Князь Трубецкой

— Но мое честное слово для вас было некоей гарантией?

— Конечно. Это ваше понимание чести — слабость, почему же мне ею не воспользоваться? В бою, когда от этого зависит ваша жизнь, вы же не станете решать, какой удар честный, а какой — подлый? Вы выберете наиболее эффективный из доступных, так ведь?

— Так, — не задумываясь ответил Трубецкой.

Тут капитан прав — кругом прав. Сколько они с Дедом обсуждали эти вопросы, сколько прикидывали — нужно ли подчиняться этическим законам и правилам чести девятнадцатого века?

…Ты можешь оказаться вне общества, сказал Дед. Увидев, что ты ведешь себя не так… что отличаешься от них, что их обычаи не являются для тебя обязательными, — они отвергнут тебя, и ты никогда не достигнешь своей цели. Все, к чему ты готовился почти всю жизнь, будет потеряно.

Тогда Трубецкой ответил, что, с другой стороны, его способность подняться над предрассудками того времени будет скорее полезна, чем вредна. В конце концов, Наполеон, наплевав на традиции, заставил весь мир признать себя императором — равным среди равных. И даже первым среди равных. Так какого черта стесняться? Они тогда так и не пришли к единому мнению, но вот сейчас французский капитан — плоть от плоти этого времени — говорит именно то, что говорил в том споре Трубецкой.

— Вот поэтому… — Француз снова усмехнулся, на этот раз печально. — Я надеялся, что ваш приятель… этот простой до убогости гусар… увезет вас отсюда, и я смогу остаться в живых…

— Сволочь ты, капитан, — прозвучало от двери.

— Конечно. Сволочи проще уцелеть. А жизнь разве учит нас другому?

Ротмистр выругался и сплюнул прямо на пол. Он пришел следом за Трубецким, чтобы все-таки удержать того от бесчестного поступка, а теперь вот…

— Алексей Платонович, может, вы теперь сами закончите наше маленькое дельце? — поинтересовался Трубецкой. — Все встало на свои места, раненый и безоружный оказался мерзавцем… Так, может, вы…

— Мерзавцем оказался он, а не я! — отрезал Чуев. — И его подлость будет на его совести, а моя…

— И как вы только кивер носите… — пробормотал Трубецкой.

— А что не так с моим кивером?

— Нимб не мешает?

— Представьте себе — нет! — отчеканил ротмистр. — Да и в конце-то концов — чего ж ты его сразу не убил? Надо было в бою довести дело до конца, а сейчас… Сейчас уже негоже добивать…

Невольник чести, всплыло у Трубецкого в голове. Он просто не представляет себе, как можно поступить подло… Нет, не так, он как раз представляет. Прекрасно понимает, какие выгоды может вовремя содеянная подлость принести человеку небрезгливому, да, наверняка сталкивался в своей жизни и с подлецами, и с мерзавцами, но именно потому, что видел все это в жизни, прекрасно понимает, насколько это удобно — гибкая честь и непереборчивая совесть, — именно поэтому подобные поступки для Чуева немыслимы. Невозможны, будто полеты человека по воздуху…

А человек летать может, пробормотал беззвучно Трубецкой.

В доме было тяжело дышать — копоть факела плюс дым от сгоревшего пороха, запах свежепролитой крови и дерьма из распоротого живота мальчишки… И необходимость принять решение.

Странно устроена жизнь, между прочим.

В комнате три живых человека, один из них должен умереть… Капитан и ротмистр… два капитана, если вдуматься… уверены, что умереть должен француз. И оба точно знают, что именно князь Трубецкой отправит беднягу на тот свет, в ад или рай, тут уж как капитан заслужил… Оба понимают, что убийство неизбежно, и оба страстно желают, чтобы оно не произошло, а убийца… Тот самый подпоручик Семеновского полка князь Трубецкой-первый сейчас ломает голову, пытается выбрать — кто именно из двоих капитанов сейчас должен умереть.

…Сейчас с тобой мы можем только строить предположения и рассуждать — что именно будет правильно сделать. Мы уже проговорили с тобой десятки вариантов, попытались представить, какие последствия вызовут те или иные твои действия… но только там, только на месте ты сможешь принять решение, выбрать вектор действия — прямой или от противного. Мы ведь понимаем с тобой, что и победа России в той войне, и ее поражение могут быть обращены на ее же пользу, так ведь?..

Ротмистр — не союзник. Нет, сейчас, когда нужно выбраться к своим, на Чуева можно положиться и лучшего попутчика, пожалуй, не найти… Но ведь это ненадолго. К тому же придется постоянно тратить время и силы на то, чтобы убедить его… преодолеть его сопротивление, его понятия о чести и подлости… И это скоро начнет мешать. И точно не приблизит к выполнению миссии князя Трубецкого… Будет мешать, и с каждым часом все больше и больше. И выходит, что помеху следует устранить как можно быстрее…

— …Можно вас, Алексей Платонович?

— Да, а что?

— Помогите мне француза перевязать, сам я с факелом и повязкой одновременно управиться не смогу…

— Передумали убивать, Сергей Петрович? Слава богу… давайте я факел приму…

— спасибо, Алексей Платонович…

— За что…

Клинок сабли, лежавшей на коленях Трубецкого, скользит навстречу ничего не замечающему гусару… Быстрее и надежнее вонзить его в живот, как час назад сделал сам ротмистр, убивая поляка, но гусар уж, во всяком случае, заслужил смерть быструю и по возможности безболезненную… Так что лезвие устремилось к его горлу, легко, неощутимо скользнуло по кадыку, рассекая плоть, кровь хлынула, заливая доломан, красный с черным от чужой крови… Чуев даже не успевает удивиться, опускается на колени, пытаясь зажать рану ладонями, потом медленно валится на бок… и замирает.

Удивление в глазах француза. Он потрясен, он убедился, что молодой русский офицер сошел с ума и убил своего соотечественника только для того, чтобы тот не мешал умертвить пленного — капитана Люмьера.

— Вы хотите стать генералом, капитан? — спрашивает Трубецкой.

Сабля в его руке словно извивается, капли крови падают с лезвия, отсчитывая мгновения. И какой нелепый вопрос: хотите стать генералом, капитан?

Люмьер облизывает пересохшие губы, пристально смотрит в глаза мучителя. Он не хочет сейчас быть генералом, он хочет жить. Просто жить…

— Вы хотите жить, капитан Люмьер? — спрашивает Трубецкой, и капитан быстро кивает, дергает головой, пытаясь при этом не оторвать взгляда от лица русского. — Хорошо, — говорит Трубецкой. — Я предлагаю вам обмен… Вы ведь большой мастер в обменах… и обманах, капитан…

— Я не предам… — бормочет Люмьер и замолкает, когда острие сабли касается его щеки под правым глазом.

— Никто не предлагает вам предательство. — Острие скользит по щеке, оставляя еле заметную красную линию — не рану и даже не царапину, просто след от прикосновения. — Я предлагаю вам славу, богатство, победу Франции в этой проигранной войне… Вам нужно только довериться мне, стать моим союзником…

— Что вам нужно?

— Я хочу, чтобы император победил. Я могу так сделать, чтобы он победил. Я очень много знаю, капитан. Но ваши начальники… ваш император мне не поверит. Вы мне лично неприятны, но я сознаю, что вы — наиболее подходящий выбор для поставленной мной задачи… Мы не можем стать друзьями, но можем быть союзниками. И как аванс — я оставлю вам жизнь. Хотите? Не торопитесь с ответом — у нас много времени. Нам никто не помешает. Еще раз — я могу помочь Франции выиграть эту войну. В конце концов, император не собирается уничтожать Россию, что бы там ни говорили патриоты. Он хочет образумить Александра, сделать его своим союзником. Не уверен, что после поражения русских армий Александр согласится подписать мир… Хотя то, что он обещает продолжить борьбу, даже отступив до Урала, может быть только фигурой речи… или реальной программой действий, но меня вполне устроит и тот вариант, и другой… Для начала… чтобы вы мне поверили, я сообщу вам, как ваши маршалы упустят Вторую армию, как и где князь Багратион выведет своих солдат из окружения… Если хотите, я даже процитирую выражения, в которых император будет отчитывать маршалов за эту ошибку… Это для того, чтобы вы поверили мне, поверили в то, что я действительно знаю… очень много знаю, поверьте, капитан…

Капитан поверил.

Или не поверил. Затаился, чтобы выжить, а потом… потом, когда предсказание Трубецкого сбудется, он примет решение. И не факт, что он станет играть по правилам, предложенным Трубецким. Слишком много риска. И не факт, что Александр, загнанный в глубины своей империи, не сломается и не встанет на сторону Наполеона с самыми непредсказуемыми последствиями. И Трубецкой потеряет свое единственное преимущество перед людьми этого мира… этого времени…

— Хотите жить, капитан? — спросил Трубецкой.

— Да, — мгновенно, без колебания ответил Люмьер. — Что для этого нужно сделать?

Вот так вот, господа. Мое отечество должно победить? Конечно, но если вопрос стоит так — будешь ли ты жить или умрешь на этой мызе, то судьба отечества, похоже, отходит с первой позиции приоритетов. Собственная шкура куда дороже. И можно торговаться. Даже нужно торговаться. И сама собой просится логическая схема: смерть здесь и сейчас не пойдет на пользу империи, а вот жизнь, выторгованная пусть и с потерями для чести, — это очень хорошо. Это позволит затем искупить вину, отдать все силы для торжества Франции… И жизнь спасти любой ценой теперь не подлость, офицера недостойная, а чуть ли не подвиг во славу и на благо…

Трубецкому показалось, что именно это он прочитал на бледном лице француза… или придумал все это за него. Важно не это, важно то, что капитан на самом деле хочет жить. Жить-жить-жить-жить…

— Мне нужны деньги, господин капитан, — сказал Трубецкой, с трудом подавив желание оглянуться на ротмистра, который, услышав эти слова, издал странный сдавленный звук, будто задохнулся от неожиданности. — У вас же есть с собой деньги, капитан? Вы же не просто так сюда приехали, вы даже с агентурой работаете… лазутчиков своих принимаете.

«С агентурой работаете, — мысленно передразнил себя Трубецкой, — нужно следить за своей речью, князь, а то так можно доболтаться и до резидентов с контрразведкой». Зачем удивлять окружающих странной лексикой? И ведь, черт побери, можно ляпнуть что-то совсем несвоевременное. Скажем, слово «стушевался» придумал господин Достоевский, а сказать сейчас — либо не поймут, либо…

— Деньги, господин капитан. Чтобы облегчить вам выбор, замечу, что инструменты, которые для нас готовили поляки, все еще раскалены… Не уверен, что по части пыток я могу составить конкуренцию покойному Збышеку, но полагаю, что сунуть раскаленную добела железку в ухо… или еще какое отверстие в вашем теле я смогу. Глаза опять-таки… Неприятное это зрелище, когда разогретый металл приближается к вашему собственному зрачку… все ближе и ближе… Вы скажете, капитан, где спрятали деньги для шпионов. После часа пыток — обязательно скажете. Тогда зачем доводить дело до пыток вообще? — Трубецкой резко опустил факел к лицу Люмьера, остановил его перед самым носом, даже чуть опалив его, Чуев сзади что-то протестующее крикнул, но рука подпоручика не дрогнула. — Итак… Деньги.

— Возле печки, под тряпкой… — сказал француз.

По щекам его крупными каплями стекал пот. В зрачках полыхало пламя.

— Ротмистр, сделайте одолжение, посмотрите. — Трубецкой не отодвинул факел, намекая, что врать французу не стоит. И лицо свое от огня капитан убрать не сможет — уже уперся затылком в стену. — Пожалейте пленного, Алексей Платонович… Ему очень страшно. Правда, месье Люмьер?

Француз выругался сквозь зубы. Ему бы сейчас хоть один шанс добраться до горла проклятого русского. Только один шанс… Хотя нет, не станет он рисковать. Пока есть хоть один шанс выжить, есть шанс, что, получив деньги, русский князь сохранит ему жизнь, капитан рисковать не станет. Затаит злобу, пообещает себе, что отомстит, но не станет бросаться в бой.

— Здесь, — сказал глухо ротмистр. — Золото и ассигнации. Много.

— Пусть все это побудет пока у вас, господин ротмистр, — сказал Трубецкой. — А мы продолжим.

— Но вы же обещали… — начал француз и осекся, говорить сейчас об обещаниях не стоило.

— Та-ак… — протянул Трубецкой. Можно было убрать факел от лица Люмьера, продемонстрировать, так сказать, прогресс в переговорах и свою добрую волю, но лучше удерживать капитана в подвешенном состоянии. Он начал говорить — дать ему возможность продолжить, не уменьшая давления на психику. — Теперь мне нужно от вас слово. Вы меня понимаете? Понимаете, что я имею в виду? Пароль. Пропуск для проезда.

Француз дернул щекой — у него сейчас сильнейший соблазн соврать. Дать ложный пароль и позволить русским подохнуть в скоротечной схватке с первым же жандармским разъездом. Быть зарубленными или проколотыми штыками… или застреленными — какой шикарный и соблазнительный набор вариантов… Ну как тут выбрать…

— Не стоит делать глупостей, — сказал Трубецкой, не отрывая взгляда от лица капитана. — Я, может, и поверю вашей лжи, но вы поедете с нами, имейте в виду. О свободе… немедленной свободе речь ведь не шла… Я не обещал, что отпущу вас, вон, у меня за спиной ротмистр Чуев, он и сам не врет и мне не даст соврать в вопросах чести. Не было обещания свободы, было только обещание жизни… Итак, мне нужно слово…

— Аустерлиц, — прошептал капитан.

— Громче, я не расслышал! — потребовал Трубецкой.

— Аустерлиц! Черт бы вас побрал! — выкрикнул Люмьер. — Аустерлиц! Что вам еще нужно? Что?

— Все, — пожал плечами Трубецкой, убирая факел. — Больше ничего мне от вас не нужно. Вы будете жить. В смысле — я не стану вас убивать. Я даже забирать вас с собой не буду… честное слово… Княжеское слово чести.

Француз закрыл глаза. Кажется, он плачет… Ничего, есть моменты, когда плакать не стыдно.

— Ротмистр, ступайте к повозке и зарядите оружие, — сказал Трубецкой таким тоном, будто имел право приказывать. И ротмистр вышел, не возразив, то ли признавая это право за князем, то ли не желая спорить с неприятным человеком. — Я скоро выйду следом.

Трубецкой переложил факел в левую руку, в правую взял эфес сабли.

— Что теперь? — спросил капитан, не открывая глаз. — Я еще что-то должен сказать? Поблагодарить вас?

— Нет, что вы. Все закончено, все обещания даны… Кстати, мы ведь с вами не будем рассказывать о произошедшем здесь? Ваши бумаги с записями я, пожалуй, сожгу, то, что вам рассказывал ротмистр, особой тайной не является, а вот вы… вы разболтали мне многое в обмен на жизнь…

— Пароль?

— Ну почему же… — Трубецкой усмехнулся, надеясь, что усмешка получится многозначительной и мерзкой. — Вы мне рассказали много чего… Например…

Трубецкой кратко изложил диспозицию французских войск, перечислил, кто и куда сейчас движется, упомянул вскользь о ближайших планах Наполеона, у Трубецкого была хорошая память, а Дед старательно вколачивал в него эту информацию, требовал, чтобы все, плоть до мелочей, закрепилось в памяти Трубецкого. Это пригодится, говорил Старик. Это и пригодилось.

Выражение лица француза изменилось — от высокомерия к отчаянию через изумление.

— Откуда… Откуда вы это знаете? Даже я…

— Даже вы этого не знаете? — засмеялся Трубецкой. — Но это знаю я. В штабе… в свите вашего императора слишком много людей, которые видят в войне возможность обогатиться. Немного денег — и со мной делятся информацией. Более того, я имею возможность сравнивать, определяя, не врут ли мне французские генералы…

Капитан скрипнул зубами и снова закрыл глаза.

— Так мы не будем никому рассказывать о том, что произошло здесь?

— Не будем… — сказал француз.

— Тогда так… — Трубецкой вздохнул.

Вот сейчас придется делать выбор. Один из вариантов… нет, не будущего человечества, а всего лишь ближайшего будущего самого Трубецкого. Он выберет себе роль… одну из тех, которые готовились… будут готовиться через двести с лишним лет Дедом и всеми этими старцами и специалистами, там, в будущем…

Снаружи раздался свист — ротмистр готов ехать, а заходить в дом не желает. И бог с ним.

— Значит, мы будем придерживаться версии, по которой вы и ваши польские друзья попали в засаду, были настигнуты разведкой гусар, в жаркой схватке погибли все гусары, кроме ротмистра Чуева, меня и вас. Вы сражались героически, и если бы не ушиб головы и рана на лице…

— Какая рана? — вырвалось у француза.

— А вот эта… — Трубецкой резко провернул кисть правой руки, сабля прочертила блестящую дугу и рассекла щеку Люмьеру, от правого глаза к подбородку.

Француз вскрикнул, зажимая рану. Не заорал от боли и страха, а именно вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от боли.

— Покажите, — потребовал Трубецкой.

Капитан убрал руки от лица — кровавая полоса пересекала правую бровь и тянулась к подбородку, чудом не зацепив глаз. Даже веко, кажется, было оцарапано.

Черт, подумал Трубецкой, нужно все-таки приноровиться к этому захваченному телу, хотел ведь всего-то оставить царапину, но рука двигалась не так, как ему хотелось. Ничего, шрамы украшают французских капитанов. И будет что показать в штабе в довесок к рассказу.

Чуев снова свистнул. Либо торопится, либо боится, что подпоручик не сдержится и все-таки убьет пленного.

— Ладно, — сказал Трубецкой, вставая с табурета. — Мне пора. Заметьте, свое слово я сдержал. А своим приятелям скажете, что вам удалось сбежать. И еще скажете, что здесь, в этой стране, всех вас ожидает только смерть. Треть из вас погибнет по дороге к Москве, остальные… в общем, ничего хорошего вас здесь не ждет. Даже когда вы возьмете Москву…

Француз вскинул голову удивленно. Рану он снова придержал рукой, и кровь стекала между его пальцев.

— Да-да, вы возьмете Москву, Мюрат войдет в нее второго сентября… Но победы вы там не найдете. После этого вас будет преследовать смерть. Менее десятой части Великой Армии выберутся из России. Можете считать меня безумцем, можете рассказывать это кому угодно — вам все равно не поверят. Нет, в то, что вы встретили русского князя, который бредил и совершал поступки странные и отвратительные… в это поверят. И что еще он… я буду делать с вами… с вашими солдатами и офицерами… Имейте в виду, капитан, в том, что я… что князь Трубецкой объявляет вашему императору и всей Франции личную войну, — есть большая ваша заслуга. Когда вы услышите обо мне — помните, это вы рассказали мне о пространстве вне сказок и легенд. Мир наполнен чудовищами? Так я одно из них. Я буду убивать — жестоко и беспощадно. Так, что у ваших солдат и офицеров застынет кровь от ужаса, так, что испанская гверилья будет вспоминаться вами всеми как милые фантазии о загородных прогулках… пикниках в Фонтенбло… Помните об этом, капитан… не забывайте о своей вине. Да и… Вторгшаяся в чужие земли армия теряет право на гуманное к ней отношение. На солдат, грабящих и убивающих чужой народ, не может распространяться гуманизм и человеколюбие. Только смерть. Муки, страх и смерть…

Трубецкой оглянулся, поднес к бумагам, валявшимся на полу, огонь факела, подождал, когда они загорятся, и бросил факел в кучу тряпья, валявшегося в углу. Тряпки вспыхнули.

Капитан встал, опираясь на стену.

— Не бойтесь, я вас не убью, — сказал Трубецкой.

— Тогда позвольте и мне пообещать вам… — произнес капитан дрожащим от ярости голосом. — Я даю вам слово, что сделаю все, чтобы вы… чтобы настигнуть вас и уничтожить. Заставить страдать так, как…

— Как вы? — осведомился Трубецкой.

— Как никто не страдал! — выкрикнул Люмьер. — Мы еще встретимся!

— Мы обязательно встретимся… — подхватил Трубецкой. — Но вы цитату не оцените. И черт с вами. И если мы еще раз встретимся, то, боюсь, вы эту встречу не переживете.