Клинические разборы в психиатрической практике

Ведущий. — Больная поступила в депрессивном состоянии. Вы можете на основании своего опыта дифференцировать такие изменения мышления, как брадифрения у депрессивного больного и нарушение мышления при органической недостаточности ЦНС? При депрессии ведь страдает мотивация, концентрация внимания и, соответственно, память. Как это можно дифференцировать по Вашему заключению? — По первому заключению это больше была «органика». В пиктограмме тоже была характерная для мозговой органики графика. — А ассоциации депрессивные? — Нет, обычные, крайне примитивные, характерные больше для «органики». Это первое заключение. Между первым и вторым обследованием возник некий когнитивный диссонанс.

Второе обследование в январе. Больная ориентирована правильно, доступна контакту, жалуется на повышенную обидчивость, ощущение «горечи от жизни» в теле «под ложечкой». Говорит, что нечему радоваться, с работы сняли и вообще не хочет работать, «тяжело поддерживать контакт с другими людьми», «чувствую, что я не такая, как все». Монотематично звучит установка на получение группы инвалидности. Больная предъявляет жалобы соматического характера, говорит, что постоянно болит голова, но таблетки не пьет: «Почему я должна пить таблетки за свой счет, я человек не защищенный». Работоспособность и продуктивность крайне низкие. Мотивация к проведению обследования практически отсутствует. Объем внимания сужен, концентрация распределения не эффективна. Дезорганизующим фактором является увеличение объема стимульного материала, то есть та же самая методика классификации предметов, где больная оставляет большое количество единичных карточек. Это говорит о наличии выраженного органического фона. Кривая запоминаемости: 3, 3, 3, 3 слова из 10. При предъявлении больной 5 слов, в том числе тех трех, которые она запомнила, вспоминает по 2 слова после каждого из четырех предъявлений. Отсроченное воспроизведение: ни одного слова ни через 20 мин, ни через час. У меня сложилось впечатление, что она мне просто «дурит голову». Это — преувеличение степени снижения памяти в соответствии со своей мотивацией, установочным поведением.

Ведущий. — Вы сравнили это с предыдущим психологическим обследованием? Там этого не было? — Там не было такой установки. — Она поступала в больницу много раз. Ее наверняка смотрели психологи? — Нет, не смотрели. Когда я ей даю закрытую инструкцию, больная показывает другие результаты. Поэтому введение опосредований повышает эффективность мнестической деятельности до 80 %. Особенности графики свидетельствуют об эмоциональной нестабильности, внутренней напряженности, беспокойстве. Опора на мимику и парамимику в пиктограмме свидетельствует о выраженности паранойяльных черт. Рисунки беспомощны, ассоциации бедные, примитивные. На аффективно заряженные понятия, такие как слово «страх», испытуемая дает отказ, при этом проецирует свои переживания на вербальном уровне так: «страшно, что человек социально не защищен, живет одним днем, как я, от этого ему страшно». Мышление малопродуктивное, грубо снижена его произвольность, что говорит о нарушениях в мотивационном звене. Суждения бездумны, некритичны, с опорой на собственные критерии. Больная объединяет диван, кровать и собаку. Эта группа у нее называется «дом». Примитивно фабулирует: объединяет ковш и кошку, говорит, что кошка пытается залезть в миску. Эмоционально-личностная сфера характеризуется напряженностью, агрессивностью, негативистичностью. Фон настроения снижен. Присутствует дисфорический оттенок. Проективный тест обнаруживает отрицательную оценку перспективы, страх социальных контактов. Инфантилизм сочетается с пассивно-потребительской внутренней позицией, неспособностью самостоятельно справляться с проблемами. По сравнению с данными предыдущего обследования от 24.10.01 отмечается усиление регрессивных тенденций: поиск опоры, социальной ниши, в которой она бы чувствовала себя защищенной. По Лютеру: преследует свои цели с упрямой решительностью. Отказывается идти на уступки и компромиссы. Предъявляет к жизни завышенные требования, эгоцентрична, обидчива. Сильную тревогу вызывают несбывшиеся надежды, а также страх, что новые цели приведут к новым неудачам.

Таким образом, результаты психологического обследования выявляют наличие установочного поведения на получение дополнительной выгоды от болезни. Мотивация всех видов психической деятельности грубо снижена. Отмечается некритичность, примитивное фабулирование, опора на собственные критерии. Эмоционально-личностная сфера характеризуется напряженностью, стеничностью, агрессивностью, выраженностью паранойяльных черт. Характер графики испытуемой свидетельствует о наличии органического фона.

БЕСЕДА С БОЛЬНОЙ

— Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь. У нас расширенный консилиум. Не стесняйтесь. Вы уже опытная больная, навидались всего: больниц, врачей, диспансеров. Устали? — Болеть устала. — Сколько же Вы больны? — С 27 лет. — А до этого Вы были совершенно здоровым человеком? — И до этого было, но я не фиксировалась на своем состоянии. — Вы все-таки считаете, что болезнь началась в 27 лет? — Да. — Это когда Вы на юге плохо себя почувствовали? — Да. — Вы отмечали, что после родов тоже была тоска, подавленность, слабость, вялость, в глазах темнело? — Да. — Значит, это началось не в 27 лет, а раньше? — Да. — А может быть, еще в школе, в подростковом возрасте? — Скорее всего, тогда. — Вы можете сказать, что когда-нибудь были абсолютно здоровым человеком, и физически, и психически? — Да. — Скажите, когда это было? — После того как я родила дочку и стала на улице гулять вместе с ней. Я тогда была счастлива. — Вы тогда говорили, что у Вас была депрессия после родов? — Депрессия у меня была еще в больнице, и когда я выписывалась. А потом уже попозже. — Когда попозже, ребенок тогда еще грудной был? — Да. — У Вас в 28 лет замечательное состояние было. Вы это помните? — Не очень хорошо помню, но было. — Сначала после родов было подавленное настроение, а потом оно сменилось подъемом? — Да, неплохим состоянием. — Долго оно было? — Полгода. — Вы тогда были активны, уверенны в себе? — Да. — Были головокружения, слабость, ведь грудной ребенок требует много внимания, заботы? — Усталость эта была приятная. Были дни, когда я уставала, спать хотелось. Иногда вставала резко и ничего не видела, глаза как ослепли на секунду какую-то, потом опять все нормально. — Вы говорите, что за всю жизнь чувствовали себя полноценной только тогда? — Да. — Значит, с детства до родов Вы не были полноценной? — Я считала себя полноценной, ссылалась на то, что все пройдет. — Вы не чувствовали себя полностью здоровым человеком? — Да, но и не фиксировала себя. Фиксировать я начала потом уже, каждый шаг, каждое движение свое. — Вы по характеру на кого-нибудь из родителей похожи? — На маму я не похожа, потому что моя мама — сильная личность. — А отец? — Отец вроде тоже был сильным человеком. Я больше похожа на бабушку, скорее всего. — По маме? — Да. — Какая она была? — Такая же, как и я: плаксивая, слезливая, обидчивая, ранимая. — Вы не знаете, были у нее периоды подавленного настроения? — Были. — Может быть, она лечилась у психиатров? — Я слышала, что у нее было что-то вроде шизофрении. — Она стояла на учете? — Я это время не помню. — Вы не застали бабушку? — Застала, но я тогда была молода и не вдавалась в эти подробности. Я слышала это от дяди. — Вы бабушку все-таки помните? — Помню. — Какое она на Вас производила впечатление? — Строгая и в то же время ранимая. У нее не было подруг. Она считала, что лучше сидеть читать книги, чем с кем-то общаться. — Вы думаете, что на нее похожи? — Да. — Вы рассказывали докторам о том, какая Вы были в детстве: замкнутая, склонная к фантазированию, в фантазиях всегда представляли себя какой-то героиней? — Да. — О принце мечтали? — Да. — Тем не менее, жизнь была достаточно жесткая? — Да. — Учеба давалась не очень? — Не очень. Я зубрила. — А упорство все-таки было? — Было. — Вы старались получить хорошие отметки? — Старалась. Потому что перед классом стыдно было. — Был у Вас период в жизни, когда Вы были очень мнительны к тому, как к Вам относятся? — Да, когда в школе к доске выходила. — Вам было неудобно перед классом? — Я стеснялась. Стихотворение рассказывала, голос дрожал. — Потом покрывались, слабость была? — Да. — Бывало ли так, что над Вашей внешностью подтрунивали? — Не было. — Вы всегда спокойно к своей внешности относились? — Вполне спокойно. — А в переходном возрасте что нового появлюсь у Вас в характере? — Я была особенно ранимая. — У Вас тогда появились периоды тоски, тревоги, подавленности? — Да. — И по нескольку дней? — Да, было. — Что Вы делали, чтобы прогнать это состояние? — Иду на улицу. — Этого достаточно было? — Достаточно с кем-то пообщаться еще. — В тот период у Вас были такие подъемы настроения, которые наблюдались в последующие годы, когда Вы становились активной, память улучшалась? — Да, было такое. — В подростковый период или позже? — Попозже было. — Подъемов в Вашей жизни было мало? — Мало. — Тогда у Вас были мысли, что Вы никчемная, что не сможете работать? — Во время подъема такого не было. — Оставались во время подъема жалобы на головокружение, похолодание рук? — Да. Я думала: вдруг пойду на улицу, а у меня приступ будет. Если я шла с кем-то из знакомых, то уверена была. — В период подъема, все равно оставались эти приступы? — Когда были, а когда не было. — Их меньше было по сравнению с периодами, когда у Вас была депрессия? — Меньше было. — Вы сказали слово «приступ». Это действительно были приступы? — Я считаю, что да. — Опишите, пожалуйста. — Например, я готовлю что-то кушать, дома никого нет, я уже боюсь, что мне вдруг будет плохо, и никто не поможет. — А что с Вами может случиться? — У меня было на юге такое состояние, и оно осталось по сей день. — Опишите подробнее это состояние. — У меня начинают дрожать руки, появляется какая-то неуверенность. — Неуверенность в чем? — В себе неуверенность. Паническое состояние, что я сейчас умру, и мне никто не поможет. — А что такое «умру»? — Вот мне сейчас плохо, будет обморочное состояние, сердце еще сильнее начинает биться, сосуды еще сильнее сужаются на фоне этого. — Как Вы чувствуете сужение сосудов? — Чувствую слабость, недомогание, сердце при страхе сильно начинает биться. — Голова кружится? — Да. — Что значит, кружится голова: предметы «плывут», нечетко их видите? — Да. Начинаю метаться. — Метаться из угла в угол? — Да. Мне так легче. Некоторые говорят, что надо лечь, я не могу лежать. — А если ляжете, что тогда? — Еще хуже будет. — Какой пульс в это время бывает? — 120 бывает. — Аритмия бывает? — Бывает. — Провалы, перебои? — Я просто чувствую, что у меня сердце бьется, воздуха не хватает, жжение какое-то начинается. — В животе какие-нибудь ощущения бывают? — В животе некомфортно как-то. — Вы вызываете «скорую»? — Да, и при этом мне становится легче. Я потом говорю: зачем я ее вызвала? — Вам неудобно, что Вы их вызвали? — Я выпила, допустим, корвалол, мне помогло. — Это при них? — Пока они едут, я боюсь умереть. Начинаю дрожащими руками наливать себе корвалол. Когда выпью, мне становится через какое-то время легче. — А пока Вы их не вызвали, но выпили корвалол, не легче? — Нет. — Пробовали кроме корвалола еще что-нибудь? — Феназепам под язык. — Сразу помогает? — Не сразу. — Через сколько времени? — Как «скорая» приезжает. — А если Вы не вызвали «скорую»? — Тогда не помогает. — Вы часто это делаете? — Раньше очень часто делала. — Как часто? — Каждый день. Сижу на телефоне и говорю: приезжайте, мне плохо. Врачи мне сказали, что чем больше я боюсь, тем сильнее нарастает приступ. — По продолжительности это занимает месяцы? — Да. Но страх выходить на улицу — это уже годы. — Вас «скорая», наверное, уже знает по голосу? — Знала, теперь я себя уже выдрессировала. — Теперь — это сколько времени прошло? — В позапрошлом году, наверное. — Как Вы себя дрессировали? — Да чтобы никакой «скорой помощи». — Это Вас в больнице научили? — Да, и в больнице я начала делать первые шаги за пределы территории. — Тем не менее, такое состояние возникает? — Возникает, даже в больнице. — При этом Вы не бежите сразу вызывать «скорую»? — Нет. — А что Вы делаете тогда? — Я принимаю феназепам под язык, корвалол наливаю, выхожу на балкон, вижу людей и отвлекаюсь. — Тем не менее, Вам страшновато выходить на улицу? — Страшновато. — Все-таки Вы преодолеваете себя? — Я с трудом преодолеваю себя. Потом я себе сказала, что если что-то случиться, того не миновать. — В метро ездить можете? — В метро тоже проблема. Чувство страха, вдруг где-то в поезде застряну. — Вы себя заставляете ездить в метро? — Заставляю. — Можете ездить в метро? — Я не могу уверенно сказать, что могу, но я заставляю себя 2–3 остановки проехать. На следующий день проезжаю на остановку больше. — В периоды депрессии эти панические состояния чаще возникают? — Да. — Повторяю вопрос: когда у Вас был период подъема, эти состояния возникали? — Иногда, редко. — Вы могли ездить в метро? — Могла ездить в метро, могла ходить одна. — Приступы, о которых Вы рассказывали, впервые появились на юге? — У меня было еще до этого, но я не думала, что это такие приступы. Помню, как я на Измайловских прудах загорала с подругой, и мне стало плохо, я думала, что с сердцем. — Чем приступ заканчивается? — Как ни с того ни с сего. — Озноб бывает? — Бывает. — Сначала озноб, а потом приступ проходит? — Да. — Не бывает, что в туалет сразу хочется? — Бывает. — И заканчивается приступ? — Да. — У Вас проблема с работой? — Да. — А в чем проблема? — Начальник на работе узнал, что у меня депрессия. Я его обманывала, говорила, что у меня грипп. Потом он узнал, что у меня депрессия и спросил: «Ты случайно не психически больная?» У меня были периоды, когда я оставляла работу и уходила. — Почему? — Из-за того, что я думала, что я не такая, как все. Все люди веселые, здоровые, а мне скучно. Например, идет человек, у него нет руки, а он счастлив, а тут руки, ноги есть, и несчастлива. — Вы в это время не замечали, что над Вами подсмеиваются? — Бывало так. — Как это проявлялось? — Говорили, почему я такая стеснительная. — Когда Вы в этот период в зеркало смотрелись, Вы себе нравились? — Когда болела, нет. — Что Вам не нравилось? — Какое-то больное обреченное лицо, причесываться не хотелось. Казалось даже, как будто это не я, боялась в зеркало смотреться. — Почему? — Такая депрессия была, наверное, пугалась всех. — Что значит пугалась? — Если я родных своих долго не видела, я их пугалась. — Например, дверь открывается, входит кто-нибудь из родственников, и Вы пугались? — Я сразу отворачивалась и не хотела видеть. — Вы видели в них что-то неприятное для себя, что-то пугающее? — Осуждающее. — За что же Вас осуждали? — За то, что я, наверное, заболела. Когда они приходили меня навещать, я не выходила, я не хотела их видеть. — Чего Вы боялись? — Бессилия своего. — Вы думали, что они принимают Вас за тяжело больную? — Да, это было так. У виска крутили пальцем. Я запомнила это на всю жизнь. — А люди, которые встречались Вам на улице в это время, тоже намекали, что Вы больная? — Знакомые спрашивают, как я себя чувствую, а незнакомые ничего не говорят. — Вы комфортно себя чувствуете среди незнакомых людей или кажется, что по Вашему внешнему виду они знают, что Вы психически нездоровы? — Да, есть такое. — Вам никогда не казалось, что сзади что-то говорят, называют Ваше имя? — Нет, такого не было. — У Вас были мысли, что Вы в чем-то виноваты, что Вы наказаны за что-то? — Я просто себя жалела, плакала, говорила: какая я несчастная. — Вы не винили себя за то, что не так жили? — Так жила, просто меня лично застигла болезнь. — А других винили, что они виноваты в Вашей болезни? — Родственников винила. — Что они довели Вас до такого состояния? — Да. — Кого же это? — Родителей моего мужа — свекровь и свекра. Они без конца лезут в мою жизнь, контролируют меня, иногда говорят, что мне пора в больнице полежать. Это оскорбительно для меня. — С дочерью у Вас тоже серьезный конфликт? — Да, серьезный. — Она тоже Вас не понимает? — Не понимает. Говорит: «Зачем ты эти таблетки пьешь?», я говорю: «Я лечусь». — У Вас бывает так, что Вас раздражает благополучие окружающих людей? — Я не завидую другим. Я довольствуюсь тем, что у меня есть. Самое главное — иметь здоровье. — Бывало такое в Ваших конфликтах с родителями мужа или с дочерью, что Вы говорили: «Вам хорошо, вы здоровые люди, вам меня не понять»? — Да, говорила. Они никогда меня не поймут, пока сами в моей шкуре не побудут. Они думают, что я ленивая, что я наговариваю на себя. Мне дочь говорит: «Мама, зачем ты все рассказываешь про свою жизнь, это просто смешно получается. Людям бывает еще хуже». — Вам помогает, что кому-то еще хуже, чем Вам? — Немножко да. — Вы верующая? — Нет, я даже не крещеная. — Не было желания окреститься? — Было желание. — И что же? — Я скорее всего верю в себя. Если я не смогла себя поставить вовремя на место, то никто мне и не поможет, только я сама. Если я не работаю, материальное благо от меня зависит, никто мне его на тарелочке не принесет. Что же я буду сидеть молиться? Это не реально совершенно. — У Вас есть большой опыт приема лекарств за все эти годы, какие лекарства Вам лучше всего помогали? — Меня сейчас по режиму врач лечит, что у меня никак дома не получалось. Капельницы принимала. У меня голова светлая стала. Анафранил хорошо помогает. Мне его утром дают. В обед мне дают амитриптилин, сонапакс. — А дома почему Вы их не принимаете постоянно? — Я принимала, но у меня нет денег, чтобы купить лекарства. — А в диспансере? — В диспансере я получала лекарства за деньги. — Сколько Вы уже не работаете? — Год не работаю. — На что же Вы живете? — Мне дочка помогала, теперь она от меня отделилась, говорит: «Иди и работай сама». А я не могу работать. — Может, уборщицей? — Я пробовала, не получается у меня. У меня начинается паническое состояние. Я пыталась устроиться на работу, но что-то там забыла и меня уволили.

ВОПРОСЫ ПАЦИЕНТКЕ

• Какое-нибудь хорошее известие могло вывести из депрессии? — Могло.

• У Вас менструации не путаются? — Нет. — У Вас предменструальный синдром был в юности. Он оставался всю жизнь? — Да. За три дня. — Эти приступы похожи один на другой? — Они спонтанны. — Они как штампованные? — Они не совсем похожи. Спонтанно как-то. Идешь, например, и вдруг начинает сердце биться, слабость какая-то. — С чего начинается приступ? — Ни с того ни с сего. Вроде бы я была спокойна. — Какие проявления? — Тахикардия сильная начинается, трясет всю, ладони мокрые, слабость, начинается паника, метание, воздуха не хватает. — Вы рассказывали про мочеиспускание. — И тут же в туалет бегу. — Приступы похожи друг на друга как две капли воды? — Может быть, они и не похожи. Но у меня возникает потом трудность с ходьбой, выходом на улицу. Я фиксирую это состояние. Мне кажется, что я выйду на улицу и мне плохо будет, и никто не поможет. — Вы говорили, что приступ зависит от приезда «скорой помощи»? — Да. Как только я позвонила, то уже спокойна. — А бывает, что приступ начинается с трясучки, а потом уже сердце колотится? — Да, трясти начинает, руки дрожат. — Как Вы думаете, что могло бы Вам помочь, какое лечение? — Если бы у меня хватало финансов, чтобы это лечение принимать, — то, что мне сейчас назначили, — мне это лечение хорошо подошло. Когда я пришла, у меня такая сильная депрессия была, я все забывала, как рассеянная была. А на лекарстве, которое мне сейчас дают, я вышла из этой ситуации. Я боюсь, что, когда меня выпишут, если я не буду пить лекарства, то у меня то же самое начнется. — Что Вы будете делать дома, когда будет группа инвалидности? — У меня дома хватает дел. — А самые интересные какие? — С внучкой заниматься. — Вы читаете ей? — Да, читаю. — Каких писателей любите? — Пушкина люблю, Булгакова. Ребенку читаю сказки. — То, что пишет Булгаков, чем отличается от того, что пишет Пушкин? — Пушкин пишет легко и, потом, он пишет стихи. Булгаков пишет не для средних умов. — Вам это понятно? — Понятно. — А что пишет Булгаков? — То, что хочет показать в своем действии, очень замысловато, даже не знаю, как объяснить. — Вам это интересно? — Интересно. Я и кино смотрела. — Какое? — «Мастер и Маргарита». — В чем смысл этого романа? — В черной кошке, там был кот Бегемот.

• Вы говорили, что приступы возникают, когда Вы в одиночестве, Вы боитесь, что Вам никто не поможет. А бывает, что они возникают, когда дома есть Ваши родные, или на работе? — Бывает, редко только. А когда я одна, очень часто.

• Сколько раз в течение дня возникают приступы? — Два раза. — Больше двух не может быть? — Нет.

• В последний год они участились? — Нет, я себя научилась правильно держать. — Когда у Вас депрессивное состояние, Вы всегда идете в больницу или пытаетесь справиться сама? — Я вначале сама пытаюсь справиться, если не получается, то иду в диспансер. — Как Вы пытаетесь справиться? — Те годы я не понимала, что болею, а в этом году, когда я ложилась в больницу, мне сказала дочь: «Мама, ты еще такая молодая, иди и подлечись». Я с ней согласилась. Когда я легла в эту больницу, и когда меня вылечили, то сейчас я стала понимать, что действительно была больна. — Всегда больница Вам помогает? — Да, я после этого могла долго не лежать в больнице. — После лечения настроение оставалось пониженным? — Это зависело от того, как у меня дома дела. — Если дома налаживались дела, депрессия могла пройти? — Да.

• Вас оперировали по поводу щитовидной железы. Это сказалось на Вашем состоянии, настроении? — Я считаю, что нет. Потому что те люди, которые со мной лежали, были психически здоровые, а я уже была психически больная. Им сделали операцию, они ходили веселые, жизнерадостные, а я была подавленная. — Сколько лет Вам было? — Тридцать три года.

Ведущий. — Вы давно обследовались у эндокринолога? — Недавно. — Что говорят? — Гормоны нормально вырабатывает щитовидная железа. — Какие у Вас к нам вопросы? — Я болею давно, мне нужна группа инвалидности. Мне на таблетки не хватает. — А сколько Вы будете получать по группе? — Я даже не знаю сколько, хотя бы на таблетки хватило. — Хорошо, спасибо.

ОБСУЖДЕНИЕ

Врач-докладчик. Очень сложная больная. Она дает противоречивые сведения. Я четырежды собирала анамнез и четырежды его переписывала: она давала один ответ, потом другой, потом опять противоположный. Сейчас она отвечает на вопросы немножко по-другому. Больная росла тревожно-мнительным ребенком. Отмечалась стеснительность, застенчивость. В подростковом возрасте дисморфофобические явления: все обращают на нее внимание, «выгляжу хуже других»; был выражен предменструальный синдром, раздражительность, плаксивость, головные боли. На этом фоне с десяти лет периоды подъемов и спадов настроения, с которыми справлялась сама. Отмечались выраженные депрессивные состояния после родов с вялостью, безразличием и апатией. До 1979 г. больная сама справлялась с состояниями обострения и впервые была стационирована в психиатрическую больницу в депрессивном состоянии в 1979 г. В последующем неоднократно отмечались депрессивные и гипоманиакальные фазы. При преобладающем континуальном течении отмечались периоды ровного настроения, когда она была социально адаптирована, налаживались отношения с родственниками, больная работала и справлялась со своими обязанностями. Периоды обострений носили сезонный характер. По всем историям болезни периоды обострений отмечались в ноябре — начале декабря, в мае — начале июня. Все это позволяет думать, что это биполярное аффективное расстройство у органически неполноценной личности.

Ведущий. — А куда же деть паническое расстройство? — Об этом нам не было известно.

Ведущий. — Как считаете, доктора, дадут ей группу?

— Не дадут!

А. В. Павличенко. Больная пограничная. Поэтому ее диагноз больше зависит от школы врача. В преморбиде есть элементы истероидности с патологическим фантазированием и тревожностью. Вообще преморбид личности мозаичный. С раннего детства обращают внимание черты органической недостаточности мозга сложного генеза. Возможны и элементы эндокринопатии, что в дальнейшем проявилось в виде предменструально-дисфорического расстройства. Наблюдаются также черты интеллектуально-мнестической недостаточности. Она сама относит начало своего заболевания к 27 годам, когда первый раз возникают приступы, которые в современной классификации названы паническими атаками. Причем они весьма классичны. Больная описывает характерную динамику того, как они возникли тогда и с последующим присоединением агорафобии. После этого развиваются депрессивные состояния. Назвать эти депрессии эндогенными, пожалуй, было бы слишком. Я ее спросил: «Могло ли какое-то хорошее известие вывести Вас из депрессии?». Она ответила, что могло. В этих депрессиях нет отчетливой фазности, нет ангедонических моментов. В отличие от эндогенной депрессии она не обвиняет себя, а обвиняет окружающих в причинах своего состояния. Вся эта депрессивная симптоматика невротического уровня. Гипоманиакальные состояния, как мне показалось, реактивно обусловлены. Как писали некоторые авторы — реактивные летучие мании. Они и длились недолго, от нескольких дней до 2 недель. В последние годы невротическая депрессия представлена больше раздражительностью, плаксивостью, обвинением окружающих. Ведущими становятся пароксизмы — диэнцефальный криз или панические атаки. Идет истерическое развитие личности. В нем помимо пароксизмов участвуют ситуационные моменты: неблагоприятные отношения с семьей мужа, с дочерью, неустроенность на работе. На сегодняшний момент истеро-депрессивные расстройства становятся ведущими. А сейчас яркая тенденция к получению группы инвалидности. Она об этом говорит, аггравирует в психологическом исследовании. При втором психологическом исследовании эти тенденции проявились более ярко, чем при первом, где она выглядела как «органик». Сейчас «органика» в статусе не проявляется: она долго с нами беседовала, довольно уверенно держится, мало астенизируется. Если говорить о диагнозе, то это истеро-невротическое развитие личности на фоне органической недостаточности головного мозга сложного генеза.

Ведущий. — Что же Вы аффективным расстройствам совсем не придаете значения? — Аффективные расстройства были неким этапом. Даже в развитии личности депрессивные расстройства всегда есть. — Вы эндогенный радикал отрицаете? — Отрицаю. По моим представлениям, никто ей инвалидность не даст. Лечить нужно, конечно, антидепрессантами. — Развитие личности, эндогенного радикала нет, а лечение антидепрессантами? — В депрессивных расстройствах нет ведущего эндогенного радикала. Дозы антидепрессантов очень незначительные — 25–50 мг.

И. С. Павлов. В преморбиде — астенический тип личности, тревожно-мнительная. Циклотимия дифференцируется от маниакально-депрессивного психоза тем, что человек с циклотимией может стряхнуть с себя депрессивное состояние. У нее классический маниакально-депрессивный психоз. Она в первую очередь жалуется, что она не такая, что у нее подавленное настроение. То, что она переносит свое настроение на окружающих, это типично. При семейной психотерапии обнаруживается, что муж всегда виноват в депрессии больной. Нельзя отбрасывать и «органику», то, что раньше называлось диэнцефальным синдромом. Сейчас панические атаки усугубляют патологию. Здесь психотерапия и гипнотерапия могут дать хорошие результаты. Я не знаю, почему невропатологи забыли при панических атаках пироксан и бутироксан. Это замечательный α-блокатор, который снимает эти атаки. В дозах 30 мг/сут. по 2 таблетки 3 раза в день. — Вы считаете, что она трудоспособна? — Ей нужно выживать. Она в этой сложной семейной ситуации пытается выжить, это борьба за жизнь. Она хочет существовать, она хочет быть человеком.

На данный момент у больной в статусе прежде всего «органика» и диэнцефальные кризы. Безусловно, необходима психотерапия. Когда это будет сделано, когда больная стабилизируется, тогда можно будет говорить, нужна ли ей группа. Если больную удастся стабилизировать, она может быть адаптирована к трудовой деятельности, не требующей высокого интеллектуального напряжения. Группа инвалидности приведет к усугублению данной ситуации и госпитализму.

М. Е. Бурно. Таких больных довольно много. И даже за последние несколько лет на наших клинических разборах прошло несколько таких больных, лишь немного отличающихся друг от друга. Это все случаи, классически описанные Консторумом, Окуневой и Барзак. Они это называли «ипохондрическая шизофрения». Такие пациенты часто попадают к невропатологам, их лечат от «органики», но в конце концов они попадают к психиатру. Отмечали уже давно такие особенности этих больных, о которых и здесь было сказано. Да, похожи они на органиков. В ту пору некоторые врачи предлагали называть это заболевание «диэнцефалезом», подчеркивая, что здесь шизофренический процесс в основном разворачивается в диэнцефальной области. Этим объясняется их сравнительная умственная сохранность, они не похожи на сумасшедших, не похожи на многих тяжелых больных шизофренией. Диэнцефалез лежит в основе всех этих бурных вегетативных расстройств. Школа Снежневского обозначала это как малопрогредиентную шизофрению с неврозоподобными и психопатоподобными расстройствами. Там, где даются варианты малопрогредиентной неврозоподобной шизофрении, этот вариант значится как малопрогредиентная шизофрения с ипохондрическими расстройствами. Имеется в виду небредовое ипохондрическое состояние. Еще Консторум, Окунева и Барзак обращали внимание на известную душевную грубоватость-примитивность, некоторую органическую неполноценность этих пациентов. Это очень важно при всем том, что это шизофрения, при всем том, что, по-моему, тут нет ни психопатологических, ни других органических расстройств. Никакой астении здесь не обнаружилось. Самое главное — рассмотреть, прежде всего, эти пароксизмы. Когда мы говорим о приступе, это что-то большое, часто остропсихотическое, а пароксизм может быть невротического, неврозоподобного регистра. Но само слово «пароксизм», как подчеркивается в классической клинической психиатрии, — это расстройство, которое возникает как бы само из себя, «включилось и выключилось». Эти пароксизмы у нее похожи на пароксизмы многих других таких же пациентов. Сердце колотится. Причем многие пациенты говорят, что сердце колотится так сильно, так катастрофически, что это совершенно незнакомое им гулкое сердцебиение. Это острая тревога, дрожание, мочеиспускания, нехватка воздуха. Эти пароксизмы очень часто соединяются с агорафобическими расстройствами: со страхом, что «со мной случится что-то ужасное, если я выйду на улицу и не на кого там будет в случае чего опереться». Консторум, Окунева и Барзак говорили здесь о катастрофальном страхе у этих больных во время приступа. Позднее уже стали говорить о панических атаках. Этот катастрофальный страх, этот ужас, что случилось что-то непоправимое, может быть, даже мировая катастрофа, и я как-то в ней участвую. Эти пароксизмы отличаются и своей жутью от пароксизмов органического происхождения, то есть диэнцефальных пароксизмов. Последние, как правило, штампованы, клишеобразны, что отвечает топике органического поражения. Они начинаются с определенных симптомов, продолжаются определенными симптомами и определенно заканчиваются, и их никакая «скорая помощь» не остановит. Эти органические диэнцефальные пароксизмы не провоцируются так живо какими-то внешними событиями. У нее же эти пароксизмы живут в ткани депрессивного расстройства. Она подчеркивает, что они возникают в депрессивную полосу, а когда у нее подъем, то их вроде бы и нет вовсе. Этими аффективными колебаниями картина еще более усложняется. Я еще хотел сказать о статусе. Екатерина Евгеньевна хорошо рассказала про пациентку, но, может быть, не заострила внимание на пароксизмах, о которых пациентка рассказывает прежде всего. Екатерина Евгеньевна сказала, что больная то одно рассказывает, то другое, то третье. Почему так происходит? Я думаю, что она шизофренически все-таки немного расплывчата мышлением и плохо схватывает смысл вопроса. И отвечает очень часто «не туда». Да, она сравнительно сохранна, и все-таки мышление расплывчатое. Вот она сидит перед нами, по-своему беспомощная, гипомимичная, напряженная, и в тоже время вяловатая, как это бывает только при схизисной аффективности, моторике, с глубоко сидящими глазами, похожая на печально-отрешенную ворону. Типичная давняя больная вялотекущей шизофренией. Как ей помогать? Без лекарств, конечно, не обойтись. Из лекарств неплохо помогают тут этаперазин, френолон. Конечно, инъекции реланиума (2–4 мл) эти пароксизмы неплохо снимают. Таких пациентов нельзя заваливать большими дозами лекарств, тут нужно давать лекарства по обстоятельствам, «дискретно», как говорит Александр Юрьевич. Иногда давать, увеличивать дозу, потом уменьшать дозу, вводить новые лекарства, вести без лекарств и радоваться, что идет дело без лекарств. Что поможет этому дискретному лечению лекарствами? Конечно, достаточно квалифицированная психотерапия. С такой пациенткой нужно вести подробные рациональные, активирующие беседы. Пусть рациональные беседы упрощенные, отвечающие ее примитивной психике, которую мы тут обнаружили. В этих беседах должно ясно активирующе звучать то, что ничего страшного нет, что это такой тяжелый невроз, но умереть от этого нельзя. Кроме того, здесь, конечно, хороши гипнотические сеансы вместе с рациональной и активирующей терапией, которые многие из таких больных очень любят. Речь идет не столько о гипнотическом внушении, сколько о пребывании в гипнотическом состоянии. Если таких больных лечить пребыванием в гипнотическом сне, они получают от него облегчение и потом часами чувствуют себя легче. О диагнозе. Думаю, что больная должна получить группу инвалидности. Малопрогредиентная шизофрения не исключает этого. Мы помним, как Смулевич, обобщая громадный материал по малопрогредиентной шизофрении, писал, что, несмотря на сравнительно небольшую, невротического регистра, выраженность симптоматики, они составляют когорту резистентных к лекарствам пациентов. И эта когорта инвалидизируется, то есть получает группу инвалидности. Почему она не может работать? Потому, что в работе ее состояние усугубляется. Ей подойдет только такая работа, которая будет ее лечить. А такую работу слишком трудно предложить. Хотя стремиться к этому следует. И может быть, через терапию творческим самовыражением. Какой поставить диагноз? Конечно, это шизотипическое расстройство, то, что сейчас в МКБ-10 соответствует малопрогредиентной, вялотекущей шизофрении. Спасибо.

Ведущий. К сожалению, несмотря на большое число присутствующих на наших семинарах и оживленные обсуждения между собой, выступающих в дискуссии маловато. У нас прямо-таки сформировались штатные дискутанты. Надо, чтобы больше выступали молодые врачи. Психиатрия — «вербальная» дисциплина. Как любил говорить профессор Г. Я. Авруцкий, повторяя слова своего учителя М. Я. Серейского, психиатрия — наука точная. Произнося вслух свои суждения о статусе и течении болезни, мы вынуждены уходить от расплывчатости и конкретизировать, квалифицировать патологию, что в конечном счете повышает наш профессиональный уровень. Мы часто говорим, что наши клинические оценки зависят от разных школ, которые мы прошли. Но поэтому мы здесь и собираемся, поэтому и стараемся опираться на феноменологический принцип, сближая свои взгляды на оценку статуса и этиологии.

Статус больной можно определить как становление ремиссии. Какие его особенности? Некоторые видят эмоциональную монотонность. Однако она довольно живо беседует, быстро отвечает на вопросы, легко их понимает, не стесняется. Может быть, она несколько примитивна. Читает Булгакова с удовольствием, но как человек недалекий, которого вызывают на обсуждение романа, пытается сказать умно, а получается глуповато: смысл произведения «Мастер и Маргарита» — в черной кошке. Критика к болезни. Она все время говорит: «Я больна, я психически больная». Вы скажете: это установочное, она хочет получить инвалидность. Но ведь она действительно чувствует себя несостоятельной, она хочет лечиться и говорит, что деньги по инвалидности нужны ей на лекарства. Она много лет больна, много раз поступала в больницу, но просьба дать ей группу звучит впервые. Поэтому рассматривать в целом статус как установочный нет оснований.

Почему-то мало обсуждался ее статус при поступлении. Если это не эндогенная соматизированная ипохондрическая депрессия, то что же это? Отсутствие идей самообвинения и фиксированность на плохих реальных отношениях с родными не исключает ее. Конечно, депрессивный синдром не гармоничен, но ведь имеется и выраженная «органическая почва» по С. Г. Жислину. Да и ремиссия наступила после активного лечения антидепрессантами. А об ангедонии мы ее просто забыли спросить. Ни в одном психологическом обследовании не обнаружено специфических расстройств мышления. На первое место там выдвигается «органика» и примитивность, но не вычурность. Мне кажется, что психологическое обследование существенно повлияло на мнение многих присутствующих. В первом обследовании наряду с преобладанием «органики» выявились отчетливые тревожно-депрессивные расстройства. Во втором, когда она уже вышла из депрессии — выдвинулась «органика» и рентная установка. Но ведь она этого и не скрывает, она ищет социальной защиты, потому что не верит в свою работоспособность. Некоторая аггравация своей несостоятельности возможна, но ведь она существует и объективно. Я не усматриваю в ее ответах противоречий, стремления выудить у нас сочувствие. Она не всегда поддакивала мне, были и отрицательные ответы. Описание кризов достаточно точны, придумать их клинику очень трудно. Характерная деталь, подчеркивающая объективность описания: настоящие развернутые панические атаки стали редки, они со временем редуцировались. Зато участились неразвернутые, абортивные кризы, как бы отдельные их «детали»: сердцебиения, слабость, воздуха не хватает и пр.

Теперь о течении болезни. Обратимся к анамнезу. По характеру она похожа на бабушку, которой, как будто, ставили диагноз шизофрении. Два брата стеснительные, малообщительные. То есть, можно говорить о конституциональной предрасположенности к шизоидности, повышенной ранимости, эмоционально-вегетативной разбалансированности. С 9 до 16 лет после психической травмы отмечался отчетливый невроз с неадекватным поведением, расстройством настроения, усилением психастенических черт. Эмоциональная неустойчивость подогревалась, акцентировалась тяжелыми жизненными ситуациями: ранним сиротством, сложными отношениями с родственниками. Уже в те годы красной нитью проходили повышенная утомляемость, плохие память и сон, затруднения в учебе и работе. Таким образом, весь период закладки фундамента ее личности проходил тяжело, надрывно. В таких случаях всегда трудно отделить преморбидный период от начала заболевания. Тем не менее, можно считать дебютом гипертимный период в 20 лет, совпавший со свадьбой. С этого момента на протяжении всей ее жизни прослеживаются аффективные фазы. Можно отметить следующие их особенности. С одной стороны, типичный механизм их возникновения и развития: сезонность, суточные колебания, спонтанность появления, характерность аффективной триады, инверсивность фаз, большая глубина депрессии с болезненной психической анестезией, депрессивной деперсонализацией, сензитивными идеями отношения. С другой стороны, в механизме развития депрессивных состояний отчетливо звучит психогения — реакция на плохое отношение к ней, трудности на работе и пр. Кроме того, очень скоро обнаружилась тенденция к затягиванию фаз. К несчастью для нее, гипомании были хотя и продолжительны, но редки, а депрессии приобрели характер хронических с обилием вегетативно-сосудистых расстройств. По существу данный случай можно во многом рассматривать как жизнь в депрессии с характерным развитием личности: эгоцентризмом (вплоть до псевдодефицитарности), ипохондрией, раздражительностью, обидчивостью, плохой адаптацией, позицией вечно оправдывающегося, обороняющегося от претензий к себе человека. Принципиальным поворотом в ее болезни является присоединение диэнцефального синдрома (панической атаки). Как известно, это расстройство представляет собой большую собирательную группу и различается по клинике и по нозологии. Мы встречаем его при неврозах, реактивных состояниях, при эндогенных болезнях и при заболевании надпочечников. Поэтому нередко их обозначают термином «диэнцефалез». При хронификации эти состояния всегда выходят на первый план, спаиваются с личностью, деформируют ее, часто полностью инвалидизируют больных. Мы не первый раз обсуждаем эти расстройства на наших семинарах, они всегда вызывают диагностические споры. Раньше подчеркивалась функциональность этих нарушений, однако катамнез отчетливо показывает нарастание психоорганического синдрома. Это лишний раз подчеркивает, что многие функциональные расстройства имеют вполне конкретную структурную локализацию и со временем трансформируются в «органику». У нашей больной возник весьма неприятный симбиоз затяжных депрессивных состояний и панических атак. Как и обычно, кризовые состояния чаще возникали на фоне депрессии и гораздо реже на фоне гипомании. Конечно, большое значение как для возникновения, так и для обратного развития приступа имеют рефлекторные моменты: стоило вызвать «скорую», и приступ редуцировался. Поэтому-то в стационаре за 13 госпитализаций эти приступы ни разу не наблюдались. Теперь о дифференциальном диагнозе. У нас получилось 3 диагноза: «Биполярное аффективное расстройство на органическом фоне», «Истеро-невротическое развитие органически неполноценной личности с установочным поведением» и «Недифференцированная малопрогредиентная шизофрения (шизотипическое расстройство)». Большинство врачей не склонно признавать ее нетрудоспособной, считая, что это повредит ее социальной адаптации. Невротическое развитие на церебрально органическом фоне, конечно, присутствует, безусловно имеются и истерические реакции (по анамнезу), однако это именно реакции, а не состояние, определяющее всю ее жизнь. Кроме того, имеются отчетливые аффективные фазы, которые служат почвой для развития личности, о которых я говорил ранее. Психоорганический синдром ярко звучит в анамнезе и при психологическом тестировании, то есть в условиях психической нагрузки, когда он особенно проявляется. Диагноз вялотекущей шизофрении заслуживает большего внимания. Во-первых, имеется наследственный эндогенный радикал, в том числе и в виде особой конституции. Во-вторых, налицо эндогенные аффективные расстройства. Диффузный, ярко выраженный диэнцефалез действительно наблюдается при шизофрении. Однако он обычно выступает в виде дебюта, чаще у молодых больных. С годами он сглаживается, уступая место типичным процессуальным расстройствам, например кататоническим, или служит основой ипохондрического бреда. Отчетливое начало заболевания у нашей больной проявилось сдвоенной аффективной фазой, а кризовые состояния появились через несколько лет. Ей сейчас 50, значит, больна она около 30 лет, 13 раз стационировалась только в эту психиатрическую больницу. При шизофреническом процессе мы должны бы были увидеть специфические расстройства: эмоциональную холодность, парадоксальность, неадекватность, характерные расстройства мышления, тенденцию к бредовой трактовке ипохондрических расстройств. Ничего этого нет ни в статусе, ни в патопсихологическом обследовании. Таким образом, я больше склоняюсь к мнению отделения. Диагноз комплексный. Это — маниакально-депрессивный психоз с преобладанием затяжных депрессивных фаз у психастенической личности. Диэнцефальный синдром (панические атаки), возникший на фоне преморбидной эмоционально-вегетативной разбалансированности и трансформировавшийся в психоорганический синдром. Развитие личности носит сочетанный, недифференцированный характер. Я думаю, что больная проблемная. Таких больных, как сказал профессор Бурно, очень много, им трудно оказать необходимую комплексную помощь, в результате они всем надоедают и оказываются социально заброшенными. За 13 лет госпитализаций, длительного лечения в ПНД больная впервые настойчиво просит об инвалидности. Мне кажется, что ее просьба вполне обоснована. Ведь реально в современных условиях ей практически невозможно создать комплексную лечебно-трудовую реабилитацию. Больная нуждается в постоянной дифференцированной психофармакотерапии. При такой давности вегетативных кризов и невротического развития, когда трудно даже выходить из дома, психотерапия должна проводиться практически постоянно. Она пытается сама работать над собой, применяет различные психотерапевтические приемы, включая даже функциональные тренировки (поездки в метро). Однако все это нуждается в специальном психотерапевтическом руководстве. Социальная неустроенность (невозможность даже покупать лекарства), жесткие требования на возможной будущей работе без учета ее болезни быстро приведут к обострению и декомпенсации.

Часть II. ШИЗОФРЕНИЯ

1. Случай параноидной шизофрении

Семинар ведет А. Ю. Магалиф

Врач-докладчик О. В. Ивашкевич

Разбор данного случая, как и многих других, представленных на семинарах, проводится без основательной, «академической» клинической подготовки, так сказать «по статусу». Такое сознательное нарушение традиций, безусловно обедняя диагностические возможности, тем не менее, придает семинару определенную раскованность в обсуждении, повышает значение феноменологического подхода при оценке состояния больного.

Вашему вниманию представляется больная Б., 1958 года рождения. В нашу больницу поступила впервые по путевке диспансера 3 дня назад.

Анамнез. Психические заболевания у родственников отрицает. Родилась младшей из троих детей в простой семье в сельской местности. Отец был сбит машиной и погиб, когда нашей больной было 10 лет. Известно, что он злоупотреблял спиртным. Мать семидесяти лет, жива, проживает сейчас в Москве, но отдельно от больной. Пациентка росла и развивалась нормально. В школе с 7 лет. Училась средне, классы не дублировала. Особых увлечений не было, читала мало, любила проводить время с подругами. Закончив восемь классов, училась в ПТУ и, получив специальность швеи, работала на фабрике, где шила рабочую одежду. В 18 лет вышла замуж по любви за человека на 4 года старше себя. От брака два сына: 23 года и 18 лет. С мужем отношения хорошие. В 1982 г. перенесла операцию по поводу кисты яичников, были удалены оба яичника. После этой операции замечала, что стала быстро уставать, были перепады настроения, но не длительные, отмечались раздражительность, плаксивость, обидчивость, ранимость. Последние 5 лет работает на фабрике, куда ее устроил муж. Полтора года назад познакомилась там с человеком, который моложе ее на 13 лет, и вступила с ним в интимные отношения. Сделала это без любви, просто потому, что все сотрудницы имели любовников, и она не хотела отличаться от других. Планов создать с ним семью не было. Через некоторое время на работе заметила, что над ней стали подсмеиваться, обсуждать ее связь с этим человеком, а с мая 2000 г. вредить ей: раскроенные детали одежды сотрудницы старались переложить так, чтобы она их сшила неправильно, а начальство заметило, что она не справляется с работой, и уволило ее. Примерно с июля 2000 г. стала думать, что муж догадывается об этой связи, так как сотрудницы ему рассказали. По этому поводу дома были ссоры. В августе, скорее всего по настоянию мужа, больная ушла с работы и ее связь с молодым человеком закончилась. С августа не работает. Примерно в октябре больная вместе со своей родственницей посещала экстрасенса, чтобы отучиться курить. После 2-го или 3-го сеанса муж отметил странности в ее поведении: стала спрашивать его, можно ли ей пойти вымыться, под любым предлогом отказывалась выходить на улицу. Считала, что сотрудницы преследовали ее не только на работе, но следили за ней и на улице. А с ноября 2000 г. ей стало казаться, что в квартире соседнего дома установлена кинокамера, которая следит за ней, снимает абсолютно все, что она делает в квартире. По определенному звуку она узнавала, что кинокамера включена. Из-за этого позволяла себе мыться только в купальном костюме или при выключенном свете в ванной комнате. В туалет ходила только тогда, когда звука включенной кинокамеры не слышала. Считала, что сюжеты фильмов, показываемых по телевизору, взяты из ее жизни в наказание за то, что она изменила мужу. Одновременно с этим испытывала воздействие электрическим током на мозг. Это приводило к путанице мыслей, ощущению, что кто-то заставляет ее повторять одни и те же слова. Голоса с телеэкрана, а также при включенном радиоприемнике комментировали все, что она делает, например, приказывали ей выйти из комнаты и сидеть на кухне. В одной из таких телевизионных передач она услышала голоса в свой адрес, которые обвиняли ее в гибели подводной лодки «Курск». Последние 2 недели ей было особенно тяжело от ощущения, что «мозги кто-то крутил». Возникала путаница, от которой «разрывалась» голова. Она не знала, кто это делает и для чего, пыталась узнать это у мужа, у детей, спрашивая, не они ли в этом повинны. Были догадки, что, может быть, это проделывает над ней ее любовник. Не найдя ответа на эти вопросы, согласилась с родственниками, что нужно обратиться к врачу.

При поступлении больная была подозрительна, многозначительно улыбалась, подолгу обдумывала ответы на вопросы, отвечала односложно, косясь в сторону: «Вам и так про меня все известно, потому что все знали, куда и зачем я иду». В отделении замкнута, ни с кем не общается, отказывается от еды, даже от той, которую приносит муж. Тем не менее, сказала, что сегодня лучше спала и почувствовала «облегчение в голове», что если ей помогут, то она будет лечиться.

Сегодня больную посмотрел психолог, и ей сделали электроэнцефалограмму. На ЭЭГ кроме диффузных изменений ничего нет.

Мнение патопсихолога. От экспериментального исследования больная не уклоняется, но и не проявляет к нему интереса. Она не проявила интереса и к его результатам, заметив лишь, что в целом у психолога ей понравилось, главным образом потому, что отвлекало от ненужных мыслей. На протяжении обследования испытуемая была крайне непродуктивна, работала медленно.

По объективным данным: внимание плохо концентрируется, быстро истощается, сужен объем внимания. Мнестические показатели низкие. Мышление ригидно, непродуктивно, однако в структурном отношении сохранно. (Это интересно в смысле давности процесса). Основной этап классификации предметов испытуемая проделывает уверенно, с опорой только на существенные признаки, без каких-либо соскальзываний. Заключительный этап классификации, предполагающий обобщение более высокого порядка, для испытуемой объективно сложен. Ее уровень обобщений преморбидно невысок. Нарушения мышления проявляются в пиктограмме. Мы знаем, что пиктограмма «ловит» первичные нарушения мышления в виде субъективных, неадекватных ассоциаций, например, на слово «печаль» рисует почему-то щипцы для завивки. Прошу ее объяснить. Она говорит: «Я не могу привести себя сейчас в приличный вид и это печально»; на слово «развитие» — долго думает и рисует часы. Элементы расплывчатости, а также выраженный субъективизм мышления можно видеть при неточной интерпретации пословиц. Например, «шило в мешке не утаишь» она объясняет: «Кто-то подслушивает, когда человек разговаривает». При исследовании личности выявляется резкое сужение социальных контактов, замкнутость, заторможенность, стойкие депрессивные тенденции, а также паранойяльность и некритичность. Преморбидно испытуемая являлась, по-видимому, малодифференцированной личностью. Тест Люшера подчеркивает пессимистический настрой, стремление освободиться от напряженности, тенденцию ухода от жизни в мир фантазий, тенденцию к ограничению круга контактов для отстаивания своей собственной позиции. Она как бы ригидно пытается сохранять свою позицию, но при этом «обрубает» все возможные контакты, потому что не может это выдержать; демонстрирует превалирование субъективного над рациональным, а также тревожную неуверенность, бездеятельность, трудности в принятии решения. Таким образом, при относительной структурной сохранности мышления выявляется субъективизм, настороженность, неадекватные ассоциации, элементы расплывчатости, а также ригидность и выраженная непродуктивность мышления. Отмечается стойкий минорный фон настроения у малодифференцированной личности, ощущающей свою измененность, ограничивающей свои контакты, ушедшей в мир иллюзий, со снижением критики к происходящему.

БЕСЕДА С БОЛЬНОЙ

— Добрый день. Проходите, пожалуйста. Почему Вы такая настороженная? Непривычная обстановка? — Конечно, непривычная. — Вы знаете, где Вы находитесь? — В зале. — А что это за учреждение? — Психоневрологическая больница. — А кто эти люди? — Журналисты. — Нет, здесь расширенный консилиум. Вы поступили недавно, мы должны определить Вам диагноз, назначить лечение. Вы согласны с этим? — Да. — Сколько времени Вы здесь? — Три дня. — Вы приехали из дома? — Да. — А зачем Вам надо было в больницу ехать? — Мне плохо было дома. — Расскажите подробнее, что такое «плохо»? — Перед глазами все мерцало. — Что еще? — В мозгах все крутилось, чуть не разорвалась голова. По телевизору показывали. — Кого показывали? — Все, что дома происходит. — Например, что? Как Вы обед варите? — Все показывали. — Про Вашу жизнь показывали? — Да, про жизнь показывали. — Начиная с детства? — Нет. То, что было три месяца назад. — Они прямо так и говорили, обращаясь к Вам, или все с подтекстом? — С подтекстом. — Намеками или прямо? — Намеками. — Называли Вас по имени? — Еще чего не хватало. — Не называли. А почему Вы думали, что это про Вас? — Потому что про меня. — Почему Вы так решили? — Потому что все, что я ни сделаю, то же самое повторяется. — Например, Вы умываетесь, и там тоже сразу начинают умываться? — Нет, такого не было. Когда я ложусь, мне не дают спать. Говорят: «Вставай, подъем». А что я на кухне должна сидеть? Мужики смотрят телевизор, а я на кухне должна сидеть? — Это несправедливо, конечно. А про мужиков что-нибудь говорили? — Нет. — Про них ничего? Их как бы и нет? — Да. — Все только про Вас? — В общем, да. — Скажите, пожалуйста, голоса, которые к Вам обращались, исходили из телевизора или откуда-нибудь еще? — Из телевизора. — А если Вы выключали телевизор, голоса прекращались? — Если я выключала телевизор, то накручивалось на мозги все. — Все равно голоса были в голове? — Да. — Мужские или женские? — Всякие. — Наперебой говорили? — Нет, не наперебой. — К Вам обращались или они между собой Вас обсуждали, комментировали все Ваши действия: «Вот встала, вот пошла?» — Все показывали. Это же очень тяжело, того гляди, голова треснет. — А когда Вы выключали телевизор, продолжались голоса в голове? — Нет. — Они прекращались сразу, как только выключали телевизор? — Да. — А как только включали телевизор, они тут же появлялись? — Да. — Они Вам приказывали что-нибудь сделать? — В общем-то, да. — Может быть, что-то плохое? — Даже радио включаешь — и там голоса. — А действия, которые происходили на экране, например, кто-то с кем-то разговаривал, были как будто про Вас? — Да. — Из Вашей жизни? С намеком на что-нибудь плохое? — Да. — Кем же Вас называли? — Не знаю. — Ну, все-таки? — Я не буду об этом говорить. — А как люди вели себя на улице в отношении Вас? — Нормально. — Они обращали на Вас внимание? — Кто меня знал, тот обращал на меня внимание на улице. — Просто здоровались? — Нет, возле дома все про это знали. — А по каким признакам Вы замечали, что они это знали? — Что они, дураки что ли, не понимают, что по телевизору все это крутят? — И у них по телевизору про Вас говорили? — Да. Например, поехали в гости, посмотрели телевизор, уезжаем, и ребята хи-хи, ха-ха, уже знают, в чем дело. — Ваше имя не называли? — Нет. — Намеки только были? — Да. Это чувствуется, когда за тобой следят, когда за тобой ходят. — Вы сказали «следят». Вы видели каких-то конкретных людей, которые за Вами ходят? — В общем-то, приблизительно, да. — Вы знали их? — Нет. — Первый раз их видели? — Я их не первый раз видела. — Но ведь народу на улице много, по каким признакам Вы знали, что вот этот человек за Вами следит? — Куда я пойду, и он за мной, и там другие подключены были. — Передавали друг другу? — Да. — В поведении людей, которые следили за Вами, была угроза? — Нет. — Просто следили и все? С какой целью? — Не знаю. — Вы еще говорили, что установили камеру где-то в соседнем доме и следили за Вами. — Да. — Потом Вы чувствовали действие каких-то лучей? — Да. — На кожу, на тело действовало? — Нет, не на кожу, а на психику. — На сердце действовали? — Нет. — Что в этот момент Вы чувствовали? — Неприятно было. — Откуда Вы знали, что это действуют лучи? — Мозги трещали. — Ощущение, что голова распиралась? — Да. — Это действие лучей или телевизора тоже? Вы это как-то различали? — Это, скорее всего, действие лучей. — Вы как-нибудь защищались от всего этого? — Из дома уходила куда-нибудь. — И там не давали покоя? — И там не давали покоя. — А было такое место, где Вы могли спрятаться от этого? — Нет, не было. — Сколько времени все это продолжалось? — Два месяца. — Как Вы думаете, что же это все-таки такое, кто это делал? Ведь надо было подключить телевидение, многих людей? — Не знаю. Я не знаю, зачем это надо. — У Вас было предположение, почему именно Вас преследовали? — Мне никто ничего не говорил. — Какие у Вас все-таки предположения? — Я не знаю, почему. — У Вас было предположение, что это мог устроить человек, с которым у Вас были близкие отношения? — Я не знаю. А зачем это делать? Ему это ни к чему. — Вы рассказывали, что все началось еще два года назад на работе, когда над Вами стали подсмеиваться и вредили Вам. — Да, это было. — Вы можете увязать те события, которые были два года назад, с тем, что сейчас происходило? Это делают те же самые люди? — Это разные вещи. — Два года тому назад подсмеивались, обсуждали, вредили. Вы чувствовали себя плохо тогда? — Да. — И в результате уволились? — Да. — Уволились Вы в августе? — Да. — В течение этих двух лет настроение было плохое? — Когда как. — Они не постоянно смеялись над Вами? — Последнее время они издевались даже. — А что еще делали? — Начинаешь шить, положишь рукав, а когда уйду курить, они подложат другой рукав. — Это они с особым значением делали или просто вредили? — Мне кажется, просто вредили. — Скажите, чувство тоски, подавленности Вам знакомо? — Да. — Давно? — Недавно. — Вы говорили, что Вы изменились. — Изменилась, конечно. — Плохо выглядели, похудели? — Не знаю. — А страшно было? — Было. — Когда? — Сентябрь, ноябрь. — Думали, что убьют? — Я сама была готова убить. — Кого? — Себя. — За что? — За все эти проделки. — А почему себя убивать? — А кого? — Преследователей. — Откуда я знаю, кто это делает? — А почему себя надо убивать? — Потому, что жизнь мне такая не нужна. — Вы обдумывали самоубийство? — В общем, да. — Что хотелось сделать? — Хотелось жить нормально, чтобы никто меня не трогал, и не дергали меня. — Дети тоже участвовали в этом, тоже смеялись? — Нет. — А муж? — Тоже нет. — Ваша семья не участвовала в преследовании? — Я даже не знаю, уже не знаю ничего, мне никто ничего не говорит. — По их поведению Вы не замечаете? — Вижу, они разговаривают, все нормально. — Они разговаривают без всякой издевки? — Да. — Вы сегодня спали? — Да. — Первый раз? Дома-то, наверное, не спали совсем? — Плохо спала. — Настороженно? К шорохам всяким прислушивались? — Все не могла уснуть. — А было такое ощущение, что кто-то лезет в квартиру, открывает замки? — Нет. — Значит, только с помощью телевизора и лучей проникали к Вам? — Да. Я могла до часу не спать, до двух. — Специально не спали? — Конечно, бывает такой наворот, что мозги вылезут. — Какие у Вас вопросы к нам? — Я просто хочу знать, когда это все прекратится.

ВОПРОСЫ К БОЛЬНОЙ

А. А. Глухарева. — Вы говорили, что передачи по телевизору показывают специально для Вас. — Почему только для меня? По всей России показывают. — Значит, про Вас известно всей России? — Я думаю, да. — Скажите, пожалуйста, с Вашим увольнением плохое отношение сотрудников на работе прекратилось? — Прекратилось. — Полностью? — Да. — А то, что с Вами происходило с сентября — октября, имеет отношение к тому, что происходило на работе? — Я даже не знаю. — Вы обдумывали, почему по телевидению вся Россия узнает о Вас? — Я не знаю. — Почему у сотрудников было такое плохое отношение к Вам? Они хотели, чтобы Вас уволили, хотели наказать Вас? — Мастер ко мне хорошо относилась, а рабочие… Она рабочих настраивает, что-то им напевает, и они потом срывают злость на мне. — Вы видели видеокамеру, которая из соседнего окна Вас снимала? — Да. Вот дом стоит, школа и рядом дом, и видно, откуда идет излучение, все это. — Вы видели это? — Да.

И. П. Лещинская. — Вы рассказывали, что у Вас в голове возникли неприятные ощущения. Что было вначале, эти ощущения или преследование? — Ощущения. — Значит, сначала было плохое настроение в связи с тем, что происходило на работе, потом появилась бессонница, потом появились неприятные ощущения, и потом услышали звук работающей камеры, появились мысли, что Вас снимают? — Да.

Ведущий. — Мы сделаем такую блокировку Вашей нервной системы, что ничего плохого Вам сделать не смогут и отстанут. Хорошо? — Да. — Всего доброго.

— Я забыл спросить, замечала ли она в отделении особое отношение к ней среди больных, были ли явления инсценировки, бредовой централизации?

Врач-докладчик. На второй день у нее было ощущение, что про нее все знают, в том числе и врач, поэтому врачу ничего про себя не рассказывала.

ОБСУЖДЕНИЕ

Врач-докладчик. По первому впечатлению, статус больной определяется галюцинаторно-параноидной симптоматикой. Скорее всего, это давний процесс в рамках параноидной шизофрении. Мы не увидели здесь выраженной аффективной окраски, растерянности, тревоги, страха.

Ведущий. — Какой основной синдром? — Синдром Кандинского. — Сейчас он у нее не выражен. На сегодняшний день, какой синдром: аффективно-бредовой, острый параноидный, параноидный, паранойяльный? — Параноидный. — Хорошо. Спасибо. Пожалуйста, высказывайтесь.

А. В. Павличенко. Я согласен с лечащим доктором, что в оценке статуса этой больной серьезных дифференциально-диагностических различий нет. Статус параноидный. Процесс развивается не остро, как минимум, 1,5–2 года по классическим этапам Ясперса. При увольнении с работы у нее, возможно, был период растерянности, бредового восприятия. После увольнения, особенно последние два месяца стали возникать галлюцинации, похожие на функциональные: они появлялись вместе с включением телевизора. Затем она постоянно слышала «голоса», интерпретировала звуки, например, щелчок принимала за включение камеры, которая ее снимает. Начало заболевания довольно позднее, приступ — галлюцинаторно-параноидный. Можно говорить о благоприятном прогнозе заболевания. У меня были подобные больные, и наблюдался довольно неплохой выход в течение 1,5–2 месяцев активной терапии антипсихотиками.

— А какой диагноз Вы бы ей поставили? — В рамках течения это, скорее всего, параноидная шизофрения, не приступообразная. Это не приступ, очерченного аффективного приступа не было. — Вы все-таки находите какие-то аффективно-бредовые компоненты? Если это так, то не ставится ли в связи с этим под сомнение диагноз параноидной шизофрении? — Здесь нет аффективно-бредовых компонентов.

Н. В. Правдина. Анамнестических сведений недостаточно. Когда мы их получим, тогда можно будет подправить наши гипотезы. Сложно выяснить, были ли у нее соматические симптомы. В принципе, имеется период сниженного настроения, идеи самообвинения, даже суицидальные идеи. Сейчас, может быть, действительно, у нее нет такого напряженного аффекта, но, скорее всего, это было до начала бредообразования. Можно сказать, что бредообразование шло по типу острого чувственного бреда. Личность примитивная. Трудно было выяснить, был ли у нее период деперсонализации. Нужно посмотреть в динамике, как она выйдет из этого состояния. В плане диагностики это, наверное, шубообразная шизофрения.

Ведущий. У нас уже есть два диагноза. Пожалуйста, какие еще предположения?

Психолог. Все попытки выяснить, были ли у нее какие-либо бредоподобные построения, может быть, в отношении своего здоровья, не дали результата. Сейчас нельзя реально воспринимать то, что она говорит, поскольку больная в остром состоянии. Это необъективная информация. Вы психологизируете ее слова. Она прекрасно работала до августа месяца и жила полной жизнью, раньше у нее никакого бреда не было. Острое состояние и развал мышления возникли только сейчас.

И. П. Лещинская. Анамнез был очень неинформативный, и она тоже сообщает мало сведений. Я считаю, что основой статуса является галлюцинаторно-параноидный синдром со всеми атрибутами синдрома Кандинского — Клерамбо. В отделении был такой эпизод, когда ее языком как бы произносилась многократно одна и та же фраза. Это ее очень мучило, но она не могла остановиться, не произносить эту фразу. Я у нее спросила, может быть это навязчивое желание? Она сказала: «Нет, я не хотела, меня заставляли». Это и галлюцинаторный, и двигательный, и идеаторный компоненты по Кандинскому. И наплывы мыслей были, когда у нее голова «распиралась». Плюс к симптомам первого ранга — комментирующие галлюцинации и идеи преследования. Никакого шизоаффективного приступа тут нет, потому что аффекта нет. А вот какая шизофрения, приступообразно-прогредиентная или непрерывная? Для того чтобы поставить непрерывную, желательно выделить паранойяльный этап.

— А что, его нет? — Скорее всего, паранойяльный этап длился 2 года. Теперь параноидный этап, сейчас даже с элементами парафренизации по глобальности происходящего с ней. Острое бредовое состояние, но без выраженного аффекта. На первом месте у нее сейчас раздражительность, нетерпимость и усталость от своего состояния. Когда начинаешь ее расспрашивать, она снисходительно отвечает: «Что Вы, не понимаете? Ведь все всё знают». И ей надоело все рассказывать, тем более, что у нее единственное желание: чтобы ей помогли. Здесь тоже интересный момент: бредовая больная идет самостоятельно лечиться. Мы ее спрашивали: «У Вас это болезнь?», она говорит: «Нет, это не болезнь». «А почему же Вы идете к врачу?» — «Я всех спрашиваю: мужа, детей, знакомых, родственников — что со мной происходит. Они мне дать ответа не могут. Но одна из родственниц мне сказала, что мне следует обратиться к врачу. Я пошла к врачу, потому что мне все равно, кто поможет». Дает согласие на лечение, спокойно лечится, принимает лекарства и сегодня говорит, что чувствует себя гораздо лучше. — Значит, Вы считаете, что это не острое состояние? — Я считаю, что это обострение. Я считаю, что это параноидная шизофрения, галлюцинаторно-параноидный синдром. — Это обострение или это манифест? Манифестация — это ведь не обострение, это кульминация некоего нового состояния. — У нее был паранойяльный этап, сейчас у нее параноидный этап, какая же это манифестация?

А. А. Глухарева. В статусе, как мне кажется, преобладают не галлюцинаторные, а параноидные расстройства. Мы не слышим о псевдогаллюцинациях, которые обычно бывают у галлюцинаторных больных. На первом плане звучат параноидные расстройства: за ней следят, за ней наблюдают, о ней говорят. Фактически, в статусе есть и интерпретативные бредовые расстройства, и элементы чувственного бреда: все преследуют, все смотрят, она не знает почему, кому все это надо. Нет систематизации. В отношении остроты состояния. Это тревожная, растерянная, раптоидная больная. Она же живет все эти два месяца в остром состоянии, в тревоге, беспокойстве, прячется. Она с утра до вечера в бредовых интерпретациях. Да, это не состояние острой растерянности, хотя больная может дать и тревожный раптус. Нет даже минимальной критики к болезни и своему состоянию. Мне кажется, что не принципиален вопрос, какой тип течения в данный момент. Понятно, что это острый параноидный синдром. Все ее бредовые расстройства актуальны для нее. С моей точки зрения, это манифест. Манифест может длиться и 2 месяца. Что касается ее паранойяльного этапа, то, наверное, он имеет право на существование. Недостаточно объективных данных. Вполне возможно, что она заболела где-то осенью и по-бредовому ретроспективно интерпретирует тот период.

Ведущий. Здесь можно многое обсуждать. Давайте начнем опять-таки со статуса. Чем определяется статус больной? Все сошлись на том, что на первом месте у нее бред. Какой бред: интерпретативный или чувственный? Интерпретативный. Она считает, что ее преследуют. Кто — она не знает, кто-то что-то делает. Никакого особого значения, никакой инсценировки нет, никто ее здесь не разыгрывает. Интерпретативный бред: систематизированный или несистематизированный? Несистематизированный, потому что нет бредовой системы. Все действующие лица ее бредовых переживаний неопределенны, неизвестен смысл поведения действующих лиц, зачем они это делают. Это острое или подострое состояние? Если острое, то какое? Посмотрите, как она сюда вошла. Упирается, корпус отброшен назад, идет маленькими шажками, ее тянут, она напряженно смотрит, садится и подозрительно на меня глядит. Есть растерянность, недоумение? Нет. Это не аффект недоумения больной в аффективно-бредовом состоянии, где имеется полнейшая дезорганизация мышления. Там ведь внимание постоянно переносится с одного предмета на другой. Больной не может выделить, интегрировать что-то главное во всей обстановке. Появляется, например, новый человек, все внимание переносится на этого человека, слышит больной какую-то фразу, он сразу поворачивается — и все внимание на эту фразу. Больной абсолютно не понимает, что делается вокруг, он недоуменно озирается по сторонам, не может сконцентрировать своего внимания. Это и называется аффектом недоумения. У нее нет этого. Она подозрительно оценивает обстановку. «Журналисты» сидят. Магнитофон на столе, все пишут, могут быть и журналисты. Это не что-то фантастическое. Это вполне может укладываться в интерпретативный бред. Что говорит об остроте состояния? Об остроте состояния говорит отсутствие системы. Здесь и журналисты, здесь и прохожие на улице, и врачи отделения, и больные, которые про нее все знают. Это, конечно, острое состояние. Почему? Потому что имеется большой удельный вес иллюзорно-бредового восприятия. Иллюзорно-бредовое восприятие обязательно говорит об остроте. Чем меньше иллюзорно-бредового компонента, тем «холоднее» бред. Какой у больной аффект? Про растерянность, аффект недоумения мы поговорили. Это депрессивный аффект? Она удручена, у нее скорбная депрессивная маска на лице, она называет себя преступницей, изменщицей, и поэтому о ней все знают, о ней говорят, преследуют из-за этого? Нет. У нее такое хитроватое выражение лица, время от времени даже оживленное. Она ведь оправдывается, она не считает себя ни в чем виноватой, не понимает, зачем ее преследуют. Я, конечно, специально не стал ее расспрашивать об ее изменах, — потому что это сейчас не принципиально, — не хотел ставить ее в неловкое положение, боялся, что она вообще ничего не расскажет. Обратите внимание, как она потом разговорилась. Сначала это были тихие, еле слышные слова, а потом она стала говорить более громко, освоилась. Но, тем не менее, депрессивный аффект есть. Она ответила мне, что тоска, подавленность ей знакомы. Во время кульминации острого состояния были идеи обвинения, иногда даже с фантастическими включениями: ее обвиняли «по телевизору» в аварии подлодки «Курск». Правда, эти обвинения содержались только в рамках псевдогаллюцинаторных расстройств, а не в виде намеков и поведения окружающих. Это существенно. Она говорила, что у нее жалобы на собственную измененность. Я специально расспрашивал ее об этой измененности, потому что нужно было определить, бредовая это деперсонализация или аффективная. Понятно, что это ближе к бредовой деперсонализации. Она все время объясняет свою измененность воздействием, говорит: «Конечно, когда тебе постоянно „крутят мозги“, когда голова вот-вот лопнет». Это все-таки бредовая деперсонализация.

Итак, это не аффективно-бредовое состояние с преобладанием бреда особого значения, инсценировки, антагонистического, фантастического бреда. Если это все же острое состояние, то какое? Острый параноид? Нет, несмотря на наличие персекуторного бреда. Отсутствуют присущий острому параноиду выраженный аффект страха, тревоги, оборонительное поведение. Острый синдром Кандинского — Клерамбо? Мы установили, что он здесь был представлен соответствующей триадой: идеаторным, сенсорным и моторным компонентами. Острый синдром Кандинского — Клерамбо, в отличие от хронического, вполне допускает наличие элементов иллюзорно-бредового восприятия, отсутствие систематизации бреда. Так что состояние нашей больной может укладываться в синдром Кандинского — Клерамбо. Тут говорили, что у больной галлюцинаторно-параноидный синдром. Между острым галлюцинаторно-параноидным синдромом и острым синдромом Кандинского — Клерамбо не очень большая разница. Все дело в удельных весах отдельных расстройств. У нее возникали суицидальные мысли. Но, обратите внимание, она сразу же объясняет это тем, что ее «довели». Не потому, что у нее идеи самообвинения, что она плохая, что она не имеет права жить, а что ее «довели». Массивность, полиморфизм расстройств в остром периоде, в том числе и депрессивных, деперсонализационных часто помогают получить согласие больной на госпитализацию. Так было и здесь. При хронификации бреда это сделать гораздо труднее.

Теперь о течении болезни. Мы опираемся на то, что нам известно. Личность достаточно примитивная, рано вышла замуж — в 18 лет, а в 24 года — удаление яичников. После этого отмечались астенодепрессивные периоды, лабильность аффекта, т. е. создалась некая психоэндокринная почва, на которой легко могут возникнуть психические расстройства. В возрасте сорока лет (подходящий возраст для развития параноидной шизофрении) появились идеи отношения, вначале сверхценного, а потом и бредового характера. Тем не менее, она продолжала работать, выполняла свои обязанности в семье. Не было серьезных аффективных расстройств. Содержание бреда было примитивным, ограничивалось узким, знакомым кругом лиц. Не было выраженного чувственного бреда. Вспоминается знаменитый пример Снежневского в его лекциях (извиняюсь за неточность), когда больной видит перед собой вырытую яму. Больной с чувственным бредом скажет, что вырыли могилу, намекая, что ему пора умирать, а больной с паранойяльным бредом, скажет: «Вот, вырыли яму, чтобы я ногу сломал». У нее не было бреда особого значения, все было конкретно, приземленно и понятно: сотрудники что-то резали, подсовывали, чтобы ее уволить. Когда у нее началось обострение? После похода к экстрасенсу. Для такой примитивной личности это может быть неким толчком. Это обострение или манифест? При обострении параноидной шизофрении в клинической картине должна быть симптоматика предыдущего этапа. Элементы этого у нее есть: любовник был замешан в преследовании. Хотя не удалось установить четкой связи бывших преследователей и бреда воздействия. Я думаю, что это обострение параноидной шизофрении.

Какой прогноз? Скорее всего, прогноз достаточно благоприятный. Нет систематизации, нет типичного параноидного состояния, только подозрительность, напряженность, нет преобладания галлюциноза. Я думаю, что это обострение, как и любое острое состояние, удастся довольно быстро купировать. Такие состояния купируются разными нейролептиками с широким спектром действия: трифтазином, трисидилом, галоперидолом. Дозы трифтазина 20–30 мг, может быть, с небольшим добавлением тизерцина на ночь, чтобы быстрее восстановить у нее сон. Какова может быть глубина ремиссии? Если мы имеем дело с аффективно-бредовым статусом, то нужно добиваться глубокой ремиссии и критики к болезни. Если мы имеем дело с бредовой шизофренией, то в результате лечения можно рассчитывать только на относительную критику к болезни и дезактуализацию бреда. Поэтому я и сказал нашей больной такую простую психотерапевтическую фразу: «Мы Вас „заблокируем“ от этих лучей, и все будет хорошо». И она с готовностью приняла такое предложение. Мы заранее знаем, что полной критики у нее не будет. Она может даже потом сказать, что действительно была больна, но болезнь была все равно кем-то вызвана. В дальнейшем, когда у нее будут (а скорее всего, будут) повторные обострения, наступит бо́льшая систематизация.

Теперь я хотел бы сказать еще несколько слов о бредообразовании, о его механизме. Что требуется для того, чтобы появился бред? С моей точки зрения, три основных фактора: измененный аффект, элементы иллюзорного восприятия и измененное мышление. Если эти три фактора существуют, то может развиться сверхценное бредоподобное или бредовое состояние. Вот простая модель — влюбленный человек. Аффект изменен? Изменен. Он постоянно об этом думает, он все время на это настроен. Он идет по улице и видит, что навстречу ему идет предмет его желания. Как он это определил? По контуру. Ему показалось, что это тот самый человек. Это иллюзорное восприятие. Через минуту он замечает, что обознался. Его нормальное мышление не фиксирует измененного восприятия. Если это личность паранойяльная, то может развиться сверхценное образование. Мы иногда не можем отличить сверхценную и бредоподобную идеи. Возьмем модель аффективно-бредового состояния. Там тоже аффект на первом месте. Дальше иллюзорное восприятие. Возьмите синдром положительного или отрицательного двойника. Вы спрашиваете больного: кто рядом с ним? Он говорит: «Иван Иванович» — «А кто такой Иван Иванович?» — «Иван Иванович мой дядя, он тут ходит». — «Ваш дядя, Иван Иванович, брюнет или блондин?» — «Брюнет». — «Но ведь это же блондин». — «Да». — «А рост Вашего дяди маленький или большой?» — «Большой». — «Но ведь этот человек маленький». — «Действительно». — «Почему же Вы решили, что это Иван Иванович?». — «Это Иван Иванович, и все». По каким-то отдельным штрихам он ему напомнил его дядю, и это зафиксировалось измененным мышлением. То же самое Вы увидите в остром бредовом состоянии. Там тоже изменен аффект. Больной ориентируется на слабые, второстепенные признаки. Очень важно обратить внимание на то, что при механизме бредообразования обязательно имеется опора на слабые признаки. Посмотрите, как эта больная «обнаружила» видеокамеру. Рядом, наверное, был дом, и было открыто окно, что-то блеснуло, она это увидела и интерпретировала как скрытую камеру. То есть сначала возникло иллюзорное восприятие; а потом интерпретация. В бредообразовании аффект первичен. Возьмите структуру любого бреда. Например, экспансивный бред, бред изобретательства всегда возникают на гипертимном фоне. Бред ущерба, преследования, ревности — на гипотимном. Какое это имеет значение, кроме академического? Удельный вес составляющих процесса бредообразования существенен для прогноза терапии. Чем больше аффективных и иллюзорных расстройств, тем быстрее и глубже редукция бреда, тем легче выбрать лекарственный препарат. Если удается обнаружить аффективные расстройства в таких стойких бредовых образованиях, как бред ревности, можно добиться более глубокой ремиссии, используя антидепрессанты.

2. Неврозоподобная шизофрения

Семинар ведет проф. В. Г. Ротштейн

Настоящий семинар демонстрирует феноменологический разбор, т. е. работу с первичным больным без представления врача-докладчика, с возрастающим значением квалификации клинической картины и отдельных психопатологических феноменов. Представляется больной Е.Н., 1980 года рождения, поступивший в ПБ № 3 пять дней назад.

БЕСЕДА С БОЛЬНЫМ

Ведущий. — Как Вас зовут? — Егор. — Меня зовут Владимир Григорьевич. Когда вы сюда попали? — Попал неделю назад. — Первый раз в жизни? — В психиатрическую, да. — Вы еще в других больницах лежали? — Да. — А что с Вами случилось, почему Вы сюда попали? — Год назад я заболел. — В чем проявлялась Ваша болезнь? — Проявлялась? Она у меня началась сразу, это был сердечный приступ. — Опишите, пожалуйста, что это было. Что Вы чувствовали? — Я сидел за столом, делал какие-то свои дела, и вдруг у меня чувство, что сильно в грудь ударили, дыхание сбилось. — Это была боль? — Нет, просто как бы перехватило дыхание, а дальше появилась боль в области сердца. Это продолжалось два дня. А затем у меня был еще один приступ в виде сильного озноба. — Когда два дня сердце болело, Вы испугались? — Конечно, сильно испугался. — Врача вызывали? — Нет, врача не вызывал, просто выпил успокаивающие лекарства. В общем-то они не помогли. — А почему врача не вызвали? — Не знаю, не стал. Это были выходные, можно было только «скорую помощь» вызвать. Но у меня сердце не настолько сильно болело, чтобы «скорую» вызывать. Просто неприятно было. Очень сильно давило, был очень испуган. — Эти два дня лежали? — Эти два дня не лежал, но через два дня у меня был приступ сильного озноба и слабости: лежу, и меня всего трясет. Тогда уже вызвали «скорую». Они приехали, померили давление, сказали, что у меня вегетативно-сосудистый криз. Давление было повышено — 150/80. Мое нормальное 120. Сделали какие-то уколы, и с этого дня я уже лежал месяц. У меня было очень много неприятных ощущений: вставал с постели и у меня кружилась голова, была общая слабость, поднималась субфебрильная температура — 37,1–37,3°, были боли по всему телу — живот, спина, неприятные ощущения. — Поточнее, пожалуйста. Это были боли или неприятные ощущения? — Это были боли, но не сильные, а как будто я долго неподвижно лежу и начинает ломать. И вот месяц я лежал. Как только встаю, у меня сразу слабость, звон в ушах, кружится голова, и я опять ложусь. Просто сил нет. В течение этого месяца у меня сильно прыгало давление, оно могло быть 80/50, а могло быть 140/80. А дальше я попал в 1-й медицинский институт. — С этим состоянием? — Да. Сначала там предполагали, что у меня какое-то заболевание внутренних органов. Попал в гастроэнтерологию, там меня полностью обследовали и сказали, что я здоров. Дословно сказали так: «Надо смотреть голову. Ищите специалистов психиатров и психотерапевтов». Я выписался и какое-то время чувствовал себя неплохо, но учиться все равно не мог. Пришлось взять академический отпуск. — Егор, а Вас там чем-нибудь лечили или только обследовали? — Чуть-чуть полечили. Мне поставили «ипохондрический синдром депрессивный», и я пил сонапакс и реланиум, а на ночь укол реланиума делали. Но в общем безрезультатно. Я там полежал три недели, а выписался — и все лечение прекратилось. — А когда Вам давали сонапакс и реланиум, это чем-нибудь помогало? — Просто спал лучше. Чувствовал, что я хожу заторможенным, у меня пропала реакция. — Как побочное действие? — Да. — И что же было, когда Вы выписались? — Февраль и весну я провел дома. Через знакомых пытался найти каких-то врачей. Лечился у китайских врачей иглоукалыванием, но ничего не помогло. Летом в июне месяце я лег в вегетологию 3-й больницы — клиника имени Вейна называется. Там меня полностью обследовали и оставили диагноз «депрессивно-ипохондрический синдром». На ЭЭГ у меня было, как они написали, снижение судорожной готовности. Все остальные анализы были в норме, за исключением пролактиновых. Пролактин был 30, сказали, что норма до 6. Когда сделали повторно, пролактин был в норме. И больше никаких отклонений у меня не было. — А чувствовали себя по-прежнему плохо? — Чувствовал себя по-прежнему плохо. Я пролечился месяц и в момент выписки чувствовал себя хорошо. Лечение мне помогло: таблетки или занятия с психологом, но что-то помогло. Выписался и неделю чувствовал себя отлично. — Это когда было? — Это летом было, в июне. — А заболели в январе? — Да, а потом через неделю стали возвращаться эти неприятные ощущения. Началось с того, что я стал плохо метро переносить. Спускаюсь в метро — мне плохо. Просто непереносимость метро. — А что плохо? — Не знаю. Я иду в метро, и мне становится плохо, у меня сразу пот, слабость, головокружение, чувство потери сознания, страх появляется. Потом дальше, дальше, и вернулось все, как было. — Все эти ощущения? — Сердце стало меньше беспокоить. Сейчас оно у меня не болит, просто высокий пульс, тахикардия. Когда выписался, опять был дома. Уже не лечился, просто жил. Сейчас, когда мне опять стало хуже, попал сюда. — А когда стало хуже? — Как раз 2 недели назад, в воскресенье. — В общем картина понятная. Теперь, пожалуйста, подробности. Давайте начнем с того, что сейчас Вас беспокоит. — Сейчас меня больше всего беспокоит боль в мышцах, слабость в мышцах, дрожание. При малейшей физической нагрузке у меня начинают дрожать мышцы. Потом головокружение и даже не столько головокружение, сколько чувство покачивания, раскачивания, неустойчивость какая-то. Глаза очень плохо видят, т. е. резко ухудшилось зрение. Зрачки расширены постоянно. — Зрачки расширены или ухудшилось зрение? — И то, и то. — Зрачки расширены — это Вы в зеркале видите. А как Вы чувствуете, что ухудшилось зрение? — Просто хуже стал видеть. — Вдаль или вблизи? — Вблизи. Мне стало тяжело читать, причем только на один глаз, правый. Левым как было, так и осталось. — Еще что? — Небольшие проблемы с кишечником, иногда бывают поносы, вздутия. Боли в голове иногда бывают, головокружения. — Со сном как? — Со сном плохо. Когда несколько дней получше себя чувствую, я сплю нормально. А когда чувствую себя хуже, то днем вообще не могу спать. Только закрываю глаза, у меня пульс поднимается, по всему телу сердце отдается. Какое-то возбуждение, и спать днем не могу. — Днем начинаются неприятные ощущения, и Вы не можете заснуть? — Да. — А как с ночным сном? — Когда время подходит — часов в одиннадцать — я засыпаю нормально, но ночью, где-то с 4 часов у меня начинается бессонница и такие вот неприятные ощущения. — Вы просыпаетесь? — Да. — И больше не можете заснуть? — Я могу заснуть, но сон какой-то поверхностный, как в полудреме. При этом пульс повышается, мышцы начинают вздрагивать. Знаете, когда человек начинает засыпать и вдруг резко вздрагивает. Это постоянно, буквально через каждую минуту. Только глаза закрою и вздрагиваю. И в то же время эти кошмары, не то сны… — Что-нибудь устрашающее снится? — Нет, снится просто всякая ерунда. — И Вы просыпаетесь? — Да, то есть, я открыл глаза, поднял голову, и у меня все исчезло. Закрываю глаза, ложусь, и опять все это начинается. — А с аппетитом как? — С аппетитом плохо. Аппетита нет, и вес сейчас падает. — Сильно падает? — Прилично. Сейчас я вешу 69 килограмм, а должно быть больше. Рост 180 см. — Вы сильно похудели за это время? — Я всегда был худой, но похудел. — А настроение как? — Настроение, конечно, плохое. — Плохо из-за того, что Вы чувствуете себя больным, или вообще плохо на душе? — Нет, чувствую себя больным, начинаю анализировать, думать, что ждет впереди. Мрачные мысли о будущем. Начинаю думать: а если никто не поможет, а если не вылечусь, что тогда? Очень неприятное чувство от того, что я на год просто выпал из жизни. Я ведь практически ни с кем не общаюсь, сижу дома. Мне звонят, приглашают куда-нибудь пойти, а я не могу. — Почему? — Потому, что плохо себя чувствую. Транспорт не переношу, из-за этого. — А к Вам кто-нибудь приходит? — Самые близкие друзья приходят, но их не так много, меньше стало. — А Вы большей частью время дома проводите? — Большей частью дома. Бывает, выхожу гулять, но без энтузиазма, меня мама заставляет. Я пойду в магазин схожу. — Скажите, Егор, а за этот год было что-нибудь такое, что бы Вам доставило удовольствие? Мороженое, погода, девушка красивая, — чтобы «ой, как хорошо!» — У меня это было, когда я хорошо себя чувствовал, когда из больницы выписался. — А когда плохо, такого нет? — Нет. Когда меня выписали, я был удивлен, что все прошло, а у меня через неделю то же самое. — Вы можете сказать, в какое время дня Вы чувствуете себя хуже, а в какое лучше, или это все равно? — Вообще-то у меня постоянно меняется, но последние месяца два у меня так: с утра встаю нормально, часам к 3–4 хуже, а вечером опять нормально. — Какой-то провал в середине дня? — Да, в 3–5 часов. Я это связываю с тем, что я один дома сижу. Родители приходят вечером в 6–7 часов, начинается сразу общение. А когда один, то плохо. — Скажите, пожалуйста, а что Вы делаете, когда сидите целый день дома? — У меня сейчас пропал интерес и к музыке, и к телевизору. Просто слоняюсь, хожу, смотрю в окно, что-нибудь делаю. — Скука же смертная? — Да. — И ничего не хочется? — Не хочется, апатия какая-то. — И лежать не хочется? — Лежать хочется, но я знаю, что если я лягу, то будет еще хуже. Поэтому стараюсь поактивнее себя вести. — Вы сказали, что у Вас сейчас боли в мышцах. В каких именно мышцах, во всех? — В принципе во всех, но больше в мышцах ног, больно икроножные мышцы. — И бедра? — Да. — Это боль или неприятные ощущения? — Это боль, боль, как бывает при простуде. Ломает спину. Не только в мышцах, но еще и в суставах, колени, локти тоже. И дрожание мышц. Бывает, расслаблюсь, сижу и какая-то мышца начинает так вот… (показывает) — Дергается? — Да. — А внутри тела? Сейчас сердце не болит? — Сейчас нет. — Значит, тогда два дня поболело и все? — После этого еще болело до вегетологии, потом попил лекарство и почему-то перестало. А все остальное осталось. Сердце стало лучше. Сейчас меня беспокоит только пульс. — А эти состояния, из-за которых Вы транспорт не переносите, возникают каждый раз, когда Вы пытаетесь поехать куда-нибудь? — Да. — Стоит Вам сесть в трамвай? — Нет, трамвай и троллейбус нормально, а вот метро я вообще не могу пользоваться. — Сразу пот и…? — И при этом можно подумать, что замкнутое пространство. Но в лифте ничего нет, абсолютно. Еще я себя плохо почувствовал, когда попал на рынок. Большой рынок, узкие проходы. Много народа, и тогда я тоже почувствовал себя плохо. — Плохое самочувствие так же, как в метро, проявлялось? — Да. — Ощущение, что сейчас станет дурно? — Да, хочется скорее выйти. — Вы еще сказали, что в это время бывает какой-то страх. — Да, страх. — Страх чего? — Даже и не знаю. Мне все говорят, что от такого не умирают. — А это в голове? Мысли, что умру сейчас? — Нет, что умру, нет. — А что же? — Просто, что делать? Что умру, мыслей нет. Я знаю, что от этих приступов не умирают. — Но все же, хочется понять. Вот Вам стало плохо в метро или на рынке. Чего Вы боитесь? Что Вы упадете? — Что я упаду, не боюсь. Просто мне становится плохо. — Значит, конкретного страха — боюсь, что умру — нет. — Нет. — Что упаду, тоже нет? — Нет. Просто плохо и хочется скорее дойти до дома. — Сколько Вам лет? — Восемнадцать. — Вы раньше были совсем здоровым человеком? — Нет, проблемы со здоровьем у меня начались со старших классов, и начиналось все именно с кишечника. — Со старших классов, это когда? — Седьмой-восьмой класс. — Седьмой-восьмой? Значит, Вам было лет пятнадцать? — Поменьше, лет четырнадцать. — Что тогда случилось с Вашим кишечником? — Не знаю, просто он начал у меня болеть. Поносы чередовались с запорами, вздутия, боли, рези — вот такие вещи. И это было постоянно до 11-го класса. Чем дальше, тем они становились сильнее. — Чем дальше, тем сильнее? Или то начиналось, то проходило? — Нет, с 8-го по 11-й класс все ухудшалось. В 9-м классе я даже был на домашнем обучении, т. е. на заочном. — Вы не могли ходить в школу из-за этого? — Я ходил, но занимался не со всеми. — А почему? Поносы, запоры, но почему нельзя было нормально ходить в школу? — Не знаю, просто я комплексовал. — Объясните, пожалуйста. Что значит «комплексовал»? Думали, что это как-то видно? — Да, думал, что это как-то видно, что это как-то меня выделяет. Вот в старших классах сидим, а мне надо выйти в туалет. — Ну, и вышли бы. — Мне не по себе сразу. Я сразу начинаю думать, что все надо мной смеются, думают. — Вам казалось, что этого нельзя скрыть? — Да, и поэтому я занимался один. Но экзамены сдавал в школе полностью и официально. — Нормально? — Да, сдал нормально экзамены и сдал вступительные экзамены в институт автомеханический. Это было в мае месяце. — Потом Вы начали учиться, а в январе уже вынуждены были взять академический отпуск? — Я отучился пол года, с сентября по декабрь, а потом слег, заболел и пришлось взять академический отпуск. — Егор, а как же Вы ходили в институт с Вашим кишечником? — Я не знаю, что случилось, но в институт я ходил просто отлично, я сам даже не ожидал. Я в мае сдал экзамены и с ужасом думал, что будет. А когда пошел в первый раз, все было нормально. Второй раз — тоже все нормально. И дальше все было отлично, полгода отучился отлично, а потом опять начались проблемы. — А раньше, когда Вы стеснялись ходить в школу вместе со всеми, чего Вы опасались? Что все знают, что у Вас с животом неприятности? Или того, что Вам надо слишком часто в туалет выходить? Или боялись, что газы не удержите? — Да, такое было. — И это началось в четырнадцать лет? — Да, в детстве раннем тоже были проблемы с кишечником, но не такие. Болел живот, ставили дискинезию, но это было не так сильно. Раз в месяц поболит, когда в сад ходил или в школе в начальных классах. — А когда Вы пошли в институт и оказалось, что с животом все прекрасно, у Вас настроение повысилось? — Настроение повысилось, но вместе с тем я думал: «А вдруг у меня все опять вернется? Как же так, почему?» — «Вдруг я и так нормально себя чувствую?» — Да. То есть я думаю, что этими мыслями я как бы запрограммировался. — Но с животом не началось? — Началось с сердцем, а живот тоже подключился. Не так сильно, но подключился. А вначале все-таки с сердцем. — Теперь мы еще раз сделаем такую инвентаризацию Ваших жалоб. То, что есть сейчас. Первое — боль в мышцах и мышечные подергивания? — Да. — Второе — слабость и головокружения? — Да, даже не столько головокружения, сколько покачивания. — Ощущение неустойчивости? — Да. — Третье — проблемы со сном? — Да. — Проблемы с животом? — Да. — С потливостью? — Тоже есть. Меня часто знобит, часто жарко становится. — Вегетативные расстройства? — Да, больше озноб. — Что-нибудь я забыл? — Еще такая проблема: волосы стали высыпаться сейчас. И с глазами. — Проблемы со зрением, и волосы стали высыпаться? — Да, может, это недостаток витаминов, но скорее тоже нервное. — И еще настроение плохое? — Да. — А что Вы сами обо всем этом думаете? — Мое мнение, что у меня была простуда или осложнение после гриппа, подействовало на сердце или на что-то еще, и я испугался, ушел в болезнь. А дальше этот испуг вырос и превратился в то, что я имею сейчас. — Это какой-то невроз получается? — Да. И у меня сейчас еще боязнь сойти с ума. — Есть опасения сойти с ума? — Да, особенно когда сюда попал. — Вдруг приходит в голову, как бы мне с ума не сойти, или это, когда Вы скверно себя чувствуете, или когда кошмары? Что это провоцирует? — Я не знаю, я начинаю хуже себя чувствовать, появляется чувство потери сознания, нереальности, и я начинаю думать, что у меня уже крыша едет. — А что значит «ощущение нереальности»? — Это выглядит, как слабость, пленка перед глазами. Если я хочу посмотреть на предмет, мне надо сконцентрироваться. Например, я говорю с человеком, и мне надо сильно напрягаться, я его как бы не воспринимаю. Стою, смотрю, как будто такая дымка над костром. Не дымка, а воздух дрожит. — Это чисто физическое ощущение? Нет ощущения, что сама реальность несколько теряет, утрачивает свою плоть? — Если есть, то очень немного, наверное, от страха, но чтобы это было выражено — нет. — Откуда Вы терминов набрались? Читали? — Я столько врачей объездил, нахватался. — А здесь, в больнице, чем Вы заняты целый день? — В первые дни ничем, адаптировался, а сейчас у меня такая программа, что я все время занят. У меня и гимнастика, и стараюсь что-то помочь, и снег убираю. Занятия есть. — Снег убирать тяжело? — Тяжело. Я год ничем не занимался. У меня мышцы все ослабли. — Приятно, что Вы выходите на улицу, что-то там делаете? — Как Вам сказать? Конечно, настроение чуть улучшается. Но потом прихожу, и опять все возвращается. — Чем Вас лечат? — Паксил, амитриптилин, эглонил. Эглонил сейчас сняли и вместо него ввели стелазин. — Какая-нибудь психотерапия? — С психологом занимаюсь. — Дома у Вас кто-нибудь болел какими-нибудь неврозами? — Абсолютно нет. Чем угодно болели, только не этим. С психикой абсолютно ничего не было. — Вы один сын? — Нет, у меня есть сестра, шести лет. — Дома Вы живете дружно? — Нормально.

ВОПРОСЫ ВРАЧЕЙ БОЛЬНОМУ

• Когда Вы пытаетесь сосредоточиться, Вам это удается? — Если я поставлю себе цель сосредоточиться, я что-то делаю, но потом начинаю замечать, что мои мысли уже ушли куда-то в сторону, и я начинаю думать о своей болезни. Останавливаюсь, ловлю себя на этом, опять продолжаю, допустим, читать текст и опять у меня постепенно возвращаются мысли о болезни. — А как Вы сдавали экзамены? — Экзамены я сдавал, когда у меня еще этого не было. Это началось позже. — Но Вы сказали, что это началось еще в школе. — Нет, в школе у меня были проблемы исключительно с кишечником. С головой и со всем остальным проблем не было. Они начались в январе, когда я уже сдал экзамены, и выпускные, и вступительные. — Вы замечаете, что отвлекаетесь на мысли о болезни, или у Вас просто путаются мысли? — Они у меня постепенно как бы перетекают. Я стараюсь думать о том, что в книге. Потом постепенно уже не воспринимаю то, что в книге, и мысли перетекли в мысли о болезни. Мысли, связанные с болезнью: где лечиться, что делать, как дальше будет, поиски выхода. — Вы верите, что Вы поправитесь? — Честно говоря, уже с трудом. Я уже столько всего попробовал. Столько было врачей, и никто не помог, и я уже разочаровался. — А какие-нибудь нетрадиционные методы лечения Вы пробовали? — Да, много всяких экстрасенсов, целителей… — Помогало? — Нет. — Никогда? — Никогда. — Может йогой занимались? — Нет, но я лечился у китайских врачей. У них полынные сигары и палочки. Но это тоже не помогло. Месяц они надо мной бились, а потом сказали: «Не знаем, что у него». — Вы рассказывали, что в школе Вы опасались, что о Вас плохо будут думать, что упустите газы. Вы никогда не замечали, что от Вас действительно плохо пахнет? — Нет. — В зеркало на себя часто смотрели? — Раньше часто, сейчас это переросло в проблему. Видимо, у меня психика сдвинулась. Я сейчас от зеркала не отхожу. Начинаю смотреть, как я сегодня выгляжу, лучше или хуже, начинаю искать какие-то симптомы на лице. Есть ли под глазами синяки, зрачки расширены или нет, постоянно кручусь у зеркала. — А когда выходите на улицу, Вы не замечаете, что все тоже видят, что Вы сегодня какой-то не такой? — Немного есть. Кажется, что на меня все смотрят, хотя я знаю, что на меня никто не смотрит, но все равно есть такое чувство. — И поэтому Вы стараетесь как-то скрыться, спрятаться? — В общем, да. Мне кажется, что у меня с одеждой что-то не в порядке, я постоянно осматриваюсь. — Свою жизнь анализируете? — Нет. — Никогда? — Никогда. Единственное, у меня есть чувство вины перед родителями за то, что я их мучаю своей болезнью. — Причины Вы не находите? — Я не нахожу. Никакого стресса нет, постепенно. — Никогда не было такого ощущения, что все тело меняется: руки, ноги, голова меняется? — Нет. — Чем Вас лечили в клинике Вейна? — Там меня лечили антидепрессантами: коаксилом, лудиамилом, этаперазином, атараксом. Я уже сейчас всего и не вспомню, очень много. — А дома Вы лечение продолжали? — Продолжал. Еще месяц дома продолжал все это пить, хотя мне опять стало плохо. И только когда понял, что таблетки не помогают, бросил. — После лечения было лучше? — После клиники Вейна — нет. Я еще хотел сказать, что за месяц до госпитализации я был в своей районной поликлинике у невропатолога, и он назначил мне курс лечения: церебролизин, витамины В₁ и В₆, фенибут. Я это все сделал, и никаких результатов. — Как Вы восприняли рождение сестренки? Какие у Вас сейчас отношения? — Абсолютно нормально. Не было никакого чувства ревности, все было воспринято абсолютно нормально. Отношения, как когда. Она нервная, у нее такие же проблемы, как у меня. У нее родовая травма. Она на учете у невропатолога. Но, в общем, она ходит в детский сад. — Как Вы с ней общаетесь? — Честно говоря, надо больше, я мало ей внимания уделяю, она больше с мамой. У нас очень большая разница. С сестрой формальные отношения, я не могу сказать, что очень к ней привязан, что постоянно занимаюсь с ней. — Вам не интересно с ней? — Нет. — Проблемы с кишечником у Вас с 14 лет, но только в 16–17 это приобрело такую форму, что Вы были вынуждены перейти на индивидуальное обучение. А до этого? В 10–13 лет какое было у Вас состояние, как Вы общались? — Все было нормально, настроение было нормальное. В школу я не любил ходить, ходил потому, что это обязанность. Гулял мало, сидел дома один. Конечно, у меня были друзья, но у всех обычно больше. У меня мало. Я замкнутый человек. — С чем это связано? — Я не знаю. — Вам хотелось иметь друзей? — Хотелось, но как-то не получалось. Мне очень тяжело дается общение, знакомство и общение. — Вас это не очень тяготило? — В общем-то, нет. Когда я чувствовал себя нормально, это меня не тяготило. Мне не обязательно нужны были друзья. Я мог посмотреть телевизор, что-нибудь поделать. Мне это как бы заменяло друзей. — Вы себя хорошо чувствовали, сдали экзамены. Вы еще когда-нибудь припоминаете у себя такое настроение за последние годы? — За последние годы нет. — С 14 лет не было такого состояния? — Нет, не было, а до 14 лет было. — Это был особый период Вашей жизни? Особый период радости, благополучия? — Да, я не знаю, почему так получилось, что у меня был нормальный период, но он был самый лучший. — Он был нормальный для Вас, или он был более приподнятый, более активный, чем обычно? — Все-таки более приподнятый. Я студент, первый курс… — Уточните, пожалуйста, что Вам помешало посещать школу в 9–10 классе? Усилившиеся боли в животе и Ваши переживания по этому поводу или изменившееся отношение к Вам? — Во-первых, боли в животе, они усилились. И потом отношение. Оно, может быть, даже не изменилось, но мне казалось, что изменилось. — А как это выражалось? Вы чувствовали, что на Вас как-то не так смотрят, говорят, намекают? — Никто не намекал, не говорил, но все равно я это чувствовал. — На уровне ощущений? — Да. — Вы сказали, что когда Вы дома днем один, Вы ходите. Если ляжете, то будет хуже. Опишите более подробно это состояние. Изменились ли Вы эмоционально? Ваше отношение к родным и близким? Это безразличие ко всему? — Да, это у меня состояние апатии. Я знаю, как его описать. Я встаю утром, и мне не хочется идти завтрак себе готовить. Я лучше голодным буду. Дальше думаю пойти посмотреть телевизор и думаю: да что, там ничего интересного, — и не иду. Это даже не апатия, а скорее лень. Хочу послушать музыку. Только захотел, как интерес сразу пропадает. И не хочется куда-то идти, музыку включать. И вот так целый день слоняюсь из комнаты в комнату, в окошко смотрю, еще что-то делаю. — А бывает так, что одновременно и хочется, и не хочется чего-то. И одновременно противоположные чувства? — Бывает. — Поподробнее расскажите. — Вроде мне захотелось что-то сделать, допустим, посмотреть какое-то кино интересное. Я иду, включаю, смотрю 10 минут, и интерес пропадает. — То есть возникает какое-то желание, а потом быстро пропадает интерес и нельзя довести это до конца? — Да. — Какие планы на будущее? Выйдете из больницы, и что дальше? — Планы на будущее зависят от того, как я выйду из больницы. Если я выйду здоровым человеком, то, естественно, буду продолжать учиться. Сейчас я в институте, у меня академический отпуск, то есть я студент. — У Вас не бывало ощущения, что не хватает каких-то теплых чувств? Когда отношения с близкими строятся так, как это должно быть, потому, что это долг, а ощущений не хватает? — Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Я люблю своих родителей, но я боюсь выразить, показать это. — Теплое отношение не исчезает? — Нет, но когда меня здесь мама навещает, то у меня первое чувство — раздражение. Не знаю, почему. — Как насчет друзей девочек? В школе Вы с кем-нибудь дружили? — В школе нет. — А сейчас? — В институте я был на таком факультете — автомобили — что девочек там не было ни одной. И вообще с женским полом проблемы. — Хотелось бы познакомиться с хорошей девушкой? — Безусловно, да. Может быть, это даже помогло бы мне из депрессии выйти. — А Вы любите мечтать? — Да, я сижу или лежу и начинаю представлять себя в будущем, что у меня все хорошо, хорошая машина, куда-нибудь еду. Вот такие фантазии нереальные. — Почему нереальные? — На данный момент нереальные. — Начало заболевания когда, как Вы считаете? — Я считаю, что сильно заболел год назад. — В детстве, в 6, 7, 8 лет были периоды, когда начинали плохо спать, видели страшные, неприятные сновидения, один и тот же сон? — Бывало, снятся кошмары, буквально несколько дней одно и то же. — В каком возрасте? — Это было всегда, насколько я себя помню. Неприятные сны, кто-то убивал, резал. — И такой сон мог повторяться несколько раз? — Да, потом исчезает. У меня бывают сны, которые управляемы, когда я знаю, что это сон. Но это бывает редко. Допустим, сон, что за мной кто-то гонится, хочет зарезать. Я подхожу к окошку и выбрасываюсь, разбиваюсь и просыпаюсь. — Знаете, что во сне это безопасно? — Да. — Как Вы относитесь к мистике? Вас это интересует? — Мистика — нет, но я серьезно знаком с экстрасенсами, с этими силами. — С какими силами? — С высшими силами, с которыми экстрасенсы работают. Я верующий человек, я во все это верю. Все целители, во всяком случае, у которых я был, работают с иконами, с крестами, со святой водой. Это все связано, все едино, на мой взгляд. — Вы верующий человек? — Да. — Это получилось потому, что Вы выросли в семье верующих, или Вы пришли к этому сами? — Сам. Папа у меня атеист, а с мамой мы в одно время пришли. Она тоже начала интересоваться экстрасенсами, всеми этими вещами и постепенно пришла. И я заинтересовался, и у меня это тоже само пришло. — Когда Вы стали этим интересоваться? — Лет в пятнадцать. — Были какие-нибудь философские размышления в подростковом возрасте? — Таких не было. Были мысли: неужели людям трудно, чтобы не было войны? Зачем это людям надо? Или наркоманы… Такие вот мысли. — Когда Вы об этом думали, представляли себе, что принимаете в этом активное участие и что Вы как бы все это держите? — Да нет. — В Вашем раннем детстве все было гладко? Не было ничего из ряда вон выходящего? — Все нормально было. У меня не было никаких неприятных моментов, никаких травм, которые запомнились. Никогда ни с кем не дрался, в экстремальной ситуации никогда не был. — Сомневались в чем-либо в детстве? Были сомневающийся или уверенный? — Сомневался. Я и сейчас такой. У меня уверенности в себе нет никакой, ни грамма. — И никогда не было? — Не было, так же как заниженная самооценка. — В детский сад ходили? — Да, ходил. — Вас там дразнили, обижали? — Нет, никогда. Я, наверное, такой человек. Не били и не дразнили никогда. Не знаю почему, но ко мне относятся… ну не с уважением, но никто никогда меня не дразнил и не бил. — Вы с кем дружили, с малышами или со сверстниками? — Со сверстниками.

Ведущий. Спасибо, Егор. Мы сейчас все это обсудим. Но у меня такое впечатление, что у Вас хороший прогноз. Несмотря на все горести, очень тяжелые горести в 18 лет, Вы держитесь молодцом. Вы очень правильно ко всему относитесь и, на нашем жаргоне, Вы критичны. Поэтому я думаю, что у Вас все будет хорошо, у Вас хороший шанс. Может быть, не так быстро, как хотелось бы, но Ваша мечта о хорошем автомобиле, на котором Вы куда-то едете, осуществится. Я Вам этого очень желаю. — Спасибо. До свидания.

ОБСУЖДЕНИЕ

Давайте разделим нашу дискуссию на два этапа. Первый этап — обсуждение симптоматики, а второй — нозологии. Я предлагаю начать с обсуждения симптоматики, которая есть у нашего пациента.

А. Ю. Магалиф. Статус сложный, но если его квалифицировать единой фразой, то это статус ипохондрический. Он складывается из множества ощущений. Считать их сенестопатиями или нет? Сенестопатии — это все-таки нечто блуждающее, неопределенное, расплывчатое. Он четко говорит, что у него покалывание в мышцах, боли в сердце, что-то в кишечнике. Больной с реальной патологией скажет вам: «У меня боли в сердце», — и опишет эту боль, определит радиацию, типичную для данной патологии, и т. д. Здесь не так. К обманам восприятия данный ипохондрический статус тоже нельзя отнести, поскольку нет висцеральных галлюцинаций. Он не говорит, что дырка у него в желудке, и что-то переливается. В его ощущениях нет вычурности. Он описывает свои жалобы обычно. Такие жалобы часто встречаются в клинике. Расстройств мышления мы не наблюдаем. Отвечает быстро, быстро схватывает. Конечно, у него, существует определенная тренированность в общении с врачами, но тем не менее он очень живо на все реагирует. Хотелось бы посмотреть его экспериментально, но клинически выявить у него расстройства мышления не удается. Эмоциональный статус: живой, доступный, теплый, вежливый, корректный, воспитанный, нет никакой формальности. О родителях говорит очень заинтересованно, тепло. На вопрос, есть ли у него какие-то ошибки в жизни, отвечает, что поставил родителей в тяжелое положение и это его огорчает. Теперь аффективные расстройства. Они есть, но необычные, в основном это вербальные жалобы. Мы не видим перед собой депрессивного больного, угнетенного, мрачного, с брадикинезией, брадифренией. Напрашивается такой термин — «депрессия без депрессии». Жалобы явно депрессивные, а внешне вроде бы ничего нет. Когда он говорил о своих депрессивных расстройствах, это всегда был ответ на целенаправленные вопросы. «Какое у вас настроение?» — «Настроение у меня плохое». Сам он активно жалоб на настроение не высказывает. Безусловно, есть апатический радикал. Нет тоски, нет подавленности, это именно апатия: не хочется то, не хочется это. Есть элементы амбивалентности. Какой? Процессуальной или аффективной? Я думаю, что скорее аффективной. Он начинает что-то делать и тут же бросает. Кажется, что все будет хорошо, и тут же надоедает. Включает телевизор и тут же выключает. Ангедония, вроде бы, тоже есть, и в то же время хочется с девушкой познакомиться и кажется, что это ему поможет. Если посмотреть на развитие его синдрома, просматривается неуклонное нарастание симптоматики. Важно, что у него имеются идеи отношения депрессивного регистра. Присутствует симптом зеркала. В подростковом возрасте были дисморфофобия и дисморфомания. Все это было не очень бурно, но явно отложилось на его жизненной кривой, поскольку он ушел из школы, сдавал экстерном и т. д. Потом вдруг короткая ремиссия. Все исчезло, а затем все опять наросло и гораздо более бурно.

О. Э. Шумейко. Я хочу добавить, что в статусе имеются определенные обсессивно-фобические нарушения, связанные с его поездками в транспорте и т. д., некоторая тревожность, дереализационные расстройства. Он говорил о дымке, колебаниях воздуха — определенные затруднения в восприятии окружающего. И у меня сложилось впечатление, что его апатия скорее вербальная, а больше выражена доля астении. В беседе проскальзывало, что устал, сил мало. Я согласен, что его ощущения не похожи на сенестопатии, они не вычурны, но он застревает на них, прислушивается. Может быть, это уровень сверхценности отмечаемых расстройств, которые как бы переплетаются с фобическими нарушениями.

Ведущий. — Все-таки есть у него сенестопатии или нет? Если нет, то что это такое?

А. Ю. Магалиф. — Это могут быть вегетативные расстройства.

— Вегетативные расстройства — это головокружение, потливость, урчание в животе, вздутие и т. д. А что такое боли в мышцах? Что такое эта боль в сердце, которая у него была? Мы сейчас говорим не о вегетативных расстройствах, а о тех физических ощущениях, на которые он жаловался. Они не вычурные, не причудливые, их можно описать нормальными человеческими словами. Все это так, но альтернатива у нас очень скудная — это либо сенестопатии, т. е. ощущения, которые не имеют под собой соматической основы, либо физические ощущения, имеющие под собой реальную физическую основу. Ничего другого нет, и надо решить, что это такое. Или соматологи не разобрались, или это сенестопатии.

А. Ю. Магалиф. Но ведь может быть и то, и другое. У него присутствуют и вегетативные расстройства, и соматоформные.

— Соматоформные расстройства предполагают наличие сенестопатии, и по МКБ-10 это вообще нозологический диагноз. Конечно, у него есть соматоформные расстройства.

И. С. Павлов. Когда мы смотрим больного, то должны задаться вопросом: а что ему мешает жить и учиться? Мы беседуем, и формально как будто все в норме, но он нежизнеспособен. Мы должны увидеть в его статусе, что ему мешает: только лишь эти неприятные ощущения, о которых он говорит, или что-то другое. У меня напрашивается вывод, что это сенесто-ипохондрическая форма. Консторум, Окунева, Барзак описали такие формы, и мы на кафедре в ПБ № 12 часто сталкиваемся с такими больными. У него есть приступы, но он не воспринимает их как угрозу для жизни. Он уверен, что от этого не умирают. При сенестопатиях ощущения не обязательно вычурные, но это какая-то неестественность — как будто бы «щиплет за сердце», как будто бы «прищепку на сердце защемили», ощущения ненастоящей боли. Его ощущения неестественны для соматического оправдания, они ближе к сенестопатиям. Но он не настолько загружен своими ощущениями, чтобы это мешало ему учиться. Ему мешает другое: нарастание апатоабулических расстройств, эмоциональной расщепленности. Это сложно увидеть в статусе больного, он мобилизуется в ситуации. Но как он ведет себя в реальной жизни? Он молодой парень, а никуда не идет, сидит дома. Что ему мешает? Расстройства настроения или что-то большее? Снижение настроения есть, но я не уверен, что депрессия здесь первичная, базисная. Я думаю, что здесь сенесто-ипохондрический синдром, но нарастает и негативная симптоматика, и именно она не дает ему полноценно трудиться и работать.

А. Ю. Магалиф. Когда мы имеем дело с депрессией, то говорим о том, что больной эмоционально очень тяжело переживает свое состояние. У меня было ощущение, что он говорит на очень формальном уровне. Он привык обсуждать эту проблему, как бы живет в этом состоянии, и это становится смыслом его жизни. Все его рассуждения очень рациональны и формальны. Никакой теплоты я не почувствовал.

Ведущий. Попробуем коротко резюмировать, что у нас получилось, и перейдем к обсуждению нозологических проблем. Статус больного определяется некими ощущениями, в отношении которых мы не решили окончательно, сенестопатии это или нет. Я думаю, что это все-таки сенестопатии. Определение сенестопатии не включает в себя обязательного требования таких признаков, как вычурность и необычность ощущений. Сенестопатии — это неприятные ощущения, объективно не связанные с соматическим субстратом. Если принять это определение, то мы, конечно, можем сказать, что у больного имеются сенестопатии. Интересна проблема ипохондрии у этого больного. Вообще сенестопатические расстройства не могут быть без ипохондрии, и есть больные, у которых ипохондрическая идея (бредовая или сверхценная) является доминирующим расстройством и стоит на первом плане. У этого пациента наоборот. Ипохондрической идеи как таковой у него нет. Конечно, он больной, поскольку он так плохо себя чувствует, у него столько неприятных ощущений. Но на вопрос, чем собственно он болен, он ответил, что испугался и ушел в болезнь, что у него невроз. Тут нет мыслей о раке, сифилисе или туберкулезе, или каком-то неизвестном заболевании, которое выявлено впервые. МКБ-10 очень четко разделяет соматоформные расстройства на преимущественно сенестопатические и преимущественно ипохондрические. Различие у них не только в том, что при ипохондрическом расстройстве имеется центральная ипохондрическая идея, но и в том, что при ипохондрии, по МКБ-10, патологические ощущения очень скудны и касаются 1–2 органов или систем, о которых больной и говорит. При сенестопатическом расстройстве, наоборот, много сенестопатий, которые касаются почти всех органов и систем, но нет доминирующей ипохондрической идеи. Последняя особенность у нашего пациента очевидна. Мне хотелось бы отметить еще некоторые особенности на уровне описания симптоматики. Это достаточно редуцированные, но, тем не менее, вполне отчетливые панические реакции. Ощущение, что сейчас что-то случится в метро, в толпе, на рынке, совершенно типично. Крохотные, но заслуживающие внимания, рудименты идей отношения у пациента есть.

Итак, в целом квалификация состояния нашего пациента не вызывает сомнения. Это картина неврозоподобного состояния, осложненная рудиментами идей воздействия, очень мало выраженными, но достаточно отчетливыми. Еще одна вещь в статусе, которую хотелось бы отметить, — это его вера, к которой он пришел самостоятельно. Я не берусь категорически утверждать сейчас, что это психопатологическое явление, но я призываю вас подумать на эту тему, поскольку это важно для диагноза. Я совершенно согласен с тем, что есть некий рационализм, какое-то объективизированное изложение своих симптомов, отстраненное от собственного страдания. Здесь как бы эмоциональность больного — одно, а изложение всех этих жалоб — совсем другое. Я бы не согласился с предположениями о том, что здесь есть амбивалентность. Прямой вопрос, не бывает ли желания одного и противоположного одновременно, он объяснил совсем иначе: хочется посмотреть кино, а потом быстро утрачивается интерес, и уже больше не хочется. Это несколько другое, чем амбивалентность. И с астенией у меня есть большие сомнения, поскольку утомляемость у него выглядит иначе, чем при астении. Это не усталость, а исчезновение интереса. О депрессии говорили все и, конечно, элементы депрессии очевидны. Синдромально я бы квалифицировал его состояние, как неврозоподобное, преимущественно сенестопатическое состояние с элементами аффективных расстройств и с рудиментами бреда отношения.

Теперь мы должны перейти к нозологическому обсуждению.

А. Ю. Магалиф. Я согласен со всеми поправками, которые были сделаны. Мы не знаем анамнеза, мы опираемся только на статус. Может что-то было с родителями. Папа атеист, а мама вдруг уверовала, и почему-то это совпало с верой больного. Произошел некий сдвиг, тот самый сдвиг, которому нас учили, и произошел как раз в том возрасте, когда это часто начинается. Это было не так ярко, многое выросло из его личности, потому что преморбид своеобразный. Он склонен к самоанализу и интересно рассказывал о том, каким он был в детстве. Он не был ни задирой, ни тихоней, все-таки больше тихоня, но его почему-то не дразнили, не обижали. У него даже не было прозвища, что чрезвычайно редко встречается в детской среде. Значит, он пользовался уважением, и был не такой, как все. Можно сказать о некоторой шизоидии в преморбиде, а потом — экзацербация процесса с ипохондрическим развитием, довольно типичным для этого возраста. Ипохондрические расстройства с идеями отношения, дисморфофобии и т. д. можно рассматривать как дебют. В дальнейшем произошло присоединения атипичной депрессии с атипичными суточными колебаниями. А дальше такое рационалистическое объяснение своих переживаний. Он становится «профессиональным» больным, употребляет термины, свободно держится среди врачей, вещает и т. д. Я согласен с замечанием, что он боится выйти из дома не потому, что боится, что ему станет плохо и он умрет. Здесь больше аффект и элементы абулии. Если все это выстроить, то получается шизофрения. Дифференциальный диагноз надо проводить с «органикой» у тревожно-мнительной личности (у него есть тревожно-мнительные черты: фантазирование, неуверенность, которая ему всегда была присуща) и с ипохондрическим развитием личности. Теперь о терапии. Лечили его правильно. Давали антидепрессанты последнего поколения, атипичные нейролептики (эглонил для него вполне подходит), применяли нетрадиционные методы. Если говорить о типе течения, то это, наверное, непрерывный тип, хотя есть аффективные расстройства. Это не приступообразно-прогредиентное течение, когда есть четко очерченные приступы. У него есть всего понемножку. Что такое идеи отношения? Они все-таки аффективно окрашены, это не персекуторный бред. Это ближе к депрессивно-бредовому состоянию. Можно рассчитывать на то, что за счет аффекта у него сгладится течение и будут ремиссии.

Ведущий. Я хочу сделать два замечания. Во-первых, все зависит от того, в какой системе мы ставим диагноз. По МКБ-10 этот пациент не страдает шизофренией, потому что ни единого критерия шизофрении здесь нет. Даже этот «жалкий бредик» — во-первых, единственный критерий, который МКБ-10 от нас требует для диагноза шизофрении, во-вторых, он очень мало выражен. Скорее всего, здесь должен быть двойной диагноз. Это невротическое расстройство, а именно соматоформное сенестопатическое расстройство, и депрессия, потому что по критериям, которые требует МКБ-10, она вполне проходит.

Но МКБ-10 не претендует на то, чтобы быть естественной классификацией. Мы с вами воспитаны в другой клинической школе и, конечно, сразу думаем о шизофрении. Здесь все согласны, и мне остается кое-что добавить только по дифференциальной диагностике. Сначала с «органикой». Тут нет фундаментальных признаков поражения головного мозга, нет органического психосиндрома, нет астении, нет мнестических расстройств. Дифференцировать с неврозом труднее, ведь все идет не на психотическом, а на невротическом уровне. Но нельзя не учесть слишком длинную для невроза историю заболевания и особенности преморбида. Например, его замкнутость. У него было очень мало друзей, но в то же время он пользовался уважением детей, хотя и не стремился к контакту с ними. Он был странноватым мальчиком, и эта странность логично и плавно переросла в те расстройства, которые у него потом возникли. Поэтому мне кажется, что с неврозом можно дифференцировать достаточно убедительно. Теперь по поводу типа течения. Я не уверен, что можно наверняка говорить о непрерывном течении. Все-таки аффективные компоненты состояния выражены достаточно сильно, было что-то вроде короткой гипомании. Все это растянуто во времени и очень сглажено. Мы знаем, что чем растянутее и «приплюснутее» аффективные фазы, тем ближе они к малопрогредиентному течению заболевания. Поэтому здесь дифференциальная диагностика между приступообразным и вяло-непрерывным течением остается. Я согласен, что единственная надежда на терапевтический успех заключается именно в этом депрессивном аффективном компоненте. Мне кажется, что паксил в сочетании со стелазином — это абсолютно правильная стратегия. При этом надо иметь в виду следующее. Фирма утверждает, что терапевтический эффект паксила наступает через 2 недели после начала применения, Это действительно так, когда депрессия достаточно выраженная. А у данного пациента эффект может наступить гораздо позже в силу склонности к вялому течению. Реакция на терапию тоже получается вялой в таких случаях. Это надо иметь в виду, чтобы не бросать паксил слишком рано. Итак, это малопрогредиентная неврозоподобная шизофрения с преобладанием сенестопатических расстройств, с аффективными расстройствами, паническими реакциями и рудиментами бреда.

3. Шизофрения или истерия?

Семинар ведет А. Ю. Магалиф

Врач-докладчик В. Ф. Мусиенко

Вашему вниманию представляется больная Г., 1951 года рождения. Наблюдается в ПНД в дневном стационаре амбулаторно.

Анамнез (со слов больной). Отец работал разнорабочим, злоупотреблял алкоголем, были галлюцинации, умер 15 лет назад. Матери 82 года, работала статистиком, а затем на разных малоквалифицированных работах. У нее часто бывает тоска, в прошлом «что-то мерещилось». Больная имеет трех братьев и сестру. Один из братьев болен шизофренией, состоял на учете в ПНД, 4 года назад пропал без вести. Сестра — инвалид I группы после инсульта, который перенесла в возрасте 41 года. Сейчас больная проживает с матерью в коммунальной квартире. Отношения с родными и соседями у больной нормальные. В младенчестве лечилась по поводу болей в ушах, «делали уколы в голову». С детства звон в ушах. До 3 лет судорожные припадки. В дошкольном возрасте тяжелая дизентерия с потерей сознания. Росла соматически ослабленной. По характеру с детства общительная, трудолюбивая, добросовестная, упрямая, прямолинейная, склонная к перепадам настроения, вспыльчивая, болезненная, с разнообразными неприятными ощущениями в голове и теле. С трудом окончила 8 классов. На уроках засыпала, беспокоили головные боли и слабость. С дошкольного возраста стала ощущать воздействие нечистой силы: душили невидимыми руками с шерстью, трясли кровать, стучали в окна, обычно ночью до 4 часов утра. В 11 лет была поставлена на учет психиатра. С 20.10.62 по 21.01.63 лечилась в больнице им. П. П. Кащенко с диагнозом «астено-невротическое развитие личности». После окончания дневной школы окончила швейное училище и одновременно вечернюю школу за 1 год, так как состояние в этой момент улучшилось и проявились нормальные способности. Затем работала костюмером в известных театрах. С 1980 г. по настоящее время работает в одном театре. На работе (по сведениям от сотрудников) считается странной, слишком правдивой, матерщинницей, но до фанатизма преданной работе, надежной и безотказной. По этой причине — на очень хорошем счету. Сама больная заявляет, что «половина театра готова ее разорвать и подвохи строят, а другая половина — на руках носят, так как в работе надежная». «Порой работаю по несколько суток, и днем и ночью, если надо срочно готовить костюмы, порой неделями живу в театре, а потом рушусь, отлеживаюсь». В 1985 г. с динамического учета в ПНД была снята с формулировкой «астено-невротическое развитие, устойчивая компенсация». Записей в карте немного. Отмечаются астенические жалобы, жалобы на разнообразные неприятные ощущения в теле, ночные страхи и кошмары во сне. Последняя запись фиксирует различные неприятные ощущения в теле с безграничным расширением жалоб, неистощимость в беседе. До 1998 г. в ПНД не обращалась из-за опасений потерять работу, как «психбольная». Все эти годы обращалась к невропатологу медсанчасти театра по поводу различных неприятных ощущений, болей, плохого самочувствия. Со слов сотрудников театра, «забежит в медсанчасть, возьмет таблетку от головной боли и убежит». За много лет все жалобы в разном сочетании (некоторые с детства, другие с юности или позднее) следующие: «стреляющие» боли, «ломота» в разных частях головы («то в левой, то в правой, то во всей голове, захватывая шею»), «ощущение мутности в голове», «чувство сдавливания в затылке, при этом швыряет в сторону», бывает «будто звезды в глазах при этих головных болях», «ломота в глазах, порой дикая…», «боли в зубах» (зубной патологии никогда не находили); неприятные ощущения в ногах — «морозит», «острые боли в ногах» (начиная от таза до ступней); ощущение нехватки воздуха; неприятные ощущения в области сердца — «колики», «щемит», «порой сердце начинает чесаться», «ощущение кола в груди, то горизонтального, то вертикального», «сердце то сильно бьется, учащенно, как выскакивает, то как бы постепенно затихает», возникает страх остановки сердца, хотя при обследовании патологии со стороны сердца не обнаружено; неприятные ощущения в животе, «как будто печень сдавливает», слабость, зуд на нервной почве, «приступы, когда отказывают ноги или рука». Бывали состояния, которые больная затрудняется описать: как будто потеря сознания или измененное сознание. До 27 лет на улице иногда казалось, что кто-то идет следом, дышит в затылок, говорит что-то невнятное, но угрожающее. «Преследовала нечистая сила». Жару, духоту, транспорт, перемену погоды переносила нормально, но отмечает, что на нее плохо действует скопление людей в транспорте: сдавливало в затылке и швыряло в сторону, так как она чувствовала вампиров, нечистую силу в толпе. В 27 лет во сне или в полудремотном состоянии представилась очень четко «святая» в белом красивом платье, и после этого преследование нечистой силой уменьшилось. Эта «святая» по сей день ее охраняет. В 36 лет у больной внезапно возник очень мучительный «приступ»: по всему телу от макушки до копчика как бы натянулась струна, а потом показалось, что вся нервная система вдруг лопнула, появилось ощущение, что изо всех отверстий хлынула кровь. В этом состоянии продолжала работать, но как бы не видела и не слышала окружающее, была «как мертвая». Через 9 дней наступило «воскрешение»: услышала со стороны два нежных незнакомых голоса, женский и мужской: «Космос, космос… Галочка, не волнуйся, мы тебя воскрешаем, у тебя будет все благополучно». Мысленно внутренним голосом с ними переговаривалась, спрашивала советов, и голоса ей отвечали. Казалось, что они заживляют все раны в организме. Самочувствие сразу улучшилось. При этом и смеялась, и плакала, наступило озарение, вспомнила и поняла все, происходящее с ней раньше. Даже звон в ушах прекратился на целый год. Подумала, что сошла с ума, но с ощущением внутреннего озарения, «знамения, превращения в блаженную». Ощутила дар целительства руками, предвидения, предсказания, чтения мыслей окружающих. Такое состояние продолжалось год. Окружающим об этом не говорила, продолжала работать. Затем голоса из космоса стали редкими. Больная считала, что они появлялись, когда ей что-то угрожало, предупреждали об опасности, «несли с собой улучшение здоровья и жизненных обстоятельств». В последний раз слышала голоса полгода назад. Пыталась сама вызвать голоса. Но не получилось. Слабее стала ощущать и особые способности: «Живот руками могу целить, а другие органы уже нет». Возобновился звон в ушах, участились неприятные ощущения в теле. С жалобами на эти неприятные ощущения, плохое самочувствие в конце июля 1998 г. самостоятельно обратилась в ПНД. Но главной причиной обращения была необходимость получить помощь психиатров в судебном процессе. В 1994 г. больная заключила брак, который в настоящее время хочет признать недействительным, так как у них с мужем не было супружеских отношений, и они не вели совместное хозяйство. Муж был заинтересован только в московской прописке. Сейчас он подал встречный иск о разводе, так как в этом случае он сохранит право на жилплощадь.