Эра Зигмара: Омнибус

Его владения были слишком широки, чтобы иметь одно название.

Они включали в себя Оспяные Пески, великое Вспученное Озеро, Плантацию Мух, участки с плотью, перемежающиеся оросительными канавами с гноем, над которыми жужжали размножающиеся демонические мухи. Так далеко, насколько глаз мог увидеть сквозь бубонный туман, чахлые существа, некогда бывшие людьми, возделывали почву граблями и мотыгами, или спускались в заводи с длинными баграми, чтобы перевернуть плавающие там раздутые трупы, тем самым поддерживая их выдержанность. Сотни угасали за то время, что занимало у Буля обойти все владения, и мертвецов утаскивали в рассадники, наставал их черёд удобрить собой почву.

Но такова была природа низших существ — вносить свой малый вклад в великое дело.

Они называли эти места Трупными Топями.

Будто бы наугад, скорее ощущая, где мертвец заслуживает его ножа, Коспис опустился на корточки в грязь и издал вздох истинного удовольствия. Распятые останки мужчин, женщин и детей были воткнуты в землю повторяющимися рядами на расстоянии большем, чем человек мог проехать за день. Здесь могли быть найдены тела почти любой расы, включая несколько таких, которых больше не существовало в иных местах. По причинам, понятным немногим, кроме самого Буля, он назвал это место Живым Питомником. Зловонный ветерок стонал между мёртвыми, заставляя их раскачиваться подобно пышным деревьям в пору цветения. Вытянув из-за пояса изогнутый нож, он отрезал кисть руки, которая была уже настолько разжиженной, что начинала оттягиваться от запястья. Это был человек. Восхитительная словно нектар чернота капала из отреза. Буль слизнул её со своей руки, прикрыв глаза в экстазе.

У него в голове не было плана, каким должен стать его сад, но он знал, что требуется сделать для его завершения. И это произойдёт скоро. Очень скоро.

Мысль об этом приводила Косписа в дрожь, хотя та его часть, что так дорожила этими заботами, огорчалась их неизбежному окончанию.

— Здесь очень много твоих сородичей, — сказал Буль, поняв, что крысолюд последовал за ним и теперь сидел на старой стене позади него. Держал дистанцию.

— Ваша шерсть. Ваши внутренности. Вы кишите жизнью, как никто другой, — Буль отрубил ещё одну отвисшую конечность точным ударом. — Ничто не гниёт так быстро, как скавен. Ничто не радует Дедушку Нургла так сильно.

— Ты хочешь-желаешь, чтобы я это передал своим хозяевам?

— Спроси меня снова в час полнолуния.

— Почему-почему? Что тогда изменится?

С широкой улыбкой Буль облизнул нож. Птицы кричали на лихорадочных языках, возможность понимать больных животных, которую он получил однажды, помогала ему разобрать не всё, но половину.

— Ты придёшь в благоприятную ночь. Впервые за две с половиной тысячи лет звёзды соединят мои Врата Владений с другими.

— И что тогда? — прошипел Клетч, неожиданно забеспокоившись.

— Спроси меня снова в час полнолуния.

II

Фистула, Первый владыка порчи Чёрного Пальца, наслаждающийся болезнями и смертью, вскрыл оррука от бедра до бедра обратным ударом пилящего клинка. Из-под клыкастого шлема донёсся удивлённый хрюк зеленокожего, но боец остался стоять, твёрдый как мёртвая плоть и столь же нечувствительный к боли. Придерживая свои извивающиеся внутренности кулаком размером с маленький щит, он с рёвом обрушил топор на владыку порчи.

Стойкие и злобные орруки пользовались дурной славой. Но лихорадка, огнём разливающаяся по венам от заражённой раны на животе, делала противника медлительным. Фистула с лёгкостью уклонился от неуклюжего удара и переломил ему голень пинком ноги. Это было упоительно. Большинство людей никогда бы не узнали, что оррук может страдать так сильно, как сейчас страдал этот. Но он не сдавался.

Фистула ценил это.

Приняв слабый удар на обух клинка, и отбросив его в сторону, он оказался позади похожей на бревно орручьей руки, достаточно близко, чтобы почуять, как чумные создания неистовствуют в крови неприятеля, и погрузил кинжал для парирования ему в глотку.

Здоровенная челюсть оррука судорожно дёрнулась, когда Фистула вырвал оружие и оттолкнул скотину прочь. Кровь из разорванной артерии брызнула дугой и окрасила зелёным забрало шлема Фистулы. Он глубоко вздохнул — отчасти, чтобы испить влагу прямо из воздуха, отчасти просто ради чистого удовольствия.

Фистула опустил взгляд на поверженного оррука. Тот всё ещё щёлкал челюстями, хотя уже захлёбывался в крови, а глаза его побелели. Владыка порчи мог бы покончить с ним быстро, должен был, возможно, но ещё много орруков скрывалось в тенях Бешеных Вершин, потому покончить с ними всеми не удалось бы никогда.

Он огляделся.

Орруки всё ещё сражались рассеянными ватагами, рассредоточившись вдоль всего узкого участка ущелья, в который Чёрный Палец загнал их, но они были разбиты. Разбиты, но не подобно людям или воинству Гнилоносца. Они не бежали. Напротив, они продолжали драться с бездумным упорством больных зверей. Выносливые, как и вся их раса, враги несли на себе отметины заразы: гноящиеся язвы и покрывшиеся коркой порезы, которые не заживали. На каждую сотню, лежавшую мёртвыми с обычными ранами, приходилась сотня, корчившаяся на земле с кровавой пеной у ртов и с мухами на гниющей плоти.

Горы и зверогоры на полной скорости вламывались в общую схватку, бешено рубя и бодаясь. Всадники Гнилоносца на червивых скакунах мчались вверх по крутой стене ущелья, чтобы нанести удар по орручьему вожаку. Громадного зверя окружали самые крупные и свирепые из их числа, но он был уже почти пойман в западню воинством тзинчитов, гнавшим его из противоположного края теснины.

Воинство Перевёртыша являло собой легион самых разных форм и расцветок. Сияло золото. Шептали странные голоса. Огоньки всевозможных форм, запахов и размеров плясали между древками знамён, почти разумные доспехи нашёптывали тайны в глубины подсознания тех, кто обладал разумом достаточным, чтобы услышать их. Демонические мухи жужжали над всем и вся. Гнилые гончие рыскали на флангах, разрывая тех, кто был ранен или остался в одиночестве. Гигантские слизни выкапывались на поверхность, чтобы заглотить воинов-тзинчитов целиком, в то время как чумные трутни и гладкие демонические крикуны уничтожали друг друга в воздушном сражении в небесах.

Об орруках все практически забыли.

Фистула чувствовал схожее настроение во врагах — голод, идущий откуда-то извне этого ущелья. И те, и другие пришли сюда терзать добычу, но теперь, изголодавшиеся по настоящему вызову, они бросали друг на друга своих воинов с яростью, какой никогда не бывало прежде.

Это было нечто такое, чего слишком старый и толстый Копсис Буль уже не мог понять. Даже самые свирепые вирусы могут быть усмирены, влача жалкое существование на объедках тех, кого некогда уничтожали миллионами.

Звон адской стали и возбуждённый окрик вернули Фистулу обратно из отвлеченных размышлений о битве. Сквозь свалку ближнего боя между тлетворными королями порчи и чахнущими орручьими бойцами, которых было в полтора раза больше, прямо на него медленно надвигался воин Хаоса, облачённый в полные доспехи, украшенные золотом и лазурью. Его шлем представлял из себя сплошной кусок металла с вытравленными на нём полуприкрытыми глазами, через которые враг, вероятно, мог видеть, пользуясь неким колдовством. Золотые рога по бокам до бесконечности закручивались сами в себя. Тзинчит нанёс орруку удар кулаком и добил его, с рёвом ударив широколезвым мечом.

Закричав, Фистула крутнулся на месте, сцепившись своим зубчатым клинком с падавшим на него более крупным клинком. Но это не было защитой. Он упёрся в широколезвый меч тзинчита, пытаясь сломать его. Удар отозвался в руке владыки порчи, его зубы задрожали. Рефлекторно разжав пальцы, он едва не потерял клинок, если бы не кровь и гной, натёкшие на рукоять оружия из загрязнённых мозолей и приклеившие её к ладони.

Тзинчит отступил, как будто его ударили по голове так, что шлем зазвенел. Тяжёлый меч врага замер, локти свело спазмом от усилий, приложенных, чтобы удержать клинок.

Фистула отсёк воину голову единственным ударом по шее и захохотал.

Он был противоположностью Копсиса Буля во многих аспектах. Там, где Повелитель Хворей стал подобен раздутым останкам человека, тело Фистулы чахло, благоволение, которой он нёс в себе, было написано на его уродствах, оголённых костях и сухих мускулах, которые нескончаемо гноились. Он был воином. Лихорадка, бушевавшая в его разуме, не могла быть излечена никакой войной, а его броня, облегчённая в соответствии с его предпочтениями, была украшена отметинами, свидетельствующими о болезнях, которые он испробовал, и о цивилизациях, которые он поверг.

— Охраняйте мёртвых, — прогремел смертельно бледный король порчи, носящий грозный доспех из заострённых по краям пластин и висячую кольчугу. Он врезался в орруков, вооружённый парой одинаковых ножей, кроваво эффективный в наиболее предпочитаемом им способе убийства. Фистула был одним из немногих, кто знал его как Витана. Для остальных же он был Пиявкой. Король порчи повернулся и сделал нетерпеливый жест, «сюда, быстрее!». — Подведите телеги. Если мы не вернёмся обратно к часу полнолунья, вам же будет худо.

Сотрясая грязный воздух, наполненный болезнями, прибыла дюжина повозок. Каждая была запряжена шестью тяжело дышащими лошадьми, колёса повозок были сопоставимы размером с человеком, перила была из старого дерева, а их высокие борта испещерены клеймами, вырезанными ножами разных воинов. Прокажённые жнецы в капюшонах и обмотках наклонялись через перила с крюками, чтобы подтянуть мёртвых. Погонщики скомандовали остановку. Лошади фыркали в своих упряжах, брыкались, блевали и кусали друг друга за блохастые шкуры.

С боем пробившись к Фистуле, Витан взглянул на оррука, всё ещё умиравшего у ног его владыки. Кожистая оболочка продолжала сморщиваться, а жиденькие её остатки облипали вокруг костей.

— Он будет недоволен. Этот — бесполезен.

Фистула презрительно усмехнулся. Витан был достаточно стар, чтобы биться вместе с Косписом Булем с самого начала, но ему недоставало амбиций, чтобы не дать затмить себя человеку, за которым он теперь следовал в бой.

— Я здесь не для того, чтобы рыться в отбросах и я здесь не ради Буля, — сказал Фистула.

Они не могли насытиться одной лишь славой прошлого.

Фистула изучал последствия неудачи тзинчитского чемпиона. Воины обоих сторон наполнили ущелье от края до края буйством красок и звуков. Даже небо отреагировало на яркую схватку, бубонная мгла, что застелила владения Буля, стала болезненно бирюзовой из-за надвигающегося облака тзиничитского огня, что следовало за боевой ордой с севера. Скрюченные деревья, покрытые обнажёнными нагноениями, теряли чёрную листву, цепляясь за горный хребет. Их прибивало к земле встречными ветрами.

Фистула вздрогнул, хотя не мог сказать почему. Его глаза сузились.

Что-то пряталось под нависающим лесным пологом. Фистула мельком заметил силуэт, или скорее намёк на него. Скорее ощущение, чем что-то, что он мог позднее описать и с уверенностью заявить, что оно было реально. Ему почудились длинные одеяния, худощавая фигура, но наиболее явным было чувство того, что за ним наблюдают очень, очень многочисленные скопления глаз. За одно мгновение всё исчезло.

След присутствовавшего существа обладал неким едва осязаемым обаянием, и никак не исчезал полностью, пока Фистула вглядывался наваждению вослед и запечатлевал ореол его силы в своём разуме.

Он потряс головой, стянул шлем, попутно отдирая благословенные струпья, и стёр кровь оррука со своей безволосой головы.

Чувство, что за ним наблюдают, осталось, оно было как раздражающий вопрос в глубине сознания. Он чувствовал, что его оценивают, но для чего — Фистула сомневался, что у него хватит ума постичь это. Впрочем, это его не беспокоило. Оскалив зубы в предвкушении, владыка порчи воздел меч, подавая знак к нападению. Его собственное прославление было единственным, что имело значение.

Пускай наблюдает. Пускай оценивает.

III

Клетч Струпокоготь вытянул руки в стороны, в то время как раб-скавен опустил ему на плечи тяжёлый посольский плащ клана Риккит. Он был немного жарковат для надоевшей сырости Трупных Топей, и вызывал зуд в труднодоступных местах, что было странно для столь благородной одежды. Блохи, жившие в этом плаще, передавались от жреца к жрецу на протяжении двух сотен лет, и теперь были выносливыми потомками тех, которые выжили под воздействием всего кланового арсенала ядохимикатного колдовства.

Денщик нырнул Клетчу под руку и бочком прошаркал вперед.

Раб был нагим, за исключением его собственной вшивой шерсти и клейм клана и владельца, но это успокаивало Клетча лишь отчасти. По его мнению, было много иных неожиданных мест, куда целеустремлённый убийца мог спрятать оружие. Его жёлтые глаза сверлили голову раба. Из глотки негодника вырвался визг, когда он несколько раз прищемил палец, в панике пытаясь застегнуть у плаща воротник из крысиной кости. Клетч заволновался, стоило рабу начать суетиться.

Было слишком жарко. Неприятный яркий зелёный свет варп-каменных жаровен вокруг низкого навеса был слишком ярким. Пряный запах же, который они издавали, чтобы отогнать вонь, был слишком тошнотворно-сладким.

— Сколько-долго до полнолунья? — спросил Клетч у чумного монаха, сидевшего у стены шатра за его спиной.

— Скоро-скоро.

Пегая шкура Скурфа вся была испещрена оспинами, и настолько лишена волос из-за его собственных постоянных почёсываний, что монах походил на птицу, которую ощипали не до конца и выкинули. Замшелый словоносец поставил когтистое перо на кусок пергамента из человеческой кожи, на котором составлял список всех недугов, которые они встретили с тех пор, как прибыли в Трупные Топи и пожал плечами. — Остался один час, я думаю-полагаю.

Клетч беспокойно подвигал плечами. — Что-то вот-вот случится-произойдёт. Я чувствую-чувствую это своими когтями.

— Я тоже это чую-чувствую, — согласился Скурф, всегда готовый согласиться.

Раб метнулся к обитому медью сундуку, стоящему открытым у внутренней стены навеса, и вернулся с посохом Клетча с навершием из варп-камня. Пробурчав упрёк, Клетч выхватил посох у раба. Почувствовав себя немного лучше, он втянул воздух, приоткрыв рот, чтобы его распробовать. Помимо вони разложения и его собственных следов жизнедеятельности, которые он пытался скрыть, оставалось очень мало запахов, но каким-то образом он знал, знал, что помимо них троих под навесом есть кто-то ещё.

— Хочешь-желаешь вернуться домой? — спросил Скурф.

— Нет, — ответил Клетч, имея в виду “да”. — Владыки клана не вознаградят нас, если мы вернёмся с пустыми лапами. Молниевые люди ударили по ним сильно-жёстко во многих-разных местах. Владыки клана в отчаянии. И они… принимают плохие решения, когда в отчаянии.

Раб прибежал обратно, неся бутылку, полную зеленовато-красного напитка, который он наливал в кубок. Из стакана пошёл дымок, едва жидкость коснулась стенок. Раб склонил голову, предлагая выпивку. Клетч строго посмотрел на него. Вздохнув, тот поднёс стакан к губам и сделал пробный глоток.

Клетч забрал у закашлявшегося раба кубок, собрался с духом, и опрокинул в себя его содержимое. Он скорчился, глотку спёрло, мускусная железа сжалась; высунув язык, скавен проверещал: — Гадость!

— Лучшие-лучшие зелья на вкус — худшие, — понимающе согласился Скурф.

Некогда клан Риккит был частью клана Чумы, но затем обвал туннелей на путях между мирами не отделил их от братьев. Они всё ещё сохраняли старую устойчивость к болезням и ядам, но осторожная крыса — здоровая крыса.

— Так или иначе, всё это пустая трата времени, — сказал Скурф, вновь берясь за перо и окуная его в потрошёного чернильного жука, всё ещё подрагивавшего на столе. Поскребя по пергаменту, он продолжил. — У него много воинов, но это уже не тот Коспис Буль, которого боялся мой выводок, когда я был маленьким-молоденьким.

Клетч не был так убеждён. Буль мог заставить мир превозносить его на протяжении тысячелетия или двух, если бы захотел, в этом он был уверен. И, если Буль окажется кем-то менее значимым, нежели тираном из клановых легенд, в таком случае Клетч был рад, что не он был посланцем, отправленным договариваться с Повелителем Хворей.

— Мы можем подождать ещё один час. Надо убедиться, что всё сделано как надо, сделай так, чтобы мои воины готовы были выдвигаться.

— Да-да, — ответил Скурф, аккуратно зачехляя перо и убирая его прочь.

Клетч откинул боковое полотно навеса и скользнул в душную ночь, морща нос и понурив взгляд. Двое из двух дюжин чумных монахов, тихо чирикавших молитвы снаружи навеса, тут же зашагали следом.

Некогда здесь стояла колоссальная крепость-храм, построенная народом, который поклонялся звёздам и возводил башни невероятного размера, чтобы предметы, на которые была направлена вера этих людей, оказались ближе к ним. Несмотря на то, что их глаза всегда были направлены в небо, они также были умельцами в работе по камню. Множество великих строений всё ещё стояли, хоть и обратились в руины, каменные колонны пожелтели из-за гнили, погоды и войны. Коспис Буль именовал это место Висячими Садами, называя его так из-за тысяч и тысяч мёртвых и умирающих, развешанных на покрытых мохом оборонительных стенах. Те, кто всё ещё был жив, тряслись от лихорадки, поэтому сами стены казались движущимися. Рты живых раскрывались, но от них нельзя было услышать об их мучениях, они были не в силах перекричать мух.

Попытка сосчитать мух была просто безумием. Они были бесконечны, рой за роем клубясь над развращённой крепостью в таких количествах, что становились подобны огромным хитиновым крыльям жука, который опустился на мир и закрыл собой небо. Порой гул, исходящий от насекомых, готов был разорвать границу между землёй и небесами, между реальным миром и нереальным. В остальное же время, он просто сводил с ума. Это раздражало.

Лагерь-шатер клана Риккит расположился на развалинах внутренних ворот, ныне разбитых и раскрошенных для создания каменистых бугорков с острой порослью, которая ежедневно поливалась кровью людей, мёртвых в течение года. Они бы задержали нападение, как и любые ворота — если какой-то враг оказался бы столь удачлив, что дожил до внутренней защитной линии Буля.

С этой наблюдательной точки Клетчу открывался крайне неприятный вид.

Трупные Топи были чудовищны. Они напоминали ему источенные ячейками оспин пещеры Мугрид Фейн, где выращивались новые болезни, заготавливаемые и собираемые с рабов каждой из существующих рас. Но тут масштаб был куда более крупным. Фабрика простиралась так широко, насколько видел глаз, и от этой картины скавен ощущал себя гнилым, изнурённым. Все его чувства взывали к разуму, пытавшемуся опровергнуть эту неправильность, и даже крысолюд, признанный знаток промысла вырождения, был угнетён этим.

Гейзер трупного газа вырвался из воронки ниже, неподалёку от проездной башни. Грязевые капли обрызгали гниющие врата и группу воинов, заходящих в расколотые створки. За ними следовала колонна чумных чудовищ и мясных телег. Клетч узнал в них отряд Фистулы — наиболее ценные воины Буля, они были лишь каплей в океане гноя его орды.

Облокотившись на посох, скавен приготовился ждать.

— Ещё один день, проведённый в коленопреклонении перед благодушием нашего владыки, а, посланец? — спросил Фистула, тяжело поднявшись по откосу, и очевидно, направляясь туда же, куда собирался Клетч. Чемпион был забрызган кровью и излучал презрение ко всем и каждому, в том числе и к скавену в частности, это было видно по подёргиванию его налитых кровью глаз.

Владыка порчи подошёл к нему, гружёные повозки, запряжённые сухощавыми прогнившими тварями, скрипели следом. Клетч подозрительно принюхался к мухам, лениво жужжащим над грузом обоза. Опыты клана Буррзик в выведении подслушивающих москитов провалились, как следствие клановой неумелости, однако никогда нельзя знать наверняка. Никто не знает наверняка.

— Может и так, — ответил он, затем примирительно чирикнул, указал кончиком хвоста на вершину холма.

Там, окружённая кольцом светящихся белых колонн, которые своей чистотой внушали чувство силы и возвышенности, находилась мраморная арка, покрытая астрологическими созвездиями и рунными знаками. Она стояла неприкрытая под звёздами, словно ожидая их зова, и хоть она была в спячке, её вид заставил Клетча вздрогнуть до кончика хвоста.

Он мог понять, зачем древние возвели такой монумент небесам.

Крысолюд нервно облизнул дёсны. — Что Буль хочет-думает, что произойдёт этой ночью?

— Я могу сказать тебе что я думаю о том, что произойдёт.

Клетч поймал взгляд владыки порчи и прочёл в нём нужду. Битва. Выживание. Стремления, явно несовпадающие с его собственными, но, если найти нужные слова и достаточно воли, возможно, совместимые друг с другом. Он вновь взглянул наверх, чтобы проверить, не появилась ли полная луна, его шея, привыкшая к подземным ходам и пещерам, уже болела от этого непривычного ему движения. Именно тогда он понял, что беспокоило его с момента выхода из-под навеса.

Звёзды двигались.

IV

Коспис Буль ухаживал за своим садом уже на протяжении столь долгих лет, что их счёт равнялся семижды семи по семь раз, и ещё по семь раз. Он не знал, сколько миллионов извлёк из-под земли, начиная с того первого дня. В отличие от некоторых, Коспис не хранил никаких списков и не вёл никакого счёта, кроме того, что был у него в голове. Он знал одно: его бог считал это благом.

Повернув нож острием вниз, он вдавил его в податливую грудину тела, лежащего перед ним посреди разделочного стола, словно мягкий серый сыр на засохшем хлебе. Сопротивления не было, напротив, это было так же просто, как резать мозговой студень.

Плоть разошлась, разбрасывая опарышей, когда Буль распорол тело от горла до кобчика. Месиво из органов и телесных соков сочилось из разреза, запах был чистейшей амброзией. У владыки заурчал живот. Гниение было мастерским кулинаром, оно припускало жир, размягчало сухожилия и отделяло мясо от кости. Оно несло такие глубины и богатства ароматов, которые никогда бы не смогли испытать нетерпеливые пожиратели плоти Кхорна или привереды, что жгли мясо огнём.

Буль слизнул соки с лезвия ножа, растянув рот, чтобы вместить весь кулак с зажатым в нём оружием. Столь великое множество вкусов и поднимающийся запашок заставили его задрожать и прикрыть глаза.

Добавленная щепотка чумной магии, сила новой жизни, кольнула владыку в язык, и распространилась по телу, будто волна тепла. Вынув обсосанную дочиста руку, Коспис повесил нож на один из крючьев, торчавших на его доспехе.

— Всё. Готово, — просопел Гург. Обходя содрогающиеся Врата владений, шаман-ревун постукивал по земле посохом, увенчанным черепом. Стоя позади прогибающихся разделочных столов внутри октета вокруг Врат, владыки порчи и чемпионы торжественно наблюдали. Шаман поднял своё бычье рыло и фыркнул, отчего запрыгали костяные фетиши и перья на его рогах. Закрыв глаза, Гург вздохнул, и обвисшая плоть на его глотке вздрогнула. — Чувствую. Он. Пробуждается.

Буль с улыбкой простёр руки. Факелы, установленные на колоннах, отбрасывали мерцающий свет. Медные колокола, в которые били согбенные рабы, звучали подобно громкому хору.

— Пируйте, дети мои.

Оголодав, собравшийся цвет Несущих Гниль набросился на еду, громко чавкая мясом и хрустя размягчёнными костями. Буль смотрел на них, обведя их всех своими раздутыми руками. Был здесь и Фистула, как всегда горделивый, амбициозный, набивающий рот с тем же самозабвением, что и прочие. Около него — старый раздутый пёс, Витан, обсасывая жижу со своих пальцев, смеялся над шуткой. Их достопочтимый гость из клана Риккит сжался за угловым столом, дипломатично пощипывая косточку и тревожно поглядывая при этом на небо. Коспис Буль наполнился отеческим благодушием.

То самое время было уж близко. Магия крепла, и Буль ощущал, как врата владений отвечают ей. На какой-то момент он даже почувствовал связь, которая тянулась через Восьмиточие к некому иному месту, некому иному владению, где находился куда более могучий сад, нежели тот, что был выращен владыкой. Подняв взгляд, он увидел, что луна вошла в зенит. Звёзды выстроились в ряд, сияя ярче и чище, чем Коспис видел когда-либо. Одна из них ежеминутно разгоралась всё сильнее.

Широко раскрытыми глазами Буль изучал движущееся созвездие.

Да. Да.