии, о беспокоящей его строке. Пушкин правил, Пушкин вычитывал, Пушкин, как мог, помогал Гоголю. Он и сюжеты свои ему дарил – дарил без сожаления, хотя и жаловался друзьям, что с «этим хохлом» надо держаться поосторожнее, того и гляди обчистит.
Пушкин добивался постановки комедии Гоголя на сцене (помогали тут и В. А. Жуковский, и П. А. Вяземский, и М. Ю. Вьельгорский), Пушкин привлек Гоголя к участию в «Современнике», доверил ему всю критику и «Новые книги», Пушкин хлопотал о делах Гоголя в Москве. Да, у Пушкина было двадцать комнат и жена-красавица, у Гоголя было две комнатки на третьем этаже и не было жены. Его женою была Муза – ей он отдал все: и любовь, и здоровье, и лучшие часы вдохновения, – но и она не обделила его своим вниманием.
Впрочем, Муза и Пушкин стояли у Гоголя рядом, трудно было отделить Музу от Пушкина, а Пушкина от Музы. Все, что при жизни Пушкина делал Гоголь, что он писал, замышлял, было связано с именем Пушкина, с грядущим судом или одобрением Пушкина. Без Пушкина Гоголь не мог представить своей поэтической жизни. Поэтому, когда он в Париже услышал о смерти Пушкина, он понял, что остался один. До этого он был не одинок: взгляд Пушкина, шутка Пушкина, записка Пушкина о его новом сочинении – все поддерживало в нем веру и жизнь. Смерть Пушкина стала одной из причин перелома, который произошел позже в Гоголе и привел его от состояния веселья и брызжущих сил молодости к печали и задумчивой улыбке зрелых лет.
Кажется, объявление, появившееся 17 мая 1836 года в «Прибавлениях к «Санкт-Петербургским ведомостям», объявление, гласившее, что среди отъезжающих за границу числится некто «Николай Гогель, 8 класса», ни о чем не говорило русскому глазу (тем более и фамилия была перепутана), но уезжал из столицы не коллежский асессор Гоголь, не какой-то очередной путешественник и не тот, кто въехал в Петербург морозным вечером в декабре 1828 года, сын полтавской помещицы Марии Ивановны Гоголь-Яновской, а великий русский писатель, гений России, который по свершении того, что он уже совершил, мог быть отнесен к числу лучших ее сынов.
Как сообщали те же «Санкт-Петербургские ведомости», погода в день отъезда Гоголя, 6 июня 1836 года, была пасмурная. Низкие облака стояли над Петербургом, накрапывал дождь. Термометр показывал около одиннадцати градусов по Реомюру. Маленький пароходик подошел к Английской набережной и принял на себя пассажиров, которые должны были переправиться на нем в Кронштадт, где их ждал большой пароход «Николай Первый». Среди провожающих – Гоголь уезжал вместе с А. Данилевским – был князь П. А. Вяземский. Он отсылал за границу жену и дочь, которые тоже стояли на палубе. Прощальные слова, слезы, маханье платком, пароходик отошел от причала – и город на Неве поплыл, закачался на волнах, теряясь в дымке дождя.
Глава VI
Рим
1
Гоголь называл Рим родиной своей души. Герой его юношеской поэмы Ганц Кюхельгартен стремится в Италию, как в землю обетованную. Первым сочинением Гоголя, явившимся в печати, было стихотворение «Италия». Путь Гоголя из России – путь скитаний по Европе – был путем в Рим: выехав 6 июня 1836 года из Петербурга, Гоголь достиг этого желанного берега лишь в конце апреля 1837 года.
Впечатления от города были омрачены вестью о смерти Пушкина. Весть эта нагнала Гоголя еще в Париже, перед самым отъездом в Италию. С нею в душе и въехал он в столицу древней империи. «…Никакой вести хуже нельзя было получить из России, – писал он П. А. Плетневу из Рима. – Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего я не предпринимал без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою… Боже! Нынешний труд мой, внушенный им, его создание… я не в силах продолжать его».
Речь в этом письме идет о «Мертвых душах». Сначала, по выезде из России, «Мертвые души» потекли быстро, потом остановились, и, когда Гоголь – в Пари же – вновь взялся за перо, пришла весть о гибели Пушкина. Должно было пройти время, чтоб Гоголь мог оправиться от этой потери и вновь приступить к своему труду.
«Я должен продолжать начатый мной большой труд, – пишет он через месяц после приезда в Рим В. А. Жуковскому, – который писать с меня взял слово Пушкин, которого мысль есть его создание и который обратился для меня с этих пор в священное завещание».
Годы жизни в Риме – это годы писания «Мертвых душ». Годы писания и переписывания, перебеливания, выстраивания одиннадцати глав первого тома и начало «строительства» второго тома. В Риме все и сложилось, и идея была обдумана – идея трех частей, гигантского триптиха о России, в котором Гоголь, как в «Страшном суде», решил показать и русских грешников, и русских праведников. Фреска Микеланджело «Страшный суд» в Сикстинской капелле Ватиканского дворца была одной из первых картин, которые пошел он смотреть в Риме.
Первый римский адрес Гоголя: Виа ди Исидоро, 17, дом Джованни Мазуччи. Очевидно, кто-то из русских художников предложил ему снять эту квартиру. Это был район вблизи площади Испании, где по большей части селились русские. Нужно подняться по ступеням знаменитой лестницы на площади Испании, свернуть от возвышающейся над ней церковью Троицы на Горах направо и дойти до площади Барберини. От площади Барберини по бульвару вверх до церкви Св. Исидора, а от нее налево на улочку Св. Исидора.
Улочка эта находится на склоне холма Монте Пинчио, прозванного холмом садов, потому что здесь некогда были сады владельцев сей земли Пинциев, – отсюда и название холма. Все улицы тут ведут вверх, к вершине холма, застроенной дворцами и виллами, утопающими в зелени парков и садов. Невдалеке и вилла Боргезе – ныне обиталище великих полотен Тициана, Корреджо, Караваджо и скульптур Бернини.
Спускаясь с холма к лестнице площади Испании, видишь весь Рим, как бы реющий в мареве серебристого воздуха. Гоголь называл его серебряным, он и в самом деле серебряный – от сочетания пронзительной сини неба и белого мрамора строений. И купол собора Святого Петра – «тот вечный купол, так величественно круглящийся в воздухе» – тоже кажется отсюда серебряным, выкованным из серебра. Он и вырастает из толщи города и возвышается, плывет над ним, а на переднем плане вид закрывают каштаны, пальмы, кипарисы – все разнообразие флоры юга, потому что это юг, настоящий юг. Гоголь писал в первых письмах из Рима, что ему показалось, будто он в Малороссии, будто он заехал к старосветским помещикам. «Вся Европа для того, чтобы смотреть, – добавляет он, – а Италия для того, чтобы жить».
Уже очень скоро Гоголь осваивается в этом «захолустье Европы» и чувствует себя как дома. Он называет Колизей в своих письмах «синьор Колисей», а про римский воздух пишет: «Что за воздух! Кажется, как потянешь носом, то, по крайней мере, 700 ангелов влетают в носовые ноздри! Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше – ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного большущего носа, у которого бы ноздри были величиною с добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны».
Весна – любимое время года Гоголя. Весна в Риме начинается рано, уже в феврале. Ярко светит солнце и нагревает стены домов, каменный пол в жилище Гоголя, и комнаты еще долго хранят тепло, когда солнце закатится и над городом высыплют алмазные звезды. В эту пору закутывался он в плащ, надевал шляпу и пускался в путешествие по ночному Риму, всегда светящемуся, нарядному, шумному, тесному от обилия толпы, от кучек зевак-иностранцев. Толпа в Риме всегда пьяна – пьяна и от вина, и от воздуха, от благовония проснувшихся трав, оживших листьев на деревьях, от дыхания огромной Кампаньи, раскинувшейся за городом.
Кампанья – равнина, которая тянется на много верст до самых Альбанских гор, где земля начинает взбираться на возвышенность, где в зарослях леса прячутся красавцы озера, где стоят замки аристократов и замок папы, куда художники ездят писать виды и плывущий в дымке Рим, который угадывается с альбанских высот лишь в хорошую погоду.
Кампанья вся поросла травами и цветами, смолистыми пиниями, которые выстроились вдоль старой Аппиевой дороги. По ней ездили в Рим еще императоры и гнали в город рабов, по ней, по преданию, вошел в последнее пристанище свое на земле святой Петр. На месте его могилы, находившейся в центре бывшего римского цирка, и воздвигли сначала базилику, а потом и собор Святого Петра.
Кампанья – любимица Гоголя, заповедное место его гуляний, его отдохновения. Здесь обдумывались лучшие замыслы, тут приходили на ум лучшие сцены его поэмы. Чем далее находилось то, что описывалось в поэме, от этих прекрасных видов, тем сильнее щемило сердце по тем видам, по неяркой красоте России, по русским дождям, непролазным дорогам, по русской тоске, которая невольно забирается тебе под сердце в бесконечной езде, по песне ямщика, по неожиданному теплу трактира.
В начале 1838 года Гоголь перебирается на другую квартиру, на этот раз более просторную и близкую к площади Испании и центру города. В двух шагах от церкви Троицы на Горах, на улице Виа Феличе (что в русском переводе означает счастливая), он отыскивает на третьем этаже две комнатки с «ненатопленным теплом», то есть выходящих окнами на солнце, весь день принимающими на себя солнце, и поселяется там. «Комната Николая Васильевича, – вспоминает П. В. Анненков, – была довольно просторна, с двумя окнами, имевшими решетчатые ставни изнутри. Обок с дверью стояла его кровать, посередине большой круглый стол; узкий соломенный диван, рядом с книжным шкафом, занимал ту стену ее, где пробита была другая дверь. Дверь эта вела в соседнюю комнату, тогда принадлежавшую В. А. Панову, а по отъезде его в Берлин доставшуюся мне. У противоположной стены помещалось письменное бюро в рост Гоголя. По бокам бюро – стулья с книгами, бельем, платьем в полном беспорядке. Каменный мозаичный пол звенел под ногами, и только у письменного бюро да у кровати разостланы были небольшие коврики. Ни малейшего украшения, если исключить ночник древней формы, на одной ножке и с красивым желобком, куда наливалось масло. Ночник или, говоря пышнее, римская лампа стояла на окне, и по вечерам всегда только она одна и употреблялась вместо свечей». Именно здесь жил Гоголь в соседстве с П. В. Анненковым, Н. М. Языковым, тут переписывались Анненковым набело «Мертвые души», всегда кто-нибудь жил возле Гоголя, составлял ему компанию. То Анненков, то Ф. В. Чижов, то Панов, то Языков. Гоголь – при всей своей любви к уединению – не терпел одиночества. В молодости ему хорошо писалось на людях, он пренебрегал невольными соглядатаями, которые могли заглянуть в его тетрадь. Но с годами ему хотелось во время писания поглубже упрятаться в келью, скрыться от глаз людских. Зато по окончании работы он оставлял ее с легкой душой и сливался или с живущим на улицах Римом, или шел в кафе «Греко», что располагалось вблизи той же площади Испании, на Виа Кондотти.
2
Вблизи находилась и мастерская русского художника Александра Андреевича Иванова, так же как и Гоголь, много лет работавшего над одной вещью – над картиной «Явление Христа народу». В эту мастерскую был закрыт доступ другим художникам (их было много в Риме, и они образовывали целую русскую колонию), приезжающим из России ценителям искусств и иностранцам. Даже брата своего Сергея, приехавшего в Рим, Александр Андреевич только после долгих переговоров и препирательств пустил в свою святая святых.
Гоголь и А. А. Иванов были дружны. И тот и другой не имели дома, семьи, существовали отшельниками. И тот и другой целиком отдавались искусству. Но А. А. Иванов был нрава кроткого, характера мягкого, подчиняющегося – Гоголь всегда любил повелевать людьми. Не раз Иванов показывал ему свою картину, этюды к ней. Первоначальные наброски фигуры «ближайшего» на картине «Явление Христа народу» были сделаны с Гоголя. Есть и портрет Гоголя, писанный Ивановым, – автор «Мертвых душ» изображен на нем с беспечной улыбкой, чуть-чуть ленивой, он в халате, смотрит по-домашнему. Гоголь был очень раздосадован, когда портрет этот был опубликован: ему не хотелось показываться русской публике в таком «растрепанном» виде.
Писал Гоголя и Ф. А. Моллер. Этот портрет считается лучшим в серии прижизненных изображений Гоголя. Гоголь взят тут в счастливую минуту своей жизни. Он молод, свеж, все как бы уравновесилось в его жизни и его писаниях, и странная – добрая, но прячущаяся в себя – гоголевская улыбка хранит вопрос.
Часто трое художников – Иванов, Моллер и гравер Ф. И. Иордан – собирались по вечерам на квартире Гоголя и коротали время за рассказами и воспоминаниями о России.
Но бывали и другие вечера. О них рассказывает приятель Гоголя В. Ф. Чижов: «Общий характер бесед наших с Гоголем может обрисоваться из следующего воспоминания. Однажды мы собрались, по обыкновению, у Языкова. Языков, больной, молча, повесив голову и опустив ее почти на грудь, сидел в своих креслах; Иванов дремал, подперши голову руками; Гоголь лежал на одном диване, я полулежал на другом. Молчание продолжалось едва ли не с час времени, Гоголь первый прервал его.
– Вот, – говорит, – с нас можете сделать этюд воинов, спящих при Гробе Господнем.
Поделиться книгой: