Всё сложно. Как спасти отношения, если вы рассержены, обижены или в отчаянии

Всякий раз, когда мы ощущаем свою крайнюю уязвимость, первое, что мы делаем, – принимаем все меры к тому, чтобы почувствовать себя хоть чуточку лучше. Иногда для этого мы изливаем душу тому, кому доверяем, кто способен сопереживать и внимательно слушать нас. Это может означать беседу с человеком, который поможет нам составить план действий или даже возьмет временно на себя часть нашей ноши. Или это могут быть походы в кино, чтение, садоводство или прогулка наедине с собой по лесу.

У меня есть коллега, которая заставляет себя улыбаться даже тогда, когда чувствует себя подавленной, и это один из приемов ее духовной практики. Она цитирует Тхить Нят Ханя, всемирно известного духовного лидера и активиста-пацифиста, который рекомендует нам улыбаться чаще. Он считает, что улыбка расслабляет мышцы лица, и ее польза огромна.

Однако вряд ли разумно делать счастливое лицо, если мы привыкли скрывать истинные чувства, которые следует признать, проверить, понять и которыми нужно делиться. И как бы мы ни старались показать, что все в порядке, мы не заменим этим близость с теми, кому мы небезразличны, с кем мы действительно можем оставаться собой. Но если разговор о нашей боли заставляет нас ощутить ее еще острее, а притворное счастье в конкретной ситуации помогает почувствовать себя лучше и действовать так, как мы сами хотим, тогда притворство становится главной линией поведения или как минимум разумным первым шагом.

Когда встает вопрос о раскрытии какой-то из наших слабостей, мы часто полны противоречий: в одних отношениях мы открыты, в других закрыты. Например, одна моя знакомая – наиболее ярко выраженная представительница сексуальных меньшинств из всех, кого я знаю. Она никогда, ни разу в жизни не пыталась выдать себя за «традиционную» женщину независимо от обстоятельств. Если попутчица, сидящая рядом с ней в автобусе, спрашивает: «Вы замужем?» – она отвечает: «Э-э, мой партнер Синтия – женщина, и мы с ней считаем себя женатыми». Она терпеть не может что-то скрывать, даже то, кто она такая и кого любит. Она энергично противится несправедливости и смело отстаивает свою позицию, отказываясь скрывать свои чувства. Ее голос в этом важном плане, как и по любым политическим вопросам, всегда абсолютно честен и смел.

Но той же самой женщине ужасно трудно делиться своими чувствами с теми, кто рядом с ней. Самостоятельная и умеющая делать все сама, она редко признает потребность в помощи и поддержке. Умом понимая целительную силу доверия к людям, она плохо это использует по отношению к себе. Будучи старшим ребенком родителей-алкоголиков, она не имела никакого опыта выражения своих эмоциональных потребностей и их удовлетворения близкими. Став взрослой, она получает глубокое удовлетворение от своей способности щедро раздавать душевное тепло и заботиться о других, но боится позволить кому-то отплатить ей тем же. Когда она все-таки делится серьезной проблемой, это выглядит так, будто она яростно подметает пол перед собой, чтобы собеседник не подошел к ней слишком близко или у него не возникло эмоционального сопереживания ее боли.

Со временем наше самоуважение и способность к откровенности страдают, когда мы не можем сбалансировать проявления своих сильных сторон и слабости. Молчание может защитить нас от страха здесь и сейчас, но способно и усугубить наше чувство стыда, изолированность и одиночество в будущем без необходимой эмоциональной и практической поддержки, которая нам нужна и которой мы заслуживаем. Чем ближе и прочнее отношения, тем сильнее желание найти способ поделиться своими истинными мыслями и чувствами и тем серьезнее последствия молчания, отказа быть самим собой. Когда случается кризис, нам особенно тяжело в том случае, если мы не умеем дать понять близким, насколько они нужны нам, и принять помощь и комфорт, который они могут нам предложить.

Стыдно ли болеть?

Давайте поговорим о Памеле, пришедшей на прием к психотерапевту через два года после того, как ей диагностировали прогрессирующее хроническое заболевание. Когда я впервые увидела ее, ей нравилось выглядеть смелой и оптимистичной, и не только из-за убежденности, что «негативные эмоции» вредят ее и без того ослабленной иммунной системе, но и потому, что ее страшила перспектива отпугнуть от себя людей, особенно ее партнера, горем и болью. Она сказала мне, что самым ужасающим для нее было бы потерять контроль и стать зависимой, а из-за болезни ее ждал, скорее всего, именно этот путь.

Очевидно, что тонуть в отчаянии вредно. Любой из нас может настолько сосредоточиться на негативе, что забудет о своих сильных сторонах, в том числе о способности справляться с трудностями и верить в лучшее, надеяться и радоваться жизни. Но убежденность Памелы в том, что она всегда должна быть бодра и весела, изматывала ее. Для того чтобы скрывать и отрицать истинные эмоции и делать вид перед друзьями и семьей, что она всегда может забыть о своем страхе, требовалось много сил. Блокировались каналы общения, и она лишалась возможности установить более тесную близость со своим партнером.

Памела находилась в замкнутом круге безысходного одиночества, пока ее партнер Сэм не присоединился к нашему курсу терапии. В этом безопасном пространстве они научились говорить друг с другом открыто, а не продолжать «защищать» один другого от болезненных фактов и чувств. Для Памелы самым трудным препятствием в эмоциональном плане был ее стыд из-за болезни и зависимости и даже просто из-за того, что теперь у нее было меньше энергии и сил, чем прежде. Со временем она научилась выказывать свой стыд, осознавать его, противостоять ему и уменьшать до нужного размера. Она не смогла избавиться от него совсем, но научилась приветствовать его, как и страх: словно незваного гостя, который приходит и уходит. И она уже не позволяла стыду мешать ей высказывать свои потребности и принимать сочувствие и помощь.

Сэм тоже научился не скрывать свои слабости. Он стал говорить себе: «Есть пределы моим возможностям». Он должен был обращать внимание, когда подвергал себя большему стрессу, чем мог вынести, на то, чтобы больше заботиться о себе самом. Для Сэма это было огромной проблемой, потому что, как правило, он не бросал начатого дела до полного физического истощения. Поэтому Сэм тоже стал чаще делиться своими слабостями, говорить Памеле, друзьям и членам семьи, когда ему нужна помощь и поддержка. Иногда он обвинял Памелу в том, что она слишком требовательна: она хотела, чтобы некоторые вещи для нее делал только он. Но в конечном счете он сам должен был разъяснить ей, что мог и чего не мог сделать.

Когда у одного из участников отношений есть особые потребности, научиться говорить о своей слабости – проблема для обеих сторон. Имеем ли мы дело с одним из родителей, братом или сестрой или близким другом, нам всегда трудно определить границы того, что мы можем дать или сделать, особенно если этот человек хочет, чтобы это дали или сделали именно мы, а не кто-то другой. Иногда трудно сказать: «Я люблю тебя, но нам обоим сейчас нужно больше поддержки. Признать это – болезненно для нас обоих. Я знаю, как больно тебе проходить через это. А мне больно видеть твои страдания, потому что я очень тебя люблю. Но мы должны привлечь и других людей, потому что я не могу делать все сам (сама)».

Научиться не быть полезным

Сэм научился мириться с тем, что Памела говорит о своем горе, в полной мере дарить ей свое внимание, не пытаясь изменить ее чувства или засыпать ее советами. Он боялся, что, если действительно оставит место для горя Памелы и его собственного, они совсем утратят способность радоваться и надеяться. Разумеется, это было не так. Чувства – явление комплексное. Нельзя отрицать свои гнев, боль и уязвимость, не отвергая вместе с тем способности к радости, любви и близости. Отрицание горя не сулит ничего хорошего для большинства людей и в долгосрочной перспективе.

Научиться не давать советов, а задавать вместо этого вопросы («Какого последствия своей болезни для наших отношений ты боишься больше всего?»), стало для Сэма немалым достижением, потому что это противоречило модели поведения, на которую он был запрограммирован. Когда мы с Сэмом только познакомились, он считал, что его священный долг – исправлять других, и не обращал внимания на то, оценили ли его советы в конкретной ситуации. Когда Памела чувствовала себя эмоционально опустошенной, он тут же комментировал ее состояние и советовал, как ей следует изменить свое отношение к проблеме и улучшить здоровье. Он мог произнести перед ней зажигательную речь или попытаться духовно ободрить ее. Он полагал, что должен знать какой-то ответ, даже когда не нужно было никакого ответа.

Сэм сделал важный шаг вперед, когда понял, как не быть полезным, кроме тех случаев, когда Памела просит о помощи. Точнее, он осознал, что, когда Памела расстроена, лучший способ помочь ей – это задавать вопросы и предлагать ей простое внимание и любовь. Когда он не был уверен, что именно поддержит Памелу лучше всего, он научился спрашивать у нее. Хочет ли она, чтобы он просто слушал и задавал вопросы? Хочет ли она послушать о его чувствах по поводу ее ситуации? Хочет ли она совета или помощи в составлении плана дальнейших действий? Ободрит ли ее, если Сэм выразит уверенность в ее способности справиться с болезнью со временем, или же ей кажется, что его заверения ложные и приуменьшают тяжесть ее борьбы? Хочет ли она, чтобы он показал ей какое-нибудь кино, чтобы отвлечь от грустных мыслей?

Сэм научился плакать вместе с ней; замечательное достижение, тем более что до этого он ошибочно полагал, что «защищает» ее, скрывая свою печаль и стараясь «быть сильным» ради нее, когда она чувствовала себя слабой. Они узнали, что из-за того, что будут грустить вместе, они не утратят способность быть сильными. Напротив, это только сблизило их.

В этой истории – «урок» голоса для всех нас. Во многих случаях самое полезное, что мы можем сделать, – это не быть полезными. Напротив, мы, как правило, приносим гораздо больше пользы любимым людям, оказавшимся в тяжелой ситуации, просто заботясь о них, будучи рядом в эмоциональном плане, но при этом не отмахиваясь от их боли и не пытаясь ее снять.

Если мы спешим дать совет или развеселить, то это может говорить о нашей неспособности к эмоциональному присутствию рядом с человеком перед его проблемой и болью или к ощущению собственной боли. Если мы слишком поспешно станем предлагать решения, человеку будет труднее ощутить собственную компетенцию и внутренние ресурсы, и мы невольно отнимем у тех, кого любим, возможность понять, что они чувствуют, и высказать это нам. Если мы научимся внимательно, участливо слушать и правильно задавать вопросы, мы поможем близким найти собственные решения. Кроме того, это поможет нам ощутить собственные слабости, что откроет путь для большей близости в отношениях.

Миф о зависимости

У слова «зависимость» сложилась плохая репутация. («Нельзя ли говорить взаимозависимость?» – интересуется одна моя коллега.) Дело в том, что мы все от кого-то зависим. Это неотъемлемая часть жизни человека. Можно делать вид, что это не так, когда мы молоды, здоровы и успешны. Но даже когда все идет как по маслу, нам всем ежедневно нужны самые разные услуги, системы и структуры. Мы не замечаем этого, когда дела идут хорошо, как это обычно происходит с представителями среднего класса. Но представим себе, что у вас «полетел» компьютер, страховая компания отменила вашу медицинскую страховку, лучшая подруга уезжает навсегда, вашу машину украли, у вас заболел зуб и вы не можете найти стоматолога. Когда системы, которые вас поддерживают, ломаются, вы понимаете, до какой степени зависимы от других.

Акцент на независимости, присутствующий в нашей культуре, настолько силен, что мы действительно иногда стесняемся своей зависимости. Привычка стыдить тех, у кого есть особые эмоциональные или физические потребности, настолько глубоко укоренилась, что мы даже не подвергаем ее сомнению, но это неправильно. Писательница Энн Фингер отлично выразилась: «Мы привыкли думать, что есть правильная и неправильная зависимость, – пишет она. – Нормально, когда вам нужен автомобиль, но ненормально нуждаться в инвалидной коляске. Нормально ходить в парикмахерскую, чтобы делать прическу, но ненормально обращаться за помощью к сиделке, чтобы вымыть лицо и руки».

Кроме того, людям часто бывает стыдно из-за искренних страданий. Все страдают, но нас учат скрывать это, отрицать горе, а не приветствовать проявление чувств. Как отмечает белл хукс[1], часто мы ощущаем особенный стыд за длительное страдание: «Подобно пятну на одежде, оно делает нас несовершенными, портит нас. Цепляться за горе, хотеть выразить его – значит не соответствовать современной жизни, где самые модные не позволяют себе увязнуть в трауре».

Наша культура не предписывает уступать обстоятельствам или событиям более сильным, чем мы сами. У нас есть конституционное право на счастье (не на правду или мудрость), а «взять под контроль собственную жизнь» и самим управлять ею – наша задача и ответственность. Даже самые тяжелые потери мы должны превращать в возможность для личностного роста. Писатель Майкл Вентура называет это принятое в культуре ожидание нашим «потребительским отношением к опыту» и отмечает, что в других культурах такое отношение не считается естественным.

Зависимость и страдание – важные компоненты бытия человека. Рано или поздно в результате сурового опыта мы понимаем, насколько нуждаемся в других. Единственный по-настоящему постыдный аспект – это постоянная ложная убежденность общества в том, что люди способны сами пробить себе путь к здоровью, богатству и счастью. На самом деле будет благоразумно получить некоторый опыт в выражении своих слабостей, потребностей и ограничений в более спокойные времена, прежде чем Вселенная преподаст вам ускоренный курс знаний о том, насколько вам действительно нужны другие люди.

Боязнь попасть в зависимость – это «мужское» качество?

Существует культурное клише о том, что мужчины не могут спросить дорогу и, конечно, не способны просить эмоциональной помощи. К счастью, ситуация меняется. В прошлом мужчина редко приходил к психотерапевту ради решения проблемы в отношениях, если его жена на этом не настаивала или если он не рисковал потерять отношения совсем. Сегодня некоторые смелые мужчины пытаются жить по-новому.

Дэн, молодой человек, который пришел ко мне на короткую консультацию, согласился с моим предположением, что он решил пройти через приключение с терапией в родном городе из-за проблем в отношениях с отцом. В благодарственном письме, адресованном мне, Дэн прокомментировал свое первоначальное сопротивление такой идее:

«Мужчинам часто кажется, что жизнь – нечто вроде спортивного соревнования, и получить “помощь” означает сделать ваш результат менее ценным, как, например, если вам “помог попутный ветер” при прыжке в длину. Я представлял себя 80-летним стариком, сидящим с довольным видом в парикмахерской и говорящим: “Ни разу не ломал ни руку, ни ногу и никогда не был у психотерапевта”. Как будто это то же самое, что подняться на Эверест без кислородных баллонов. Надеюсь, что меня и впредь будут разубеждать в подобных вещах».

Чтобы попросить о помощи, требуется мужество. Но стыдиться из-за проявления слабости и просьбы о помощи склонны не только мужчины. У многих женщин тоже присутствует эта проблема, особенно у старших дочерей, которые еще в детстве поняли, что не могут рассчитывать на компетентность и заботу родителей. В этих типичных обстоятельствах женщина способна обладать выдающейся компетентностью, но ей невероятно трудно выставлять на обозрение более чувствительные, уязвимые стороны своего «я». Для нее будет довольно серьезным достижением сказать партнеру, подруге или члену семьи: «У меня был ужасный день. Можно я приеду поплачусь?» Или: «Я выбилась из сил. Я больше не могу столько работать». Или даже: «У меня дома полная катастрофа, и я была бы очень благодарна, если бы ты смогла приехать в выходные помочь мне навести порядок».

Каков ваш стиль?

Что вы думаете о демонстрации слабости? Считаете ли вы, что оказываете честь людям своего круга, делясь с ними своей болью и переживаниями? Или, наоборот, вы полагаете, что обрушиваете свои запутанные эмоции на членов семьи или друзей и тем самым ставите их в неловкое положение или портите им настроение? Считаете ли вы, что в людях, которые не жалуются, скрывают свою боль и молча решают личные проблемы, есть что-то высокое и благородное? Или, наоборот, вы думаете, что даже самые сильные, самые волевые люди обладают способностью раскрываться и высказывать как факты, так и полный спектр своих эмоциональных переживаний?

Помимо представлений о том, следует ли говорить о некоторых своих мыслях и чувствах, у всех нас есть устоявшиеся механизмы борьбы с тревожностью и восстановления комфорта в отношениях с главными людьми в нашей жизни. К примеру, и Памела, и Сэм, прежде чем принять в качестве постоянного спутника хроническую болезнь, были убежденными сторонниками чрезмерно активных действий. Это означало, что они оба быстро вмешивались в стрессовую ситуацию, чтобы посоветовать, спасти, взять на себя часть ноши. Им было трудно делиться своими слабостями, особенно с людьми, у которых, по их мнению, у самих полно проблем. Памела и Сэм считались «всегда надежными» и «теми, кто всегда рядом», и оба поддерживали этот имидж, не понимая, какую цену платят. До болезни Памелы никто из них не мог сформулировать свои сильные качества и слабости в сбалансированном виде.

Другие люди – стопроцентные сторонники недостаточно активных действий. В условиях стресса они становятся менее компетентными и перекладывают часть проблемы на других. Как правило, они в центре семейных сплетен, тревог или забот и нередко получают такие ярлыки, как «хрупкая», «эгоист», «проблемный ребенок», «безответственный». Им часто бывает трудно показать близким свои сильные стороны, и, кажется, они просто не в состоянии привести себя в порядок.

У каждого человека есть и сильные, и слабые стороны, но когда наша внутренняя гармония нарушается, уже не поможет просто «быть самим собой» и «говорить, что мы чувствуем». Вместо этого нам, вероятно, потребуется изменить то, как мы преподносим себя, чтобы расширить наше восприятие самих себя во взаимодействии с другими. Мы должны найти способы напоминать себе – даже обманываясь, что мы вообще это помним, – что каждый из нас способен реализовывать множество версий самого себя.

Большинству из нас трудно отключить автопилот, изменить непродуктивные стереотипы общения с близкими. Старая испанская пословица напоминает нам: «Сначала привычки – это шелковые нити, но постепенно они становятся канатами». Если вы склонны к чрезмерной активности, вы, возможно, не считаете, что другие люди могут предложить вам что-то действительно ценное. Вероятно, вам нужно тренироваться делиться своими более сокровенными, деликатными сторонами и прекратить давать советы другим. Если вам свойственна недостаточная активность, вам, возможно, потребуется делать как раз обратное, то есть умерить выражение слабости и увеличить выражение силы и компетентности, даже если вам кажется, что вы ими не обладаете. Вы можете вырабатывать истинный голос независимо от моделей своего поведения, если вы готовы учиться делать то, что кажется вам неестественным.

Глава 5

Во славу притворства

Обладание истинным голосом не означает, что мы говорим все, что думаем, или выражаем все свои чувства. Скорее это значит, что мы способны думать о том, что хотим выразить и чего рассчитываем достичь. Чтобы быть лучшим из своих возможных «я», мы должны проявлять сдержанность, даже притворяться, если это необходимо.

Притворство может потребовать незаурядных творческих способностей. Например, делая радостный или храбрый вид, мы вполне реально можем спровоцировать эффект самосбывающегося прогноза: помочь нам открыть в себе или развить способность к этим позитивным чувствам. Как это ни парадоксально, мы в силах понять, что правда, что возможно или какие еще есть черты в нас и в других людях, экспериментируя с новыми моделями поведения, которые изначально могли казаться неестественными для нас.

Спуск по горной реке

Иногда я высказываю страх совершить ошибку. Пример, который приходит на ум, – это мой первый опыт рафтинга на реке с порогами.

В приливе огромной смелости или ввиду полного незнания я присоединилась к группе коллег, проводивших семинар для топ-менеджеров на тему поведения человека. Этот недельный семинар проводится не в знакомом – и сухом – кампусе Menninger Clinic, где я работаю: участников решили повезти на реки Ямпа и Грин в штатах Юта и Колорадо. Основная команда Menninger довольно регулярно проводила семинары на реках в сотрудничестве с программой Outward Bound[2] штата Колорадо. Некоторые из моих коллег стали ветеранами рафтинга, но для меня это было впервые.

Я записалась на поездку с рафтингом, не обладая практикой даже пеших туристических походов. Единственным моим опытом на воде были прогулки по тихим озерам в шлюпках и каноэ, причем, как правило, греб кто-то другой. Как назло, в этой поездке из-за проливных дождей почти невозможно было ни согреться, ни оставаться сухой, река поднялась, а течение ускорилось по сравнению с предыдущими годами. Мне было очень трудно осваивать буквально все: от надежного привязывания снаряжения к рафту до понимания, какие команды я должна выкрикивать, чтобы направлять плот по порогам, когда наступала моя очередь быть капитаном. Я была самым испуганным и некомпетентным человеком во всей группе, и это состояние только усугублялось тем, что женщин там было раз-два и обчелся.

Чем тревожнее мне становилось, тем чаще я приковывала к себе критические или озабоченные взгляды. Я так открыто выражала свой страх и неумелость, что участникам стало сложнее видеть мои сильные стороны, хотя я оставалась опытным преподавателем, консультантом и руководителем небольших групп, – собственно, по этим причинам я и находилась там. Лишь в середине семинара я поняла, что нужно было выглядеть смелой и выбирать по своему усмотрению тех, кому я могла доверять.

Я догадалась об этом вовремя, еще до того, как нам предстояло преодолеть самый сложный и неумолимый порог. Большую часть ночи перед этим я не спала, воображая свою скорую смерть, и, когда наступило утро, была совсем разбита. Но я решила попробовать действовать уверенно и поэтому отозвала в сторону одного коллегу, Нолана Бронау, чьи зрелость и доброта внушали мне доверие, и излила ему душу. Я рассказала, в каком диком ужасе находилась, и поручила передать несколько слов моему мужу Стиву и сыновьям в случае, если утону. Нолан внимательно выслушал и спокойно изложил, что думает по этому поводу и что его смущает. Он не перегнул палку, но и не проявил равнодушия. Он не стал преуменьшать своих страхов или заверять меня в том, что все будет хорошо. Когда мы направились к ужасному порогу, он не начал опекать меня, но и не дистанцировался. Он был рядом и тепло общался со мной, не относился ко мне как к «проблеме» и помнил о том, что в принципе-то я многое знаю и могу.

Со всеми остальными я заставляла себя притворяться смелой. Я решила, что допустить, чтобы мой страх перекинулся на группу, будет нецелесообразно. Действительно, когда я начала симулировать мужество и спокойствие, это помогло мне найти в себе эти самые качества, и люди, с которыми я находилась там, стали относиться ко мне как к настоящему члену команды, а не как к слабому звену в цепи. В итоге я пережила на реке один из лучших периодов в своей жизни – конечно, когда избавилась от самых ужасных чувств.

Безусловно, отношения на работе – не то же самое, что близкие отношения. Основная задача на работе – соответствие профессиональным требованиям, тогда как главная цель в близких отношениях – лучше узнать друг друга. И все же тревожная обстановка на рабочем месте не так уж сильно отличается от беспокойной семейной жизни. И там и там люди стремятся унять собственную тревогу, и сосредоточение особого внимания на уязвимом члене команды или семьи, будто именно он источник проблемы, – один из способов добиться этого. Как выразился один мой приятель: зачем добровольно брать на себя роль козла отпущения? Если вы склонны быть причиной беспокойств своей семьи, сплетен или неприятностей, вам, вероятно, имеет смысл попробовать меньше выказывать свою уязвимость и больше демонстрировать свои сильные стороны и компетентность. (Гарантирую: они у вас есть, даже если вы убеждены, что это не так.)

Возможно, вам стоит видоизменить проявления уязвимости и в отношениях с парой-тройкой других людей. Возможно, вы изматываете близкого вам человека или усиливаете негатив в собственном мозгу. Возможно, вы способствуете нарушению гармонии в отношениях, где вашему партнеру не остается пространства для проявления собственной слабости, потому что вы «чувствуете» за двоих. Возможно, вы невольно направляете отношения именно туда, куда они не должны направляться, и по пути разрушаете самооценку.

Можете ли вы прекратить преследование?

Рассмотрим знакомую модель отношений преследователя и убегающего. Она постоянно давит на него, заставляя участвовать в отношениях, а он постоянно отстраняется. Вскоре эта модель начинает жить своей жизнью. Все, что она может сделать, – это подчеркивать свою зависимость и потребность во внимании. Все, что может сделать он, – это отстраняться, держать дистанцию и заявлять о своей потребности в личном пространстве. Она с тревогой преследует его, а он надевает кроссовки. Поведение одного диктует и поддерживает поведение другого.

Как только этот механизм приходит в движение, предлагаю преследователю рассмотреть вариант с притворством. Не может ли она выделить какой-нибудь срок – скажем, две недели – и отвлечься от своего партнера, направив энергию на собственную жизнь? Не может ли она сама попробовать стать более обособленной, например поменьше бывать дома и чаще ходить куда-нибудь с друзьями? Могла бы она инициировать разговор, в котором поделилась бы своими сомнениями касательно его вовлеченности в отношения? (Таковые есть у нас всех.) Может ли она «дать задний ход», не теряя при этом теплоты в отношениях со своим мужчиной, поскольку холодное отдаление само по себе не направит эту модель в продуктивное русло? Могла бы она начать делиться своими тревогами и проблемами с лучшими подругами, а не с партнером?

Такие советы могут показаться вариантом старой доброй тактики «цель оправдывает средства», пользоваться которой когда-то учили женщин. Если мы хотим развить в себе подлинный голос, зачем пользоваться стратегией, смахивающей на старые фальшивые и манипулятивные игры в попытке заарканить жениха? В навязчивом следовании схеме, при которой один человек только преследует, а второй лишь отдаляется, нет ничего подлинного или настоящего. Прерывание этого цикла дает возможность каждому из партнеров начать разбираться со сложными внутренними переживаниями, связанными с одновременным желанием и страхом близости.

Разрыв цикла преследования или любого привычного шаблона не решит проблем в отношениях. Оба их участника по-прежнему должны выяснить, смогут ли они найти взаимно удовлетворяющий баланс отстраненности и единения. Но, когда мы можем лишь высказывать одно и то же (она хочет «прицепиться» к нему, а он – остаться свободным), есть опасность застрять в узком восприятии того, что истинно и что возможно в отношениях. Экспериментируя с разными голосами, мы можем понять, что наши мысли и чувства – не неизменная величина.

«Она бросает меня!»

Если мы автоматически склонны к тревожному преследованию того, кто желает сохранить личное пространство, отойти от этой модели поведения невероятно трудно. Роль преследователя – не исключительная прерогатива женщин.

Тим пришел ко мне после того, как его жена четырьмя годами ранее сказала, что хочет «временно расстаться, чтобы все обдумать», и переехала в квартиру подруги. Он подозревал, что у Джил роман. Когда я впервые увидела Тима, он винил себя во всем. Он называл себя «полным ослом», отдававшим все силы работе и не обращавшим внимания на одиночество и разочарование Джил. Годом ранее он настоял на том, чтобы они переехали в «дом их мечты», который, как он теперь понял, не был домом ее мечты, и их отношения после этого только ухудшились. Джил часто ссорилась с Тимом, но в конечном счете она подстраивалась, а не отстаивала свою точку зрения, поэтому для него стало шоком, когда она поставила под сомнение их брак и съехала.

Тим был опустошен. Он часто звонил Джил, плакал в трубку, умоляя ее вернуться домой, и обещал сделать все, чего она от него хотела. Джил реагировала все холоднее и все сильнее отдалялась. Тогда Тим стал преследовать ее навязчивее. Джил, в свою очередь, говорила, что не хочет больше ни встречаться, ни разговаривать, пока не почувствует, что готова.

Придя ко мне, Тим описал острую необходимость «бороться что есть сил, чтобы вернуть Джил». Он оставлял на ее автоответчике по несколько сообщений в день, слал ей длинные электронные письма и просил ее близких друзей поговорить с ней от его имени. На наших первых сеансах Тим твердил, как заезженная пластинка: «Я должен увидеть ее. Она не может вот так меня бросить. Если бы я смог уговорить ее вернуться домой хотя бы на один день, знаю, я убедил бы ее остаться».

Когда мы чувствуем себя крайне уязвимыми, у нас возникает потребность сделать все возможное, чтобы улеглись наши эмоции. Но здесь есть одна тонкость. Тиму, словно наркоману, требовалось делать что-то, что лишь на время успокаивало его и лишь отдаляло Джил. Было ясно, что Джил демонстрировала инстинктивную негативную реакцию на его отчаянные попытки приблизиться к ней и к тому, что он проявлял свою слабость и потребность в ней. Чем настойчивее он преследовал ее, тем больше она дистанцировалась. Чем чаще Тим говорил: «Помоги мне, я гибну», – тем больше Джил хотела сбежать.

Да, Тиму необходимо было выразить словами свою боль, и он заслуживал того, чтобы получить всю помощь, любовь и поддержку, которую мог найти во время этого кризиса. Но если его целью было сделать свой брак успешным, он должен был обратиться к другим людям и начать думать о себе. Для этого я предложила ему поговорить с каким-нибудь коллегой-мужчиной, которому Том симпатизировал и кто недавно пережил болезненный развод. Кроме того, я посоветовала обратиться за поддержкой к членам его семьи. Это были новые для Тима мысли. Подобно многим, он никогда прежде не доверялся друзьям и не делился личными проблемами с родителями или братьями. Готовность Тима начать открыто говорить с людьми, которые могли бы поддержать его, стала мужественным шагом с его стороны, послужившим началом изменений.

После того как Тим успокоился, он смог стратегически подойти к вопросу, как лучше общаться с Джил. Он сочинил коротенькую записку, серьезно отличавшуюся по содержанию и тону от всех его предыдущих пространных опусов. Слова его были продуманы, ничего лишнего:

«Дорогая Джил!

Я прошу прощения за то, что преследовал тебя, не уважая твою потребность в личном пространстве. Мне кажется, я осознал свою проблему. Я начал курс лечения у психотерапевта и получаю необходимую помощь. Этот кризис заставил меня трезво, объективно посмотреть на себя и на свою роль в проблемах, возникших в нашем браке. Я понял, что сейчас должен сосредоточиться на собственных проблемах. Я знаю, что нам обоим есть над чем подумать, и поддерживаю все, что ты считаешь нужным сделать для себя самой. Хочу, чтобы ты знала: у меня все будет в порядке, и я сам решаю свои проблемы. Я люблю тебя и надеюсь, что мы сможем проделать всю работу, необходимую для нашего брака. Как только ты будешь готова поговорить, сообщи мне.

С любовью, Тим».

Тим знал, что в этих фразах отражено то, что ему следует делать, но он вовсе не был уверен, что сумеет выполнить свой план. Ему по-прежнему хотелось бесконечно названивать Джил, поэтому противоположное действие казалось ему противоестественным. Но то, что поначалу казалось притворством, заставило его прочувствовать вещи, позже названные им «высшей истиной». Он действительно должен работать над собой. Джил действительно нуждалась в личном пространстве. Он действительно не собирался раскисать, даже если поначалу ему казалось, что все пропало. Достижение Тима состояло не просто в том, что он написал Джил стратегически верные слова. Что важнее, они отражали отношение, полное зрелости и любви, которое, как он думал, было ему недоступно, и общий план действий, способный направить его по пути превращения в того человека, каким он хотел быть.

Простая записка Тима к Джил стала выдающимся достижением. Чтобы сказать меньше, когда вам неудержимо хочется сказать больше, чтобы не преследовать, когда вы жаждете это делать, и чтобы сосредоточить общение исключительно на себе, требуются огромные зрелость и сила воли. Это особенно верно, когда ваше истинное желание – убедить близкого человека думать или вести себя по-другому.

Плыть против эмоционального течения

Пожалуй, ничто не делает нас более уязвимыми, чем угроза потери отношений. Когда мы тонем в эмоциях, невозможно мыслить ясно и нетривиально. Мы можем думать, что думаем, но фактически мы всего лишь реагируем.

Иногда логическое мышление осуждается, потому мы путаем его с интеллектуализацией – способом ухода от чувств. Мужчин часто критикуют за то, что они мыслят логично, вместо того чтобы отдаться эмоциям, и сосредоточиваются на решении проблем, а не на чувствах. Чрезмерное защитное стремление к объективности может привести к тому, что мы закрываем душу для страданий и радости как внутри, так и вокруг нас, и поэтому оно мешает нам быть людьми в полном смысле слова.

Но тонуть в эмоциях или терять способность думать о том, как мы хотим выразить их, тоже лишено смысла. В случае с Тимом погружение в свои чувства и рассказ о них Джил в период кризиса не помогло бы ему больше, чем на несколько минут. Именно способность Тима думать – оценивать, как его слова повлияют на Джил и на его собственное состояние, – в конечном итоге вывела его из кризиса. Его готовность обратиться за помощью и найти поддержку стала первым важным шагом.

В конце концов Тим и Джил воссоединились. Джил оценила то, что он сумел измениться. Его новая модель поведения заставила Джил остановиться и обдумать собственную роль в возникновении их проблем и вспомнить все хорошее, что было в их браке. Но все могло быть по-другому. Как бы мы ни пытались, мы не можем предугадать исход ситуации, в которой участвует кто-то еще.

Самое главное то, что Тим сумел взять под контроль свои реакции и старался противостоять сильным эмоциям, захлестнувшим его поначалу. Свою часть процесса примирения он осуществлял вдумчиво. Его умение сосредоточиться на изменении своего поведения помогло ему вновь обрести почву под ногами, независимо от того, вернулась бы Джил или нет.

Хорошее притворство – плохое притворство

Очевидно, что не каждое притворство говорит о смелости и помогает обрести силы. Иногда мы притворяемся из страха: желания нравиться и быть любимым или любой ценой удержать то, что имеем. Мы притворяемся, чтобы избежать прыжка в неизвестность. Даже тогда, когда мы несчастны в отношениях, нам иногда кажется, что знакомый дьявол лучше незнакомого. Поэтому мы притворяемся – даже перед самими собой, – потому что не хотим внести больше ясности в отношения и боимся при помощи своего голоса сделать попытку лучше узнать себя и своего партнера.

Этот вид притворства в конечном счете умаляет значение нашего голоса. Это ограничивает наши возможности, а не расширяет их. Притворство может принять форму неверно трактуемых актов самопожертвования и серьезного непрекращающегося обмана, усугубляемого ложью друг другу и предательством самих себя. Слишком большая часть внутреннего «я» (наши потребности, убеждения, приоритеты, ценности) растворяется или становится предметом уступок под давлением отношений. Разумеется, такого притворства я не рекомендовала бы.

Напротив, притворство из смелости выталкивает нас из порочного круга повторяющихся поверхностных разговоров на территорию неизвестности. В близких отношениях притворство часто способствует углублению самопонимания, меняя наши привычные реакции по отношению к окружающим. Мы не всегда понимаем, что истинно или возможно в отношениях или в нас самих, пока не изменим свое поведение. И то, что начинается как попытка, эксперимент, может со временем привести к более детальному пониманию личностей нас самих и нашего партнера. Благодаря притворству мы получаем новые знания, изобретаем и открываем новые истины, находим и выбираем свое «я».

Этот вид притворства иллюстрирует открытие, сделанное мной на реке: «Когда я веду себя как смелый человек, у меня лучше получается быть смелой». Похожее произошло и с Тимом, который действовал более зрело и сосредоточился на самом себе, чтобы обрести эмоциональную силу, хотя поначалу это шло вразрез с его чувствами. Притворство из смелости помогает лучше понять, что реально и истинно в вас самих и в ваших отношениях.

Всегда ли должно присутствовать все сразу?

Некоторым из нас нужно учиться больше говорить о своей слабости, особенно если мы закоренелые «деятели». Чрезмерная активность – не просто слишком навязчивое желание быть полезным, но и модель избавления от тревоги, которая формируется из опыта в нашей первой семье. Например, старшая дочь, возможно, пыталась удержать свою разваливающуюся семью на плаву, попутно понимая, что разговоры о собственных потребностях и ожидание, что кто-то их удовлетворит, не приносят ничего, кроме боли и разочарования.

Если мы чрезмерно активны во взрослом возрасте, мы, как правило, знаем, что лучше не только для нас самих, но и для близких. Нам трудно не лезть в чужие проблемы и позволять людям найти решение самостоятельно. Мы не желаем демонстрировать собственную слабость перед недостаточно активным членом семьи и часто уверены, что ему в любом случае нечего нам предложить.

Даже небольшое изменение в модели чрезмерно активного поведения может привести к тому, что между двумя близкими людьми установится связь, расширяющая возможности для них обоих и дающая более точное представление о самих себе и о близком человеке. Эксперименты с разговорами, сначала кажущиеся чуждыми нашему настоящему «я», могут повлечь реальные перемены. Очерчивая словами границы допустимого для себя и свои уязвимые места, мы можем пробудить те аспекты своей личности, что были подавлены или стыдливо замалчивались. И мир семейных отношений – отличная стартовая площадка для этого процесса.

Джанет и ее сестра Белл

Изначально Джанет пришла ко мне из-за проблем на работе, но у нее были трудности и с общением с младшей сестрой Белл, которая все еще не оправилась от травмы, связанной с разводом двумя годами ранее. «У моей сестры вечно куча поводов для беспокойства, – сказала мне Джанет. – Ее проблемы заполняют все пространство».

Я выяснила, что их отношения в семье, где они росли, были строго поляризованы: Белл с детства отводилась роль эмоционального инвалида, а Джанет – компетентной старшей дочери. Когда я впервые посоветовала Джанет поговорить с Белл о ее собственных проблемах, она не видела в этом смысла, потому что Белл всегда тут же переводила разговор на себя. Джанет пыталась избегать разговоров с сестрой из-за раздражающего эгоцентризма и высказываемой беспомощности последней.

Когда Белл пережила первый развод, старшей сестре следовало забыть о своих потребностях и показать, что она готова поддержать младшую. Но кризис Белл перерос в хронический, равно как и дисгармония в их отношениях. Действительно, модель, описанная Джанет (Белл склонна к недостаточной активности, Джанет – к чрезмерной), уходила глубокими корнями в роли, принятые в их семье. Раздражение, вызываемое у Джанет поведением Белл (называемое ею «ах я, бедняжка»), тоже служило ясным сигналом, что она не могла продолжать в том же духе и при этом поддерживать тесную связь с сестрой.

«Позволь рассказать о моем тяжелом дне»

Я призвала Джанет настойчиво пытаться делиться с Белл собственными трудностями, даже если придется начать с маленького шага, например, говорить Белл, что у нее был тяжелый день. Первоначальную позицию Джанет можно было бы выразить так: «Белл даже не в состоянии помочь сама себе, так что же она может предложить мне?» – и: «Не стоит даже тратить на это силы». Но силы потратить все же стоило. Несправедливо позволять другому человеку доминировать в разговоре, а затем обвинять его в этом.

Джанет имело смысл периодически прилагать и дополнительные усилия, например, звонить Белл и говорить: «У меня сегодня был ужасный день на работе. Я так рада, что ты дома, потому что хочу поделиться этим с тобой». А в случае, если Белл привычно попытается сместить акцент на свои проблемы, Джанет стоило бы прервать ее: «Белл, я знаю, тебе тяжело, но, честно говоря, я сейчас просто не могу даже внимательно выслушать тебя. Я так расстроена тем, что произошло у меня на работе, и очень хочу узнать твое мнение». Более того, если бы Белл снова начала жаловаться на бывшего мужа дольше, чем Джанет могла это вынести, ей следовало бы в легкой шутливой манере указать на то, что больше не хочет это терпеть: «Белл, если ты сегодня еще хоть раз упомянешь о бывшем муже, я, пожалуй, сбегу! Мы посвящаем этому парню слишком много нашего времени!» Она также могла бы сообщать Белл, что слишком устала, чтобы разговаривать или выслушивать.

Одним откровенным разговором существенных изменений добиться невозможно. Модели поведения в семье меняются медленно, иногда со скоростью таяния ледника. Важно направление, а не скорость движения. Наша цель – не просто получить результаты, которые нельзя гарантировать. Джанет могла бы почувствовать себя увереннее, со временем научившись говорить о своей уязвимости и своих пределах допустимого в отношениях с сестрой.

Мы все сопротивляемся переменам, даже когда жаждем их, и Джанет не стала исключением. Сначала она не видела смысла в попытках по-другому поговорить с Белл или в том, чтобы притвориться, что та ей нужна. Джанет была убеждена, что не нуждается ни в ком из членов своей семьи – и уж точно не в Белл. Но когда защитная реакция Джанет в оценке ее жизни ослабла, она поняла, что сестра действительно нужна ей. Кроме того, она признала, что ее неспособность показать слабость или уязвимость в отношениях с другими людьми приводила к возникновению определенной дистанции. Джанет фактически чувствовала себя одинокой во всех своих отношениях, за исключением тех случаев, когда она помогала и была полезна. Она сильно устала от того, что столько делала для других людей, и часто чувствовала, что почти ничего не получает взамен, хотя не понимала своей проблемы – неумения позволить другим помочь себе.

Подготовка сценария

Когда Джанет все-таки решилась обозначить Белл свою слабость и пределы допустимого, ее охватила такая тревога, что она не могла мыслить здраво или находить нужные слова. Поэтому в ходе терапии я помогла ей спланировать, как решить ее проблему, когда Белл снова переведет разговор на себя. Тогда Джанет могла бы сказать:

«Белл, когда я пытаюсь поговорить с тобой о моих проблемах, у меня возникает ощущение, что ты не желаешь меня слышать. Я знаю, что тебе все еще очень больно из-за развода и детей, и готова тебя выслушать. Но ты моя сестра, и мне нужно, чтобы ты тоже была готова поддержать меня».

Или можно прямо и с теплотой подчеркнуть дисбаланс в их отношениях, сказав что-то вроде следующего:

«Белл, мне кажется, ты считаешь, что мои проблемы неважны, поскольку они намного меньше твоих. В данный момент твои проблемы серьезнее, но мои важны для меня, и я хочу, чтобы ты выслушала меня, когда я расстроена».

Проигрывая такие разговоры на наших сеансах, Джанет шутила, что после произнесения первого предложения ей, возможно, потребуется искусственное дыхание. Ей было невероятно тревожно из-за самой мысли о том, чтобы поделиться с сестрой своими сложностями и обратиться к способности Белл поддержать ее. Я предложила ей подготовить сценарий – план для управления ее беспокойством. Он был призван помочь Джанет контролировать гнев или раздражение, чтобы Белл смогла воспринимать ее комментарии не как критику, а как просьбу сестры, которая любит ее и ценит ее мнение.

Читая свой сценарий (на первый взгляд поверхностное, схематичное изложение) и притворяясь, будто сестре есть что предложить ей, Джанет осознала свои подлинные, глубоко скрытые потребности. Она признала, как невероятно трудно ей пытаться высказывать свои желания, особенно так, чтобы близкий человек ощущал, что его помощь нужна и желанна.

Спуститесь на землю

Не делясь своими проблемами и жалобами, мы не приносим никакой пользы родственнику или другу, который выглядит беспомощным. Когда мы только слушаем и пытаемся помочь и не говорим о собственных пределах допустимого, слабостях и тревогах (каковые есть у всех), мы ведем себя так, будто этому человеку нечего предложить нам и он не способен проявлять заботу. Мы можем быть твердо уверены, что это так, но отказываем ему в возможности сделать исключение в этом конкретном случае и почувствовать себя полезным.

Обратиться к компетентности другого человека – даже если она не очевидна – проявление уважения к нему. Гёте писал: «Если вы относитесь к человеку соответственно тому, каким он кажется, вы делаете его хуже, чем он есть. Но если вы относитесь к нему так, будто он уже таков, каким мог бы быть, вы делаете его таким, каким он должен быть». Мы не можем знать, каков максимальный потенциал человека (или каким он «должен быть», если уж на то пошло), но то, как он ведет себя с нами, существенно зависит от того, как мы ведем себя с ним. Через разговоры мы невольно расширяем или сужаем возможности тех, кто вокруг нас.