Помоги проекту - поделись книгой:
Летом после первого курса я работала в северной части штата Нью-Йорк руководителем музыкального и драматического кружков в лагере для детей с ограниченными возможностями. У меня не складывались отношения с директором лагеря, но я любила детей, и мне нравилось преодолевать трудности, связанные с этой работой. То лето оказалось для меня восхитительным, правда, лишь до последнего дня лагеря, точнее, до последних пятнадцати минут, когда я все испортила.
Смена в лагере закончилась, и отец ехал ко мне, чтобы забрать домой. Я ждала его, сидя на своих сумках, когда один из парней, работавших в лагере, крикнул: «Эй, Харриет, хочешь покататься на тракторе?» Я никогда не водила ничего более сложного, чем двухколесный велосипед, поэтому не знаю, что заставило меня влезть в кабину и почему парень покинул ее и счел за лучшее выкрикивать мне инструкции, уже стоя на земле. Затем он куда-то исчез, и я, не найдя вовремя педаль тормоза, въехала в машину директора лагеря. Тот был в ярости – ладно, может быть, у него была на то причина. Он разорвал мой зарплатный чек и заявил, что я не получу ни копейки за целое лето работы. Я отдавала ребятам всю душу, но мне и в голову не пришло защищаться, и даже не представляла, что это возможно. Я понятия не имела о таких вещах, как страхование автомобиля, поэтому решила, что разрушила все финансовое будущее этого человека и мне еще повезло, что он не отправил меня гнить в тюрьму. Мой отец появился как раз в разгаре этой сцены: разбитый автомобиль, разгневанный директор лагеря и я, прислонившаяся к трактору, пристыженная, униженная и заплаканная.
Живее всего из этого ужасного инцидента мне запомнилось, что всю долгую дорогу домой отец не проронил ни слова о том, чему стал свидетелем. Я знала, что он недоволен, но он не решился на такие вопросы, как: «Харриет, что ты делала в этом тракторе?» или даже «Что произошло?» Я тоже молчала. Я не извинялась: мы ведь ничего не обсуждали и не пришли к выводу, что действительно случилось что-то такое, за что я должна просить прощения. И я не предложила свою версию или объяснение произошедшего. Мы так и не поговорили об этом инциденте, и мне так и не заплатили.
Так выглядело наше общение все годы моего взросления в Бруклине. Когда все было спокойно и просто, отец был очаровательным и интересным. У нас со Сьюзен сохранились прекрасные воспоминания о семейных обедах, где мы наслаждались обществом друг друга и разговорами. Но если обсуждаемая тема была эмоционально сложной, отец уходил в себя.
В мире вещей Арчи чувствовал себя как рыба в воде и демонстрировал удивительные таланты. Как сказала Сьюзен на поминках: «То интуитивное понимание, которым большинство из нас обладает в дружбе, семейных отношениях, умении ладить с коллегами, Арчи проявлял касательно двигателей, электроинструментов, электричества, водопровода и строительства, того, как все это собрано и как это можно разобрать». Он мог починить или смастерить что угодно без каких-либо инструкций и, видимо, без особых проб и ошибок – это умение казалось нам с сестрой волшебным. Но отношения, когда они выходили за рамки подтрунивания, ставили его в тупик.
«Это не стоит того, чтобы ссориться»
Больше всего на свете мой отец ненавидел ссоры. Он просто отказывался участвовать в конфликте и покидал комнату, если видел, что скандал вот-вот начнется. Я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос или прямо выразил гнев. Мою мать, которая выросла в страхе перед нравом собственного отца, изначально привлекла мягкость Арчи в общении, его старание сохранить мир во что бы то ни стало. Но именно те качества, которые изначально сводят вместе двух человек, часто становятся причиной их жалоб друг на друга. «Он не хочет бороться, – говорила мама. – Он даже не хочет обсуждать это». Причем «это» могло относиться к любой теме, где были затронуты чувства.
Отец избегал не просто проявлений гнева и конфликтов. Он утверждал, что никогда не испытывал никаких неприятных эмоций – ни тревоги, ни страха, ни печали, ни депрессии, ни хотя бы элементарного беспокойства. Неудивительно, что он оказывался в полной растерянности, когда нужно было понять эмоции близких или реагировать на них. «Голос» моего отца, его выражение протеста и сопротивления, его признание того, что что-то не так, проявлялись косвенно, но не высказывались прямо.
Например, когда моим родителям было по 47 лет, маме была диагностирована серьезная стадия рака, но они об этом никогда не говорили. По словам мамы, Арчи абсолютно избегал этой темы, ни разу не начал разговор о ее болезни и не хотел в это вникать. В те годы в обществе было принято молчать и отрицать такие вещи, и слово «рак» упоминалось редко. Но даже с учетом подавляющей атмосферы 1950-х годов молчание отца было чем-то из ряда вон выходящим.
Однако во время длительного лечения и восстановления Роуз Арчи не забывал о раке, надевая резиновые перчатки, когда мыл кастрюли после обеда. У Роуз эти перчатки ассоциировались с ее болезнью и больничными впечатлениями, и она просила мужа убирать их, когда он закончит с посудой. Отец, очень аккуратный и организованный, всегда все убирал по привычке. Но как ни в чем не бывало он оставлял эти ненавистные резиновые перчатки на столе, и мама снова и снова на них натыкалась. На месте Роуз я бросила бы их в мусорное ведро, но они оставались камнем преткновения между ними. Он реагировал на ее ежедневные протесты по поводу перчаток одной и той же фразой из двух слов: «Я забыл». Мама, со своей стороны, подливала масла в огонь, слишком много внимания обращая на перчатки Арчи и жалуясь на него нам со Сьюзен.
В общем и целом Арчи часто «забывал» делать самые правильные и ответственные вещи. Его поведение можно было бы описать как
Будучи уже взрослой, я просила отца вспомнить то трудное время, делясь своими ощущениями напуганной 12-летней девочки и спрашивая, что тогда чувствовал он. Но каждый раз, когда я задавала этот вопрос, он заявлял, что у него нет ответа вообще. «Разве ты не переживал хотя бы чуть-чуть?» – делала я робкую попытку, напоминая ему о пессимистическом прогнозе врача, заявившего, что Роуз осталось что-то около года. Мама играла настолько важную роль в эмоциональной и бытовой жизни нашей семьи, что было трудно представить, как можно дальше жить без нее. «Нет, – отвечал отец, – я никогда не волновался. Я считал, что с ней все будет в порядке». В этом случае он оказался прав: мама, которой сейчас 92, пережила его.
Арчи избегал не только болезненных вопросов. Если говорить конкретнее, он не высказывал своих желаний и убеждений и не говорил ничего, что подчеркнуло бы различия между ним и другим человеком и потенциально нарушило гармонию. Я не помню, чтобы он хоть раз сказал: «Нет, Роуз, я не согласен» – и затем твердо придерживался указанной точки зрения. Напротив, он не говорил вообще ничего, не вдаваясь ни в какие тонкости, а затем тайком поступал так, как ему заблагорассудится. Когда я спрашивала его, что мешает ему высказывать свое мнение или говорить Роуз «нет», он отвечал: «Это не стоит того, чтобы ссориться».
Мой отец, который так мастерски владел словом, боялся его. «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь», – говорил он мне, когда я предлагала ему высказаться. «Но, папа, – протестовала я даже в детстве, – слова
Но отец так и не понял разницы между неконструктивной ссорой и отстаиванием своей твердой позиции. В отношениях со всеми главными людьми в своей жизни он занял обезличенную позицию, имея в виду, что он может поступиться личными желаниями, убеждениями, приоритетами и ценностями под давлением ситуации. Отец предпочитал отношения в ущерб собственному «я», и эта модель зародилась задолго до того, как он познакомился с Роуз и женился на ней.
Обстановка в семье
Мои родители естественным образом дополняли друг друга. Старший ребенок в семье, моя мама была лидером среди братьев и сестер, тогда как мой отец в своей был ведомым. Даже в подростковом возрасте он так часто ходил по пятам за старшей сестрой, девочкой с сильным характером, что их нередко принимали за влюбленных. Уже с одной только этой точки зрения вполне объяснима та легкость, с которой Роуз взяла на себя роль лидера, а Арчи – подчиненного. Но порядок рождения – лишь один штрих в богатой палитре семейной жизни, который сам по себе не может объяснить крайней степени приспособляемости моего отца.
И Арчи, и Роуз были детьми евреев-иммигрантов из России, столкнувшихся с огромными трудностями. Оба обожали матерей и не имели близких отношений с отцами. Обоих матери выделяли среди других своих детей. Но вместе с тем положение, которое каждый из моих родителей занимал в эмоциональной жизни каждой семьи, было очень разным.
Роуз росла ответственной «хорошей девочкой», из всей семьи имевшей самые близкие отношения с мамой. По характеру она принадлежала к тому типу людей, которым нужно все время кого-то опекать, и она практически в одиночку воспитала троих своих младших братьев и сестру после того, как ее мать умерла в 44 года от туберкулеза. Необходимость заботиться о младших давалась Роуз легко: она молча и безропотно делала все, что нужно. По ее словам, она никогда не была ребенком.
Эти факты могут создать представление о жизни Роуз как полной лишений, но в воспоминаниях мамы о своем прошлом нет и намека на жертвенность или жалость к себе. Скорее, она рассказывает о родственниках с любовью и теплотой, что вызывает только чувство гордости за то, что и ты принадлежишь к ее замечательному клану – большой и пестрой семье. Чем труднее были обстоятельства, тем крепче становилась эта несгибаемая сплоченная семья иммигрантов. Их девизом было: «Семья – это все».
В семье Арчи с трудностями, вызванными иммиграцией, справлялись совершенно иначе. Члены семьи, оказавшись в новой стране, будто воспроизводили пережитые лишения, превращая пассивное в активное, то есть перенося модель потери на семейные взаимоотношения. Того, кто выходил из себя, исключали из семьи, и он никогда больше в нее не возвращался. Тех, кто отличался от прочих, также не терпели. Если вам случалось поругаться с одним из членов семьи, этот человек уже не мог вас простить, никогда не разговаривал с вами и даже не признавал вашего существования. Учитывая,
Арчи, средний из троих детей, тоже был любимчиком своей матери. Но он не занимал в семье ответственного положения. Судя по всему, с ним нянчились, баловали и не отпускали далеко от дома. Безусловно, сильная привязанность моей бабушки к нему во многом объяснялась тем фактом, что она была отрезана ото всех членов собственной семьи, а позже – от отца Арчи и своей единственной дочери. Арчи и его мать срослись, как сиамские близнецы.
Арчи был преданным сыном. Именно ему мать уготовила роль своего знаменосца, с ним отводила душу, и именно он был ее верным союзником в борьбе против собственного отца во время их недолгого и несчастливого брака. Арчи не помнил, чтобы хоть раз сказал своей матери «нет» или: «Ты знаешь, мама, а я вижу ситуацию по-другому». «Ты
Возможно, демонстрация собственного голоса в семье моего отца считалась актом протеста и измены, влекшим за собой риск отчуждения. Арчи был свидетелем того, как однажды его старшая сестра бросила вызов матери и была за это отлучена от семьи. Отношения, ожесточившиеся в новой стране, объединяла история горя и потерь, которые никогда не обсуждались и даже не упоминались. Так, никто никогда не спрашивал бабушку о ее семье и не интересовался событиями из ее прошлого, о которых сама она не говорила. И всякий раз, когда один из членов семьи отца отказывался признавать мнение другого, возникал эмоциональный накал.
Невозможный треугольник
Когда мой отец женился, ситуация усугубилась. Роуз, обладавшая приветливым нравом и хорошо ладившая со всеми, возненавидела мать Арчи. Она обвиняла ее в том, что та испортила характер сына, избаловала его и что она слишком властная. Пока напряжение между двумя главными женщинами в жизни отца нарастало, он совершенно не мог понять, как определить свою роль в этом треугольнике. Его мать просила: «Пришли денег!» Роуз заявляла: «Мы не отправим деньги. Нам самим не хватает». Его мать говорила: «Вы должны переехать в Калифорнию, чтобы помогать мне». Роуз отвечала: «Мы не уедем из Бруклина». Арчи, не умевший разговаривать ни с одной женщиной в элементарнейших обстоятельствах, разрывался между преданностью обеим, и это парализовало его. Оказавшись в таком интенсивном эмоциональном поле, он не мог понять, каково же его собственное мнение. Мысль об отчуждении либо от матери, либо от жены была невыносимой, но он чувствовал, что должен выбрать между ними. Он «решал» проблему, говоря «да» обеим (или, по крайней мере, не говоря «нет»), а затем потихоньку пытался успокоить каждую из них.
Например, когда наша семья гостила у его матери в Лос-Анджелесе, та настаивала, чтобы Арчи искал там работу, потому что хотела, чтобы он жил рядом с ней на Западном побережье. Каждое утро он надевал парадный костюм и говорил ей, что отправляется на поиски работы. На самом же деле он садился в автобус, ехал в парк и возвращался уже вечером. Моя мама была так расстроена этим фарсом и так злилась на свекровь, которую винила в поведении Арчи, что собрала чемодан и полетела в Сиэтл – пожить у подруги. Мне тогда было всего четыре года, но я помню это ужасное напряжение между ними. Моделью поведения Арчи стало притворство, а не выражение личного мнения. Он вступил в конфронтацию с обеими женщинами своей жизни, не делая этого напрямую. И поступая так, потерял самоуважение.
Цена предательства: его и ее
Отношения требуют взаимных уступок, но, когда один из партнеров в браке или семье уступает сверх справедливой доли, возникает проблема. Если роль подстраивающегося партнера берет на себя женщина, она иногда очень страдает и в конечном итоге приходит в кабинет психотерапевта со словами: «Что со мной не так?» (а не «Что не так с этими отношениями?»). Но она не думает о том, что значит быть женщиной. Она делает то, что принято в культуре, даже если в наше время это иногда выглядит как карикатура на женственность. По этой причине цена молчания и предательства своего «я», отказа от разговора, действия или ясного формулирования мыслей, от отстаивания своей позиции – этих актов самопожертвования – может на текущий момент ощущаться не так уж остро. Будучи миротворцем, умеющим приспособиться к обстоятельствам, более устойчивой из двух раскачиваемых штормом лодок, она просто делает то, что всегда делали женщины.
Со временем, однако, цена растет. Когда женщина утрачивает решимость говорить и твердо стоять на своем, она часто начинает страдать от депрессии, тревоги, головных болей, хронической озлобленности и горечи. Иногда эти симптомы отражают подсознательный поиск истины, заставляя честнее оценить саму себя, в том числе и то, в какой степени она определяет свои истинные ценности и желания и живет в согласии с ними. Писательница Кэт Дафф говорит: «Иногда мне кажется, что мы окончательно потеряли бы свое “я”, если бы не наши упрямые, неудержимые симптомы, заставляющие нас, требующие, чтобы мы вспомнили настоящих себя и переориентировались в жизни». Мы должны внимательно прислушиваться к своим мудрым симптомам и пытаться расшифровать их, потому что некоторые из нас научились соглашаться, замолкать, отрицать, что существуют или имеют значение несправедливые обстоятельства, а потом называют эту череду компромиссов «жизнью». Но наш организм, наши глубокие бессознательные «я» по-прежнему не так просто обмануть.
В отличие от тихой подстраивающейся женщины, мужчина, чувствующий себя не в силах воспользоваться своим голосом, поступает вопреки самой идее о том, что значит быть мужчиной. Следовательно, он подчас стремится доказать свою мужественность самыми проблематичными способами: жесткостью и агрессивностью, капризностью и притворством или эмоциональным самоустранением из отношений. Он может состоять в отношениях, где никто не будет говорить ему, что делать, а это означает, что он не позволит партнерше оказывать на себя влияние или хотя бы разжалобить. Таковы распространенные реакции мужчин на ощущение полной беспомощности вместо того, чтобы попытаться исправить ситуацию посредством разговора или ясного, мощного и решительного выражения своих мыслей.
Отец совершенно не позволял звучать собственному голосу, всячески избегая его демонстрации. Мы можем примерить на себя проблемы, с которыми он столкнулся. Иногда мы просто подстраиваемся вместо того, чтобы обсудить проблему с партнером или членом семьи, уговаривая себя: «Это не стоит того, чтобы ссориться». Иногда мы отгораживаем, словно забором, ту часть своей личности, которая, как нам кажется, будет мешать отношениям. Мы защищаемся, предпочитая дистанцию настоящей близости. И попадаем в эмоционально напряженный семейный треугольник. А потом не можем оправиться от скрытых потерь. Нас может охватывать невысказанная тоска, о которой никто не говорит, в том числе из-за иммиграции наших предков или других травмирующих событий. Наконец, на нас иногда оказывается сильное давление, чтобы мы забыли уроки о необходимости молчания и о разговорах, усвоенные в семье, где мы родились, – источнике наших первых знаний о том, как вести себя в отношениях с близкими.
Глава 3
Наша первая семья, где мы учимся говорить (или молчать)
С самого начала жизни мы – сыновья или дочери. Наши отношения в первой семье оказывают наибольшее влияние на дальнейшую жизнь и никогда не бывают простыми. Здесь мы впервые узнаем, какие мысли и чувства можно выражать вслух или даже отстаивать как собственные.
В семье моего отца, очевидно, имелся серьезный изъян в части выспрашивания и выслушивания домочадцев. Даже став взрослыми, он и его сестры так и не набрались смелости спросить мать, есть ли у нее сестры или братья или как звали ее родителей. Тревожный климат в семье усмирял их любопытство, сужал восприятие и учил следовать политике «не спрашивай, не говори», царившей в доме. На глубинном, подсознательном уровне все дети чувствуют, чего им не следует говорить и даже помнить. Их полная эмоциональная и финансовая зависимость требует жесткой, бессознательной преданности негласным правилам семьи. Став взрослыми, они могут замкнуться и молчать или пытаться строить отношения, выдумывая псевдо-«я».
У всех нас есть представление об идеальной семье – прибежище безусловной любви, где мы можем говорить о самом сокровенном, и остальные члены семьи внимательно слушают нас, абсолютно понимая и разделяя наши чувства. Давайте подробнее рассмотрим, как выглядят такие семьи, по крайней мере в теории. Сформулировав представление об идеале, мы еще отчетливее осознаем все отрицательные стороны реальной семьи, которой нас наградила судьба.
Краткое определение идеальной семьи
В идеальной семье поощряется развитие настоящего, подлинного голоса у каждого, при этом формируется чувство единства и принадлежности к единому целому («мы») и уважение особенности и самостоятельности каждого («я»). Родители спокойно устанавливают правила, которыми ребенок должен руководствоваться, но не пытаются регулировать его эмоции или мысли. Таким образом, они создают безопасное пространство, где дети могут свободно высказываться и быть самими собой.
Члены семьи комфортно себя чувствуют, честно делясь мыслями и чувствами даже на самые болезненные темы, не переживая по поводу расхождения взглядов. Информацией обмениваются свободно, разные точки зрения уважаются, а трудные вопросы обсуждаются открыто. Эмоциональная атмосфера семейной жизни теплая и непринужденная, поэтому дети не стесняются задавать прямые вопросы обо всем, что их касается. Дети верят, что их родители расскажут им правду о важных вопросах или при необходимости пояснят, что некоторые вещи – интимные и о них не говорят. Детей воспринимают объективно такими, какие они есть, а не сквозь искажающую призму того, какими их желает или боится видеть родитель или какими они ему нужны.
Родители тесно связаны друг с другом и с собственными семьями, где они родились, и вместе они формируют яркое, равноправное партнерство, в котором к конфликту можно подойти нестандартно и решить его. Оба родителя могут высказывать свои мысли и улаживать разногласия. Время от времени случается знатная ссора (только неблагополучные родители никогда не ругаются), но затем взрослые берут под контроль эмоции и приносят искренние извинения, когда это уместно. Никому из членов семьи не приходится отрицать или замалчивать важный аспект своей личности, и другие принимают и слышат его.
Поскольку я описываю здесь гипотетический идеал, почему бы не добавить, что Вселенная, несомненно, улыбается такой семье и благословляет ее большой удачей? Ничего по-настоящему плохого никогда ни с кем не случается. Или, если что-то неприятное происходит, члены семьи собираются вместе, спокойно оценивают факты, а затем мобилизуют разнообразные ресурсы как в самой семье, так и вне ее и справляются с кризисом, превращая его в опыт позитивного роста.
Назад в реальность
Вы почувствуете облегчение, узнав, что такой идеальной семьи не существует. В своей многолетней клинической практике я не встречала семей, которые хоть приблизительно соответствовали бы этому. Конечно, я знакома не со всеми семьями на свете. Но я знаю, что семья – чувствительная система, реагирующая на предсказуемые стрессы жизненного цикла (например, рождение и воспитание детей) и на непредвиденные (например, хронические болезни, безвременную кончину близких или безработицу). Кроме того, задолго до нашего появления на свет в нашей семье происходят многие болезненные вещи, и, когда проблемы остаются не решенными в одном поколении, они часто воспроизводятся в следующем. Наконец, на атмосферу семейной жизни оказывают серьезное влияние такие мощные факторы, как расизм, бедность, гомофобия и гендерное неравенство.
В реальной жизни ни один родитель не способен создать для любых разговоров и для формирования нашего истинного голоса идеальный эмоциональный климат, схожий с оранжереей. У каждой семьи есть свои уязвимые места, о которых нельзя говорить продуктивно или даже упоминать – из-за напряженности в настоящем или прошлом. Кроме того, родители много проецируют, путая своих детей с собой и с другими членами семьи. Проекция становится историей («Кевин всегда ведет себя безответственно, как и его отец»), затем предписанием и, наконец, реализующимся прогнозом. Кевин, возможно, действительно испытывает трудности с ответственным поведением, но приклеивание ярлыка («безответственный») и активное фокусирование на его проблеме могут привести к тому, что мальчик станет именно той своей узкой интерпретацией себя, про которую все о нем рассказывают, оттесняя другие истории и возможности.
Одна из приходивших ко мне женщин была в своей семье «веселой девочкой», и эта роль ей жестко навязывалась. Когда она демонстрировала какие-то признаки грусти, ее мать говорила: «Кто эта грустная девочка? Это не моя Беа! У моей Беа на лице всегда довольная улыбка! Пусть эта печальная маленькая девочка уйдет, а моя
Обострение конфликта противоположностей
Родители не специально подавляют голос ребенка или ощущение им различных вариантов развития событий. Но когда уровень тревоги высок и продолжительность ее велика, даже самые находчивые взрослые могут поступать неверно. Они реагируют слишком остро или, наоборот, вяло, отстраняются или уделяют этим вопросам чересчур много внимания, замалчивают проблему или излишне много говорят о ней. Когда вы наблюдаете любую систему в условиях хронического стресса, вы видите крайности: родители жесткие и авторитарные или, наоборот, семья функционирует как сгусток протоплазмы, без четкого руководства и границ. Линии общения или перекрываются, или все перетекает через край, и дети недостаточно защищены от тревог взрослых. Родители действуют так, будто обладают одинаковым мозгом и происхождением, или сердито занимают полярные позиции и не могут прийти к единому мнению о том, как поступить с их сложным ребенком. Брак заходит в тупик, столкнувшись со слишком большой дистанцией между партнерами или запредельно высоким накалом страстей. Я могла бы продолжать, но идея, которую я пытаюсь донести, заключается в том, что тревога обнажает противоположности и доводит нас до крайностей, и членам семьи становится труднее спокойно говорить на любые темы, кроме спорта и погоды, хотя даже о спорте не всегда…
Кому-то повезло родиться в семье, где у обоих родителей высокий уровень зрелости, тесные связи с их собственными семьями и друг с другом и много везения. Это помогает создать спокойную эмоциональную среду, в которой все могут говорить откровенно. Но любая семья может стать «неблагополучной» (за неимением лучшего определения), если навалятся проблемы, а рядом не окажется неравнодушных людей, готовых оказать необходимую финансовую и социальную поддержку. В семейной жизни случается много стрессовых ситуаций, разрушающих взаимосвязи, блокирующих искреннее участие и затрудняющих непринужденное и полноценное общение членов семьи либо вообще какое-либо общение. Когда эмоциональная обстановка напряженная, порой невозможно даже оставаться самим собой изо дня в день, что уже говорит о семейном единении.
Сложность реальных семей
Возможно, вы сейчас немного подавлены, потому что по 10-балльной шкале здоровья семья, где вы выросли, заслуживает в лучшем случае всего 2–3 балла. Возможно, у вас было немножко свободы самовыражения. Ну не грустите! Вам наверняка станет легче, если вы будете помнить, что другие семьи, которые, как вы совершенно уверены, заслуживают 9 или 10 баллов, лишь снаружи выглядят намного лучше. Я склонна согласиться с писательницей Мэри Карр, определившей неблагополучную семью как «любую семью, где больше одного человека». Все дело в большей или меньшей степени, хотя, по общему признанию, эта разница может стать принципиальной.
Предлагаю вам вообще забыть об оценочных шкалах. Они не могут адекватно оценить наш опыт; реальная жизнь сложнее, запутаннее, она не поддается исчислению, зависит от контекстов, полна парадоксов и противоречий. Мой отец, например, был до крайности закрытым человеком. Но удивительное чувство юмора и абсолютная невозмутимость (обратная сторона отрицания), которые сформировались в напряженной обстановке семьи, где он рос, способствовали созданию своеобразного эмоционального климата в нашем доме. Как сказала моя сестра Сьюзен на его поминках, «у всех нас столько счастливых воспоминаний о хороших временах, когда мы вчетвером сидели за обеденным столом, рассказывали анекдоты и разные истории и хохотали, пока слезы не брызгали из глаз. Ужин удавался, если маму доводили до полной беззвучной истерики».
За нашим столом в Бруклине беседа текла свободно. Да, мы ни разу не упомянули о мамином диагнозе или чем-нибудь подобном. Но мы не были чопорными. Сьюзен (которая стала ученым) потчевала семью, скажем, малоприятными подробностями препарирования лягушек; или мы как завороженные слушали увлекательную историю об одном ките, в чьем двухметровом пенисе была кость, которая вполне могла бы сойти за трость. Это было в период всеобщего замалчивания 1950-х годов, но мы были прогрессивной семьей. Я до сих пор живо помню безмолвный шок, воцарившийся в доме одной подруги, когда, будучи пятиклассницей, повторила интересные истории своей сестры за
Арчи умел понимать шутки, даже дурацкие. Однажды в День смеха, когда мне было десять, а Сьюзен пять, мы проснулись рано и насыпали в банку для сахара соль. Отец выплюнул свой первый глоток утреннего кофе обратно в чашку с таким пылом, что мама решила, что он сошел с ума. Тогда она сделала глоток из своей чашки и отреагировала точно так же, когда наша маленькая хитрость раскрылась, все мы вчетвером хохотали до колик. Постоянная готовность к юмору и подтруниванию в нашей семье помогла мне начинать трудные разговоры с Арчи, когда, уже став взрослой, я решила бросить вызов многолетней истории молчания и дистанции в наших отношениях.
У каждого члена семьи есть свои сильные и слабые стороны, как и у каждой формы семьи – с одним родителем, с отчимом или мачехой, семей геев и лесбиянок. Семьи и люди, их составляющие, всегда гораздо сложнее, чем те истории, что мы можем о них рассказать, и те ярлыки, что мы используем для их описания.
Каково наследие вашей семьи?
Как правило, запретные темы существуют в семьях, состоящих из представителей разных культурных и этнических групп. У всех нас есть семейное наследие, которое складывается на протяжении многих поколений и диктует, хорошо или плохо хвастаться, жаловаться, просить помощи, громко протестовать, проявлять эмоции, находиться в центре внимания, ставить себя на первое место, прощать обидчиков.
Интересно подумать о том, как культурное наследие формирует наш голос, – хорошо это или плохо. Рассмотрим, например, англосаксонский протестантский упор на оптимизм, веселый стоицизм, самостоятельность, инициативу индивидуума и решение проблем. Как отмечает семейный врач Моника Макголдрик, члены таких семей чувствуют себя хорошо до тех пор, пока им удается добиваться желаемого при помощи своей компетентности и настойчивости. Но эти же достоинства становятся обузой, когда возникает кризис, который невозможно «уладить», например хроническая болезнь или скоропостижная потеря близкого человека. В такой ситуации членам семьи может оказаться трудно выразить свою боль и уязвимость, принять помощь, признать взаимозависимость и поддерживать друг друга в горе. Из-за отношения к эмоциональности в духе «не буди лихо, пока оно тихо» члены семьи могут быть изолированы друг от друга, молчать и застыть в развитии.
Для сравнения давайте рассмотрим ситуацию, когда огромное значение придается единению, эмоциональной выразительности и «заботе о своих», характерной для многих итало-американских семей. Преданность семье и взаимосвязанность ее членов – традиции, составляющие предмет гордости и восхищения. Но давайте посмотрим, как те же самые силы способны затруднить для отдельных членов семьи определение границ своей личной жизни.
Преданность семье: слишком хорошо – тоже плохо
Сразу после того как Мария, домохозяйка и мать двоих детей, отметила свое сорокалетие, ее муж перевез к ним свою пожилую мать. По долгу службы он часто бывал в разъездах, а его большая итало-американская семья расселилась по разным городам и весям, и Мария осталась главным, если не единственным, человеком, кто ухаживал за его матерью. Мария стала ощущать такое напряжение, что уже не могла с ним справиться, но поскольку она считала, что должна суметь преодолеть это, она чувствовала себя не вправе протестовать. Кроме того, она была убеждена, что муж не сможет сказать своей матери, что нынешняя схема неосуществима, и даже не допускала мысли о том, чтобы поставить его в такое невозможное положение.
Когда Мария стала все сильнее уставать, она начала жаловаться мужу. Но эти сетования оказались тщетными, и он игнорировал ее проблемы. Обнаружив, что реализует своим поведением стереотип ноющей и ворчащей жены, Мария чувствовала себя еще более неадекватной и неумелой. В действительности она защищала своего мужа, не сумев занять собственную твердую, незыблемую позицию. Она не сказала ему: «Я люблю твою маму, но я так устала и так измотана, что не могу дальше ухаживать за ней в нашем доме». Или: «Я хочу быть полезной твоей маме, но я не могу делать все одна. Мы должны созвать семейный совет и рассмотреть другие варианты».
В итоге свекровь Марии все-таки была перевезена в дом престарелых, где ей оказывалась необходимая помощь, но только после того, как сама Мария ненадолго попала в психиатрическую больницу в результате стресса, вызванного тем, что ей одной приходилось ухаживать за больным человеком. Во время нашего первого сеанса терапии она сказала мне: «Слава богу, психиатр, определивший меня в больницу, объяснил моему мужу, что я не могу больше ухаживать за его матерью. Сама я никогда этого не произнесла бы». Конечно, она все-таки нашла способ дать понять мужу и свекрови, что ее возможности по уходу исчерпаны. Но эта сильная женщина смогла установить свои границы, только потеряв их, то есть исключительно после того, как сама ненадолго заболела душевной болезнью. В семье, где за пожилыми родителями
Стыдно ли хвастаться и блистать?
Полезно задумываться о наших разнообразных семейных традициях, даже о самых простых вещах, всплывающих в повседневном общении. В противном случае легко рассердиться на кого-то, чьи слова или молчание пришлись нам не по душе. Например, у меня есть две амбициозные подруги с замечательными достижениями, намеренно преуменьшающие свои заслуги в общении. В целом меня раздражает, когда женщины прячут свой свет под плотной «накидкой» или ведут себя так, будто извиняются за свои достижения («Да, это огромная честь быть лауреатом Нобелевской премии, но мне просто очень повезло, и в любом случае я больше всего на свете люблю сидеть дома и быть мамой Джейка и Энни»).
Нет, я не то чтобы предлагаю своим друзьям быть хвастунами, просто мне хочется, чтобы они смело говорили о своих заслугах, признавали свои амбиции и подтверждали всё фактами. Полагаю, это будет полезно и им, и всему миру. Когда мы не можем открыто гордиться своими достижениями, успехами и отличной работой, нашей душе это не обходится даром, пусть ущерб и не слишком заметен. То же касается ситуаций, когда мы повинуемся катастрофическому стереотипу, предписывающему женщинам защищать и поддерживать других за счет отрицания личных устремлений и утаивания собственных способностей. Кроме того, скромность может стать формой высокомерия.
Когда я чувствую, что эти подруги вызывают во мне раздражение, я вспоминаю, что в этой напряженности виновато наше разное этническое происхождение. В англосаксонской протестантской семье одной из моих подруг считается, что грешно хвастаться даже выдающимися предками. Ее родители горячо осуждали всякие попытки выделиться и привлечь к себе внимание и настаивали, что она должна быть образованной, но оставаться в тени. Другая подруга говорит мне, что в ее ирландской семье завышенное самомнение – самое строгое табу. В моей еврейской семье, напротив, считалось, что детям грешно
Мой отец всегда без стеснения хвастал достижениями своих дочерей любому, кто был готов слушать, и без зазрения совести приукрашивал эти успехи, если фактический материал не дотягивал до нужного уровня. Мне вспомнилась история о еврейской маме, миссис Коварски, гулявшей с коляской, в которой сидели два маленьких мальчика. «Доброе утро! – сказал какой-то прохожий. – Какие милые мальчики! А сколько им лет?» – «Врачу, – ответила госпожа Коварски, – три, а адвокату два».
У моего отца были только дочери, но история весьма знакомая.
Вы можете провести исследование и выяснить, откуда приехали ваши предки, сколько им было лет, кого они оставили на родине и как справлялись. Чем сильнее ваши исторические корни, тем легче вам действовать, отталкиваясь от аутентичного стержня, и проще находить гармонию с самим собой. Драматург Марша Себулска рассказывала мне, какое облегчение она почувствовала, когда, приехав в гости к родственникам в Польше, обнаружила целую страну людей, которые жестикулировали так же экспрессивно, как она. Ее родственники кричали, желая друг другу спокойной ночи, и приветствовали ее по утрам улыбками и песнями. «Моя эмоциональность получила отклик, – объясняет она. – После этого я стала меньше стараться подражать “истинным американцам” англосаксонского происхождения и перестала отсиживать себе пальцы ради того, чтобы удержаться от жестикуляции. Время от времени полезно бывает возвратиться к своим корням, хотя бы мысленно».
Обобщая, мы определенно рискуем упрощать понимание людей, принижать их и мыслить стереотипами. Существует огромное многообразие в рамках любой группы и великое множество исключений из каждого правила. Кроме того, многие из нас понятия не имеют, где именно искать, когда нас просят определить происхождение наших предков, потому что мы продукты сложного переплетения различных национальных традиций. Но если мы не осведомлены о культуре и традициях разных народов, нам ничего не остается, кроме как приписывать слишком большую долю патологий собственной семье или тому человеку или группе, кто, по нашему мнению, говорит слишком много, слишком мало или не то.
Власть доминирующей культуры
Второе значение культуры – это «доминирующая культура», влияющая на текущую экономическую, социальную и политическую обстановку. Доминирующая группа относит определенные темы и опыт части семей к области вещей, о которых невозможно или просто не заведено говорить, которые принято не слышать или не учитывать.
В 1950-е годы, когда я росла, многие вполне обычные сегодня темы окружало молчание. В число запретных входил широкий круг фактов, таких как диагноз рака у родителей, усыновление ребенка бесплодной парой, любовь между двумя женщинами, мать, родившая ребенка без мужа, или насилие в чьей-то семье. Не принято было говорить и о таких чувствах, как ярость матери по отношению к ее ребенку или ее стремление к амбициозной, активной жизни вне границ уготованной ей роли.
«Секретность» этих тем сегодня кажется довольно странной, потому что мы больше знаем о них и меньше склонны осуждать за это людей. Хорошо, что наше общество может похвастать такими достижениями, как гражданские права, феминизм, права сексуальных меньшинств и движения в защиту реформ. История таких движений показывает нам, как люди могут менять узкую и осуждающую трактовку определенных явлений или групп, которую навязывает доминирующая культура.
По мере развития и утверждения новых трактовок все больше людей осмеливаются говорить правду о себе и точнее формулировать детали своей жизни. Люди, семьи и целые общины, прежде осуждаемые, начинают обретать гордость, опираясь на свой истинный голос и избавляясь от молчания, секретности, клейма позора и стыда. Бросая все вместе вызов осуждающим мифам основной культуры, мы создаем пространство для более честного разговора в самой сокровенной обстановке – семейной жизни.
Семья, которую послала нам судьба
Я даже не собираюсь снабжать излагаемые здесь вещи готовыми выводами вроде этого: «Если вы выросли в
Наша семья – это карты, которые судьба сдала нам втемную. Слабое утешение в том, что наши родители тоже не могут выбрать нас сами. Они понятия не имеют,
Но вот вам самый обнадеживающий факт в защиту принадлежности к реальной, человеческой, неидеальной семье. Болезненные семейные отношения – часть опыта взросления, и даже негативный опыт чему-нибудь нас да учит. Если бы мне нужно было объяснить, почему я стала психологом и писателем и в чем секрет отчетливости моего голоса (когда он отчетлив), я бы сказала, что всем обязана не столько прочности своей семьи, сколько неприятным моментам детства. Дело не только в том, что мы видим тайны и запретные темы своей первой семьи и понимаем, чего
Работа над восстановлением нашего голоса совместно с членами нашей первой семьи может оказаться потрясающим опытом. Мы не выбирали этих сложных людей, но, когда мы взрослеем, наша манера общения с ними зависит только от нас самих. Наблюдение и изменение нашей роли в семейных разговорах – единственная верная дорога к переменам. Иными словами, если вы научитесь говорить ясно и по-новому общаться со своей непростой мамой или сестрой, вам будет гораздо легче в других отношениях.
Наконец, у нас нет единственного истинного голоса, который, скажем, развивался бы свободно и беспрепятственно, если бы все не портила наша семья. Важно помнить, что наше «я» постоянно трансформируется в процессе взаимодействия с другими людьми. Любые отношения – это лаборатория, где мы можем ставить новые эксперименты со своим голосом и наблюдать их результаты. Одним нужно учиться контролировать свою силу. Другим – свою слабость. Неважно, с чего мы начнем.
Глава 4
Следует ли показывать свою слабость?
Я довольно открытый человек, и с возрастом это качество лишь усилилось. С годами приходит утешительное осознание того, что вещи, кажущиеся нам в самих себе постыдными и странными, довольно распространены. Или, в противном случае, у всех есть свои постыдные и странные стороны. Благодаря растущему осознанию того, что мы не так уж уникальны, нам легче говорить о том, какие мы на самом деле и как такими стали.
Недавно я нашла свой дневник на замочке, который вела с шестого класса, и почитала кое-что из него моим близким подругам Эмили и Джули за чашкой кофе. Неделей раньше мы договорились, что каждая принесет свое письмо или что-то еще из прошлого, чтобы поделиться с остальными, – вроде школьного задания «покажи и расскажи», только для взрослых. В дневнике, который принесла в кафе я, фразой «Я люблю Майкла Говарда Захера» исписаны все страницы с июля по август, и повторяется она (я отметила в своем дневнике) 961 раз. На первых страницах были наклеены: шнурок от кроссовок Майкла; шпилька, которую он согнул и при помощи которой дразнил меня; диктант и сочинение, стянутые мной с его стола; этикетка с его трусов (как она у меня оказалась, слишком длинная история) и многое другое. Затем шли блестящие литературные пассажи, например, тот, что я зачитала вслух своим подругам:
«После школы мы с Марией оказались участницами битвы в снежки с Эдди Б. и Джонни Л. Джонни четыре раза умыл меня снегом, при этом снег попал мне в рот, уши, на юбку, а в волосах у меня оказалось столько снега, что уже было не смешно. Он приказал мне встать на четвереньки и положить голову на снег, словно я собачка, после чего наступил ногой на мои волосы. И заставил меня умолять его отпустить меня. О, почему это был не ты, Майкл! Я буду любить тебя всегда».
Поэтому мне было немножко стыдно делиться такими откровениями с подругами, особенно после того, как я послушала Эмили, прочитавшую отрывки из своего дневника, вызывавшие зависть глубоким лиризмом и говорившие о ее рано сформировавшемся феминистском сознании. Но опять же, когда вы достигнете моего возраста, ваша жизнь уже не будет казаться вам полной неловких моментов, потому что вы будете знать, что неловкостям есть место в жизни каждого человека. Понимание этого дает нам определенную свободу быть самими собой.
Я вела дневник на замочке почти все годы своего детства в Бруклине, и ни одна из записей в нем не демонстрирует никаких признаков литературного таланта, проницательности, воображения или смелости. Сегодня, когда меня приглашают читать школьникам лекции об искусстве написания книг, я приношу с собой дневник и пускаю его по кругу. Если, скажем, я собираюсь к девятиклассникам, я беру дневник за девятый класс. Ученики в восторге. Они листают страницы и говорят друг другу: «Ух ты! Невозможно поверить, что
Конечно, есть разные виды откровений. В некоторых отношениях с возрастом я стала более скрытной. Когда я познакомилась со своим будущим мужем Стивом, мы были аспирантами, и я, бывало, развлекала его до утра рассказами о своих предыдущих эротических приключениях. Выбалтывать все без остатка было моей типичной манерой поведения. Она прекрасно подходила нам обоим и лишь сближала нас. Я хотела, чтобы он знал обо мне все, как и я сама хотела знать все о нем.
Но если бы я начала новые любовные отношения сегодня, когда мне за пятьдесят, вряд ли я делилась бы с кем-нибудь такими подробностями или вообще помнила их. Я стала более закрытой, моя биография слишком длинна, чтобы пересказывать ее, а некоторую информацию я вообще считаю сакральной. В зрелом возрасте я принимаю более взвешенные решения: о ком можно рассказывать, что именно, когда, сколько и как. Тем не менее я – в большей степени я, чем когда-либо прежде. С возрастом становишься проницательнее, больше знаешь о себе и меньше готов к компромиссу или предательству самого себя ради сохранения мира в отношениях либо сохранения их вообще. Понимание в середине жизни, что будущее не тянется вечно, заставляет нас определять, что действительно важно, и думать, прежде чем говорить.
Сколько следует рассказывать?
Моя подруга Дженнифер Берман однажды нарисовала карикатуру, на которой женщина подходит к мужчине на вечеринке. Она говорит: «Привет! Меня зовут Глория. Можно я расскажу вам все душераздирающие подробности о своем трагическом детстве?» В отчаянном порыве сблизиться мы способны рассказать слишком много и слишком быстро. Делиться своими слабостями – один из способов почувствовать себя ближе друг к другу, но если делиться всем подряд или преждевременно, эффект будет противоположным. Если вы на вечеринке знакомитесь с кем-то, кто рассказывает вам о самом наболевшем за блюдом с нарезанной печенью, вы, скорее всего, усомнитесь в его адекватности и зрелости, а не будете восхищаться его открытостью.
Мы создаем вокруг себя разумные границы, контролируя,
Не каждый находит утешение, рассказав о сокровенном. У людей разные способы преодоления стресса, и одни из нас более скрытные, чем другие. Несмотря на то что откровенность – один из способов обретения душевной близости, социальный психолог Кэрол Таврис говорит нам, что он не единственный. Она пишет:
«Много лет назад моему мужу пришлось пройти кое-какие медицинские обследования, и вечером перед походом в больницу мы пошли в ресторан с одним из наших ближайших друзей, приехавшим погостить из Англии. Я завороженно наблюдала, как мужской стоицизм и английская сдержанность образуют решительно неженское сочетание. Они смеялись, травили анекдоты, спорили о кино, предавались воспоминаниям. Никто не упоминал о больнице, своих тревогах или о привязанности друг к другу. Им этого и не требовалось».
Таврис напоминает, что любовь можно проявлять по-разному, а отношения принимают самые различные формы. Сохранение конфиденциальности – не просто средство спрятаться; иногда это просто наш предпочтительный способ бытия.
Открыты мы или скрытны, все мы стремимся контролировать личную информацию о себе. Моя подруга Элис больше года страдала от хронических болей в спине, пока ей не сделали операцию. Она сказала мне, что люди постоянно спрашивали, как она себя чувствует, независимо от того, рада она их вопросам или нет. Элис понимала, что они действуют из благих побуждений, но чаще всего предпочитала не говорить и даже не думать о своей проблеме. Та часть ее жизни, которую она хотела скрыть от посторонних, вышла на передний план, и каждый вопрос напоминал, что ее боль постоянно видна окружающим. Конечно, Элис контролировала свою реакцию на нежелательные вопросы и количество информации, которую раскрывала в ответ. Но она ощущала, что лишилась частного пространства, которое многие из нас воспринимают как нечто само собой разумеющееся, то есть у нее больше не было возможности защитить себя от нежелательного внимания и посягательств, подкрепляемой буфером эмоционального пространства, воспринимаемого нами как «свое».
Как хорошо, что у нас есть эта замечательная способность – показывать ложное и скрывать истинное. Мы говорим «хорошо» в ответ на вопрос: «Как ты?», когда не желаем говорить, что наш дом только что сгорел, а сын прошел курс лечения от наркозависимости. Даже с интимными партнерами нам иногда хочется оставить свои чувства при себе или во время ужина делать вид, что у нас хорошее настроение, когда это не так.
Поделиться книгой: