Князь Трубецкой

Войска, двигавшиеся внутрь России, голодали. Голодали люди и лошади, умирали от голода, а некоторые так даже кончали жизнь самоубийством. Люди, естественно, не кони. Те тащили на себе пушки и телеги до последней возможности, а потом умирали в оглоблях или на обочинах дорог. Их даже не добивали, не было принято в то время щадить гибнущих лошадей. Тягловую скотину оттаскивали в сторону и бросали, людей второпях прикапывали, чаще всего даже не написав их имени на убогих памятных знаках. На войне, ясное дело, как на войне…

В общем, люди, которые с боями прошли всю Европу, которые в любой момент были готовы убить или быть убитыми, на чужую смерть… не то чтобы совсем не обращали внимания, но реагировали на нее не слишком остро.

Вот и на десяток убитых у дороги подошедшие неаполитанцы, конечно, обратили внимание, но, скорее, прагматичное, чем сочувствующее.

Мешки и одежда, лежащие возле тел, вдруг начали, словно по волшебству, перебираться в ранцы и на повозки идущих мимо солдат, лошади, которые очень кстати оказались не клейменными, бодро зашагали в обозе неаполитанцев, кто-то даже подхватил с погасшего костра котел с остатками ужина убитых. Собственно, ничего такого из ряда вон выходящего и не произошло, Великая Армия продолжала оставаться Великой, даже ее численность практически не изменилась — десятком больше, десятком меньше, кто там заметит. Кто поймет, были убитые солдатами или дезертирами? Оттащить в сторону, вывернув мимоходом карманы, свалить в кучу полуобнаженные тела (одежда и обувь тоже денег стоила, башмаки и мундиры быстро изнашивались, так что запасные были никак не лишними) и идти дальше. Семьдесят шагов в минуту. Великая Армия все еще была в состоянии двигаться темпом, прописанным в уставе, а при необходимости так и ускоряться до ста.

Выживший все еще пытался что-то говорить, постоянно повторял это: «Князь Трубецкой», — но войска уже двинулись дальше, за московитами, навстречу генеральному сражению и победе. И, кто знает, может быть, даже к богатству и славе.

Но в тот самый момент, когда командующий авангардом неаполитанцев отдал команду продолжить марш, к дороге из леса выбрался французский капитан. Собственно, и капитана тоже можно было бы проигнорировать, если бы это был обычный пехотный капитан, но этот был из штабных и быстро объяснил офицерам неаполитанцев, что к его требованиям нужно относиться со всей серьезностью. Если, конечно, никто не хотел получить изрядного количества неприятностей.

Капитану, похоже, здорово досталось. Ножны, болтавшиеся на боку и путавшиеся в ногах, были пусты. Лицо, шея и руки его были покрыты коркой засохшей крови, на щеке багровел свежий шрам, который все еще кровил, источая крупные алые капли, стекавшие до подбородка. Мундир капитана был залит кровью, движения капитана были неуверенны, и время от времени его немного покачивало, но в голосе француза звучала непреклонная сталь, и лучше было выполнить то, что требовал этот самый Анри Люмьер.

А требовал он выделить ему немедленно с десяток кавалеристов, чтобы он мог настигнуть… да-да, того самого князя Трубецкого. Словно весь мир помешался этим утром на русском князе с этим совершенно непроизносимым именем. И где прикажете взять десяток кавалеристов в пехотном батальоне? Даже если ссадить с лошадей офицеров… да кто из офицеров, сидящих в седле, отдаст вот просто так… даже самому важному штабному капитану… да кому угодно, кроме разве что генералу или маршалу, свое транспортное средство?

Назревал скандал, но тут откуда-то из тыла колонны вынырнул отряд гвардейских жандармов, прибывший для выяснения причин остановки войск.

Пехота двинулась дальше, капитан Анри Люмьер быстро рассказал начальнику жандармского разъезда о некоем князе Трубецком, которого нужно настигнуть и изловить… обязательно живым, господа, обязательно живым.

— …Что?.. Да, с ведома штаба, конечно… Под личную ответственность капитана Анри Люмьера… Десятка вполне хватит, русских всего двое… но они исключительно опасны… и важны… и доставьте этого раненого беднягу в лазарет, только обязательно запишите… прикажите, чтобы кто-то из штабных… да, сошлитесь на меня… чтобы кто-то из писарей в штабе корпуса записал его рассказ об этом самом князе Трубецком… насколько получится, подробно… а я с жандармами отправлюсь в поместье местного поветового маршалка Комарницкого… Да, если что — разыскивайте меня там. Это неподалеку… Всего два или три лье по дороге на восток, а там можно уточнить у селян… Удачи вам, господа…

Люмьер отобрал у кого-то из жандармов палаш и пистолет, вскочил в седло, выругавшись от боли, пронзившей все тело. Капля крови снова повисла у капитана на подбородке, но никто ему об этом не сказал, а сам он не заметил… или не обратил на это внимания. «Вперед!» — и небольшой отряд бросился по дороге, вначале вдоль обочины, а потом, когда обогнал колонну пехоты, посреди тракта.

Капитан молча скакал впереди, подгоняя лошадь ударами каблуков, жандармы следовали за ним также молча, не переговариваясь и не пытаясь строить каких-то предположений. Двое жандармов переглянулись — и дальше скакали по бокам капитана, готовые подхватить того, если он потеряет сознание.

Русские поехали к Комарницкому, думал капитан, борясь с приступами тошноты и головокружением, и только бог знает, что там сейчас произойдет. Они о чем-то таком переговаривались во дворе мызы, Люмьер подслушал, припав ухом к окну.

Как это сказал сумасшедший князь? Нет, вначале сказал ротмистр, что неплохо бы расплатиться за гостеприимство, и вот тогда князь сказал: «Заедем, пусть расплатится…» — и что-то про деньги. И если в устах гусара все это могло быть лишь болтовней, то князь, похоже, склонности к пустым словам не имел.

Люмьер тронул рану на щеке, мельком глянул на кровь, оставшуюся на пальце, и скрипнул зубами. Он даже представить себе не мог, что именно собирается сделать с Трубецким, когда настигнет и схватит… Ладно, успокоил себя капитан. Все будем делать по порядку. Вначале — пан Комарницкий. Не исключено, что он и его люди сами справились с русскими, сунувшимися в это осиное гнездо. Насколько знал Люмьер, Комарницкий собрал отряд в два десятка сабель из своих слуг и бедных шляхтичей повета. Мог собрать и больше, но это в случае особой необходимости. А для того чтобы хватать отбившихся от строя русских да нападать на армейские обозы, двадцати верных бойцов вполне хватает.

Не исключено, что ротмистр и князь уже схвачены. Или даже убиты. Это будет плохо, капитан сам хотел поговорить с Трубецким. Смотреть ему в глаза и видеть, как уходит спесь, как остается только ужас… только ужас.

Потянуло дымом, капитан подал команду на всякий случай приготовиться, жандармы, растянувшиеся во время езды вдоль дороги, подтянулись вперед, изготовились к бою. Но драться не пришлось — дымил сгоревший мост.

Переброшен он был не через реку, а через довольно глубокий овраг с крутыми стенками. Прогоревший настил уже рухнул на дно оврага, деревянные опоры, сделанные из мощных бревен, все еще дымили.

Капитан выругался, остановив коня.

Перевести коней тут было невозможно, животные переломали бы ноги.

Это чертов князь, пробормотал сквозь зубы капитан Люмьер. Это — чертов князь. Капитан понимал, что это похоже на бред, но князь становится навязчивой идеей, мост мог сжечь кто угодно, любой казачий разъезд… или кто-то из местных жителей, решивший, что раз война, то можно творить все, что угодно. Капитан это понимал, но не мог избавиться от назойливого голоска, постоянно звучавшего в его мозгу: «Чертов князь, чертов князь… чертовкнязьчертовкнязьчертовкнязьчертовкнязь…»

Они смогли перебраться через овраг, потеряв почти час на поиски переезда.

Люмьер уже больше не боялся, что Комарницкий схватит русских первым. Капитан уже надеялся на это, понимая, что слишком далеко отстал от князя и ротмистра и что теперь только чудо может помочь ему в погоне…

Лишь бы Комарницкий… лишь бы Комарницкий…

У поворота с главной дороги на лесную, ведшую к дому Комарницкого, один из жандармов заметил тело, валявшееся в кустах. Его не прятали, просто оставили там, где человек умер. Мужчина лет тридцати, крепкий, с обветренным лицом, с длинными вислыми усами, был убит… нет, покачал головой Люмьер, спрыгнув с коня. Да, у мужчины была рана на боку, глубокая, давшая много крови, но умер он не от нее. Его не просто убили, его замучили. Во рту был кляп, руки связаны кожаным ремешком за спиной.

Одежда на груди разорвана, и на теле были видны следы от клинка: нож, кинжал или сабля — неважно, кто-то наносил неглубокие раны, местами сдирая кожу. Его пытали. Допрашивали.

Капитан принюхался — пахло кровью, но был слышен еще запах — мерзкий запах рвоты. Чуть в стороне. Трава была здесь примята, видны были следы лошадей. Кровь, над которой с противным жужжанием летали мухи. И еще тело, брошенное на этот раз подальше в кусты. Этого почти не пытали, всего несколько легких порезов на руках и лице. И рана в груди, там, где сердце. Лужа рвоты — беднягу стошнило то ли от боли, то ли от страха, такое капитан часто видел при допросах партизан в Испании.

Судя по всему, это был дозор. Пан Комарницкий был человеком жестоким, но осторожным, никогда не оставил бы дорогу к своему дому без присмотра. Эти двое караулили, должны были предупредить пана поветового маршалка о приближении чужаков, но тут почему-то подпустили свою смерть…

Все выглядит так, будто эти двое спокойно ждали, пока к ним приблизятся — подойдут или подъедут… нет, возможно, к ним кто-то подкрался незаметно, чертов князь… дался ему это чертов князь… Трубецкой ночью на лесной дороге весьма ловко действовал в темноте… Люмьер сплюнул. Это неважно, как он застиг караульных врасплох. Важно другое — одного он… а может быть, ротмистр свалил ударом кинжала или сабли, стрелять не стали, до поместья тут не очень далеко, звук выстрела мог быть там слышен… Значит, одного — тяжело ранили, второго получилось захватить почти целого. Затем…

Капитан оглянулся на первого убитого.

Одного пытали. Зачем — понятно. Нужно было выяснить, что там у Комарницкого, сколько людей, где они находятся… Но пытали одного. И кстати, рот у него был заткнут кляпом, ничего сказать он не мог, все выглядело так, будто его просто замучили. Убивали не слишком долго, но мучительно. А второй…

Капитан присел, отмахнулся от мух, присмотрелся. На шее второго был узкий кожаный ремешок, узел сзади, на позвоночнике, в узел вставлена короткая палочка. Похоже на гарроту. Но его не задушили и не сломали горло, видно, просто сжимали, не давая возможности кричать, вон, синяки видны под ремешком. В таком положении несчастный мог говорить, но попытку крикнуть пресекли бы сразу.

Кто-то из русских близко знаком с искусством пытки, похоже. Ротмистр? Не исключено, он воевал с турками, там этим наверняка овладевали быстро. Значит, один умер мучительно, не очень быстро, с кляпом во рту, не имея даже шанса что-либо рассказать, а второй… второго практически не пытали. Но, похоже, узнали от него все, что хотели. Иначе тело было бы куда более живописно.

Интересно, то, что этот бедняга рассказал, заставило русских отправиться дальше или?..

Ладно, все это выяснится уже скоро.

Капитан попытался вскочить в седло, но нога сорвалась со стремени, и он чуть не упал, его подхватили жандармы.

— Дерьмо, — сказал Люмьер, переводя дыхание и стирая холодный пот со лба.

Ему было совсем худо, скачка на коне растрясла его, тошнота волнами подкатывалась к горлу, мир вокруг плыл и двоился.

— Все хорошо, — прошептал Люмьер.

Ему казалось, что он произнес это громко и уверенно, но шепот его на самом деле услышали только те двое жандармов, которые стояли рядом и помогали ему взобраться в седло.

— Двое — вперед, — скомандовал капитан. — В дозор…

Через пятнадцать минут они почувствовали запах гари, а через полчаса въехали во двор дома пана Комарницкого. Дом горел.

Несколько тел лежали во дворе, с десяток крестьян стояли в стороне, даже не пытаясь тушить пожар.

Хозяин дома лежал почти у самого крыльца, от жара одежда на нем тлела. Глаза были открыты, на лице гримаса то ли ярости, то ли отчаяния. Рядом валялась сабля, но убит маршалок был выстрелом в упор, лицо было покрыто копотью, усы и ресницы обгорели. Кто-то просто подошел и выстрелил в грудь с расстояния вытянутой руки, не больше.

Увидев французов, крестьяне попытались скрыться за сараями, но жандармы перехватили их и согнали на середину двора.

— Что здесь случилось? — спросил Люмьер, не слезая с коня.

Крестьяне молчали, только переглядывались между собой.

Люмьер спохватился и повторил свой вопрос по-польски.

— Русские, ясновельможный пан, — сказал пожилой крестьянин, стоявший ближе всех к капитану. — Московиты то есть.

— Сколько их было? — Люмьер медленно слез с лошади, оперся о луку седла.

Земля качалась, перед глазами мерцали сотни ярких огоньков, почти полностью скрывая лица крестьян.

— Сколько. Их. Было?

— Так пятеро, ясновельможный пан. — Крестьянин зачем-то вытер руки об одежды. — Пятеро. Офицер, трое солдат и этот… пан.

«И этот, пан», — повторил Люмьер. Чертов князь успел произвести впечатление даже на этого мужика. Или просто он был в гражданском платье… в отличие от ротмистра. И откуда еще трое солдат?

— Что за солдаты?

— Не знаю, ясновельможный пан. Трое. Без этих… — Крестьянин поднес руку к голове. — Без шапок.

Свою шапку вышколенный мужик держал в руке, был приучен к уважению господ.

— Без шапок? — переспросил Люмьер.

— Да. И без поясов. А у одного даже сапог не было.

Так, похоже, что князь где-то освободил пленных. Может быть, даже у тех мародеров возле дороги. Они вполне могли захватить русских и тащить их за собой, чтобы сдать в штаб… или чтобы помучить на досуге… или заставить работать, словно рабов.

Одежда на Комарницком наконец загорелась, капитан выругался и приказал крестьянам оттащить, в конце концов, мертвого хозяина подальше и погасить на нем огонь, вонять же будет мерзостно…

Пока двое мужиков переносили тело пана к сараям, капитан потребовал, чтобы ему рассказали, что именно тут произошло.

Пану Комарницкому не повезло. Совсем не повезло. На рассвете он отправил два десятка своих людей на северный тракт…

— …Вот-от туда, верст за тридцать будет. Там, говорили, русские в лесах заблудились, и даже с обозами, вот пан маршалок и приказал. А в доме осталось пятеро его пахолков. Ну как в доме… двое в доме, один у ворот, и еще двое во флигеле спали, только приехали утром от шляха, где всю ночь караулили. Еще из дворовых и мужиков было, может, десятка два… альбо меньше… а в доме сам пан был, он поздно встает… и дочка его была, панянка…

А русские… то есть московиты, ясновельможный пан, московиты пришли — никто и не заметил. Яцек у ворот стоял. С мушкетом ходил, не спал, нет, за такое пан маршалок сильно карал… кончуков отсыпет так, что шкура слезет… да… Яцек не спал, никто из дворовых и не заметил, как его убили. Только глянули, а Яцек у забора лежит, кровью исходит… а как же, ему горло перерезали, он кровью и истек… Яцек, значит, лежит, а эти… московиты… уже на дворе. Да во флигель, как знали, что там Томек да Казик спят… Никто и крикнуть не успел, предупредить… да и как крикнешь, когда двое с пистолями и саблями во дворе остались, смотрят зверями… Вот Томек с Казиком так, не проснувшись, и померли. А этот… пан, который из русских, с паном ротмистром и двумя солдатами после флигеля в господский дом пошли. Там возле самой двери Рыгор был, только он ничего сделать не смог, за саблю схватился, а его, значит, в две руки зарубили… Девка из домашней прислуги видела, рассказала. Анджей, сукин сын, спал, так, не проснувшись, и помер, лайдак… Панянка выбежала на шум, на кухне была, кухаркой командовала… хозяйственная, чего там, молодая, но зоркая… лучше уж пану попасться, чем ей… Она отцу и не скажет, девке провинившейся или бабе сама выпишет, а мужику… тут да, батюшку попросит… и сама наказание выдумает… а отец… пан маршалок все сделает, как она прикажет. Ни в чем отказа ей не было, ни в плохом, ни в хорошем… Так вот Оленька на шум кинулась, чужих увидела, да в крик, да нож с кухни схватила, да на них… Ротмистр, тот шарахнулся в сторону, только не уберегся, она его достала… шустрая панянка да бойкая… по руке она его, вот тут, над локтем… а он зашипел, но не ударил, хоть и сабля в руке…

А вот пан этот… ну этот… ее не пожалел. Ударил рукоятью, да прямо в висок, она будто мертвая упала… Он ее на руки подхватил, из дома вынес. Уже и повозка на двор въехала… Наша повозка, на ней сыны пана маршалка на войну уехали… да, видно, недалеко… Пан-то этот, русский, в одежде Стася был, старшего, значит, из братьев. Ежели издалека глянуть… или со спины — вылитый паныч. Вот панянку он на повозку положил, велел связать, а сам из пистоля выстрелил вверх, чтобы пана маршалка, выходит, разбудить. А тот в окно мушкетное дуло высунул да как крикнет, чтобы никто не смел к дому подходить, а тот пан, русский… Назвался он, чего там, вот пану маршалку и назвался. Сказал, что зовут его князем Трубецким… Сергей, сказал, Трубецкой. И велел пану маршалку из дома выйти, а то грозился панянку убить. И даже пистоль ей к голове приставил. И считать стал. А солдаты их огонь развели да к окнам панского дома подошли, чтобы зажечь… Так пан Комарницкий огня бы не испугался и из огня стрелял бы… а то по ходу тайному убег бы, только дочку он никак бросить не мог, тут его этот пан… да, Трубецкой, поймал… Пан маршалок спросил, чего тот хочет, а он… Расплаты, говорит, хочу. Ты вон пана ротмистра обидел, корнета его порешил да гусар, вот и расплата пришла… То есть никак самому пану маршалку живым не остаться, а вот за жизнь панянки, значит, чтобы заплатил. Она русского ротмистра ранила, значит, преступление совершила, и за это… Вот. Так чтобы пан маршалок все деньги из дома вынес и что еще ценного да отдал, а за это жизнь Оленьке оставят. Нет, ротмистр, тот ничего не говорил, ему рану перевязали, и он к конюшне пошел. А пан этот… князь, смеется и говорит, что убьет панянку, как бога кохам, убьет… Ну пан маршалок мушкет в окно выбросил, просил чуть времени, чтобы деньги достать, прятал он их надежно, даже домашние слуги не знали где… И вправду, вынес сундучок. Не так чтобы большой, ну… с локоть, может, длиной… Но тяжелый. Замок открыл да все из него в пыль вывалил: золото, украшения какие-то с каменьями, злотые, бумажные деньги — много, я столько и не видел… Подавись, говорит, ваша светлость, а русский засмеялся да говорит, что чего уж тут давиться, что тут, по его княжьему разумению, жалкие гроши… и что, видать, от бедности да скудости пан маршалок присяге изменил да к императору французскому переметнулся… А пан маршалок как закричит, чтобы заткнулся… то есть замолчал, значит, князь, чтобы не смел рассуждать о чести шляхетской, раз на дивчину руку поднял… значит, вор он, песья кровь, ракалья и ничего больше… что мать его от жида зачала… пан маршалок большой мастер по ругательствам был, тут уж не убавишь… Иди, говорит, сюда, мы саблями померяемся, у кого длиннее. Или ты еще и трус, сучье отродье? Холопья кровь, говорит, курвий сын, говорит… да за саблю схватился, вытащил да машет так, машет, воздух рубит…

А тут с конюшни пан ротмистр вышел, белый, как вот выбеленное полотно. И с саблей в руке. Это, говорит, что же там у тебя за русские кивера над кормушкой стоят? А это, говорит пан маршалок, сколько я московитов убил, столько и шапок собрал, хотел головы, да дочь отговорила, чтобы не смердело падалью. А шапок там — почти пять десятков. И одежка солдатская разложена… ее девки от крови отстирали да положили… Что, говорит пан маршалок, хочешь за них со мной расквитаться? За корнета своего, говорит, хочешь отомстить? Выбросили мы его на болото, волкам тоже кушать нужно, вот и подберут… А если побрезгуют, то и медведь зайдет, он подгнившее любит… А нет — так черви доедят падаль… Ну пан ротмистр, ясное дело, не стерпел, бросился было на пана маршалка, только тот пан… князь… быстрее оказался. Мы думали, он рубиться будет с хозяином, сабля у него в правой руке была, да и сам пан маршалок так решил, обрадовался, значит, засмеялся… Он первый рубака был в повете, я сам видел, как на спор он старую кольчугу разрубил и как с двумя шляхтичами сразу на саблях дрался, удаль показывал… Вот он к пану тому навстречу ступил, а тот взял да из пистоля ему без разговора в сердце и выстрелил. И все. Потом из подвала забрали русских… их там пан маршалок держал, девять душ, на вечер, для гостей развлечение, он гостей на вечер ждал… Хотел рушение поветовое собрать… Русских вывели, вынесли все оружие, что в доме было… а его там было много, и пороху два бочонка. Запрягли еще две повозки панские, сложили туда еду, которую нашли, бутылки из панского погреба тоже забрали, там зерно, муку, солонину, крупы разной пять мешков — много всего взяли. Потом дом зажгли и уехали. Куда уехали? Так в сторону дороги и уехали, тушить дом не велели, сказали только, чтобы, если спросят, кто все это сделал, так чтобы мы записку отдали. Вот эту. А вы не спрашивали, ясновельможный пан, я и не говорил. Вот она, в целости и сохранности, ясновельможный пан…

Капитан развернул сложенный вчетверо лист бумаги с вензелем пана Комарницкого в левом верхнем углу. Небрежным почерком посреди листа было написано: «Князь Трубецкой объявляет войну Его Императорскому Величеству Наполеону, а также всем, кто станет поддерживать Императора и его Армию. Подробности можно узнать у капитана Анри Люмьера».

Люмьер выругался, хотел скомкать бумагу и выбросить, но сдержался. Ему еще предстоял долгий разговор с начальством. А потом… Потом он все-таки надеялся еще свидеться с Трубецким.

Земля вдруг ушла у капитана из-под ног, он вначале сел прямо в пыль, потом стал валиться на бок, к нему бросились жандармы, подхватили, заставили крестьян найти лошадь и повозку, уложили в нее капитана и поехали назад, в штаб корпуса.

Всю дорогу капитан бредил, метался, кричал, звал какого-то Жана, предупреждал, чтобы тот был осторожнее, чтобы стрелял… Потом Люмьер затихал и бормотал быстро и неразборчиво, только «князь Трубецкой» могли разобрать жандармы. Чертов князь Трубецкой.

Из штаба корпуса Люмьера сразу же велели везти в госпиталь, раны кое-как обмыли, наложили повязку на голову. Хирург сказал, что ничего особо страшного нет, что капитану нужно немного отдохнуть, и, скорее всего, он придет в себя. Если раны не воспалятся, конечно, но тут ничего не поделаешь, остается только ждать и, если верите в бога, молиться.

Капитан пришел в себя к вечеру. Потребовал, чтобы его немедленно отпустили из госпиталя. Мундир его еще не постирали, поэтому пришлось ждать, пока принесут запасной.

В штабе на капитана внимания не обратили, все были слишком заняты — готовились к отъезду. Выступать нужно было с самого раннего утра, русские уходили все дальше и дальше, уверенно уклоняясь от крупных сражений, но ведя беспрерывные мелкие стычки с дозорами и авангардом французов. Русских нужно было догнать и заставить сражаться. Догнать и заставить, приказал Император, но отдать такой приказ было куда проще, чем исполнить.

А тут явился капитан Люмьер и стал рассказывать о каком-то русском князе, сошедшем с ума. Ведь только безумец в одиночку станет объявлять войну Императору французов… да какому угодно императору или королю. Да кто вообще будет обращать внимание на подобную эксцентричную выдумку, правда?

Ну сбежал этот князь из-за ротозейства капитана Люмьера, ну убил… сколько он там убил человек? — почти три десятка? — один?.. впятером… Ну и что? Сейчас он наверняка со всех ног мчится вдогонку за русским арьергардом, и то, что капитану Люмьеру кажется важным, на самом деле не более чем нелепый анекдот…

К полудню следующего дня анекдот приобрел несколько гротескные очертания. Князь Трубецкой, как оказалось, никуда не сбежал, а следовал рядом с Великой Армией. И времени попусту терять не собирался.

Сгорело два моста, были убиты семь офицеров, полтора десятка рядовых. Ночью зажгли повозки артиллерийского обоза, и зарядные ящики рвались до самого утра. Сколько именно человек погибло при этом, подсчитать было сложно — части тел были разбросаны далеко вокруг.

Были, конечно, и еще потери, русская армия активно использовала казаков и легкую кавалерию, но здесь князь Трубецкой, словно в насмешку, оставлял записки с приветом императору и капитану Люмьеру.

Особую ярость вызвало то, что князь действовал нагло и самоуверенно, пользуясь безалаберностью французов.

Четыре французских офицера решили устроить небольшой пикник на берегу реки. Выбрали холм с живописными окрестностями, расположились, денщики накрыли для господ офицеров импровизированный стол, а сами удалились за деревья, чтобы не мешать отдыху. Денщиков потом там и нашли — убитых.

А к офицерам приблизились двое: молодой человек лет двадцати двух, высокий, статный, в форме баварского лейтенанта, и мужчина лет тридцати с лишним, в гусарском мундире. Это потом уже потом стало понятно, что мундир был русский, а тогда, будучи слегка навеселе, офицеры решили, что гусар тоже баварский.

Множество национальностей, множество мундиров — пойди все запомни. Но ведь вокруг — свои! Армия идет беспрерывным потоком, вон пылью от движения колонн затянут весь горизонт, враг бежит, а эти двое приближались спокойно, молодой человек, лейтенант баварских егерей, помахал левой рукой, приветствуя завтракавших, те радостно замахали ему в ответ и пригласили присоединиться.

— Здравствуйте, — сказал баварец, подойдя поближе. — Доброго утра желать не буду — недоброе это утро…

Говорил он по-французски чисто, с небольшим акцентом, но кто станет ожидать от баварца парижского выговора? Баварцы-то и по-немецки толком говорить не умеют.

— Почему же оно недоброе? — поинтересовался француз, саперный капитан, протягивая неожиданным гостям две кружки с вином. — Мне кажется…

Что именно казалось саперному капитану, так и осталось неизвестным — баварец, оказывается, держал в правой руке пистолет. И выстрелил из него саперу в голову. У гусара было два пистолета, оба он разрядил во французских офицеров. В живых остались двое — лейтенанты. Один из них вскочил, попытался схватить саблю, которая лежала в стороне, но упал, так и не дотянувшись до оружия: баварец выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил французу в спину.

— Я же сказал — недоброе это утро. — Баварец помахал рукой перед своим лицом, разгоняя пороховой дым. — А вы что же, месье, ни бежать не попытаетесь, ни сражаться? Как-то это неприлично даже…

Самый младший в компании французский офицер так и остался сидеть на траве, держа кружку с вином в руке. Он был бледен, на висках и на верхней губе выступил пот…

— Страшно… — с сочувствием в голосе произнес баварец и присел на корточки возле лейтенанта. — Нехорошо устроена жизнь, господин лейтенант. Еще минуту назад вы пили вино, смеялись, ваши приятели еще были живы… Ба, а этот и до сих пор жив, бедняга…

Баварец покачал головой:

— Нехорошо получилось, не чисто… Как же это я промахнулся?..

Гусар что-то пробормотал по-русски и отвернулся.

— Мой друг, ротмистр Чуев, говорит, что нужно оставить вашего приятеля умирать, — сказал баварец. — А я полагаю, что это слишком жестоко. Выжить он не сможет, но мучиться будет долго… Вы как полагаете, лейтенант?

Рука француза дрогнула, вино выплеснулось на скатерть, красное, как кровь.

— Вы или выпейте вино, или поставьте кружку на землю, — посоветовал баварец. — И помогите мне принять решение… Ну?

Лейтенант поставил кружку.