Коло Жизни. Середина. Том 1

— А по поводу малецыка, — наново принялся толковать Рас, и голос его теперь звучал бархатисто-мелодичными переливами, наполняя залу такой властностью, верно, которую мог в себе нести лишь Родитель. — По поводу Вежды, могу утверждать из донесений гамаюнов и разговора с бесицей-трясавицей только одно. Малецык явно, что-то скрывает, посему такое мощное напряжение, утомляемость, каковое может вылиться вскоре в не менее мощную хворь… И, это напряжение не только последствия начавшихся видений у нашего Крушеца, каковые, как ты понимаешь, Перший он схоронил от Меня и тебя, но и нечто иное… Думаю, погодя Я это выясню… не ноне… ноне. — Рас как-то прерывисто качнул головой, и, обхватив края локотников кресла, внедрился перстами в саму суть дымчатых облаков из которых он был собран. — Родитель после мгновенно перешел с тебя на Отца…,- дополнил Седми уже от себя, — при том вельми обстоятельно оглядев меня. Несомненно, Родитель о многом уже знает, и всяк раз желал сие выудить с меня. Думаю, у Него это многое получилось.

Маруха стоящая несколько диагонально креслу старшего из сынов Расов, вскинула вверх голову и ласково воззрилась в молочно-белое лицо Бога, або почувствовала, как в воздухе просквозила искристая россыпь огня, точно желающего поддержать потухающую искорку, а от кожи его в разные стороны брызнули ядрено красные капли света. Они, отлетев, осыпали не только гладь пола, но и укрыли горящими брызгами короткое серебристое сакхи Седми и перекинутый через плечо черный сквозной плащ, покоящийся одним своим краем на коленях.

— А засим Родитель стал высказывать Отцу, — Седми теперь почитай шепнул, и тотчас зябь волнения покрыла лицо Вежды, схоронив в черноте кожи все сияние. — Родитель толковал долго и не раз осудил Отца за его своевольство и непослушание, которое он неизменно демонстрирует при младших, чем и вызывает циклическое упрямство и своенравие в остальных Зиждителях. Напоследях, Родитель заметил, что Крушец болел, а теперь капризничает именно по вине Отца. Так как весь его рост, формирование происходило в условиях скрытности, неподчинения прописанным Законам. А теперь этим не подчинением, упрямством занялся и дорогой ему Вежды… Вежды, которому Он всегда доверял.

Димург только Седми озвучил досаду Родителя, торопко вскинул вверх левую руку и прикрыл дланью часть лица, утаив под ней все свои переживания. Кожа Господа наполнилась и вовсе густой чернотой, а самого Вежды легохонько закачало взад…вперед. Явственно было зримо, что он вельми страдает от собственного неподчинения, от скрытности, в которой нынче пришлось ему находится, делая это всего-навсе во имя единой цели, спасти Крушеца от гибели. Ибо уродство лучицы на любом этапе воспринималось, как ее однозначное уничтожение Родителем.

— Отец ничего не отвечал Родителю, — многажды понизив голос, произнес Седми и сомкнул оба глаза, вероятно, ему становилось сложно рассказывать о произошедшем, видеть напряжение старшего брата, и также скрывать ситуацию о лучице. — Он стоял, молча, склонив голову… Он так переживал, что я дернулся к нему и обнял его. И Родитель тотчас смолк. А засим повелел мне покинуть Стлязь-Ра и подождать Отца где-нибудь в Ра-чертогах. Я, было, хотел возмутиться, но Родитель оказался неумолим. — Кожа лица Раса нежданно потеряла всю белизну и наполнилась рдяностью, а с под золотой, широкой цепи стали осыпаться вниз крупные огненный капли, с шипением гаснувшие об черную гладь пола. — Погодя на Триту в Шуньяту-Вед, где я остановился, пришел Отец, он был очень взволнован, и его губы вздрагивали… Отец сказал, что Родитель тревожится за Крушеца, так как по Его данным земляне вступили во временной интервал собственного вырождения и гибели. И наш малецык может не успеть в последующем вселении найти здоровую плоть. Поелику наблюдаются слишком большие промежутки между его вселениями. Да и предпочитает бесценный Крушец не здоровье, а иные качественные признаки человеческого естества… Не знаю, что произошло в Стлязь-Ра между Родителем и Отцом. Наверно Отец, что-то ответил противное Родителю, ибо Тот повелел поколь ему без разрешения не посещать Млечный Путь, даже после ремонта чревоточины. Ламьям, занимающимся починкой чревоточины, предоставить в ближайшие ахоратрамы данные о том, что явилось следствием сжимания горловины. Сам же Отец днесь отправляется в Северный Венец, абы разыскать пропавшую Отекную или ту бесицу-трясавицу которая сможет ее подменить в Млечном Пути.

— Без разрешения не посещать Млечный Путь, почему? — тягостно дыхнул Вежды, резко убирая от лица руку и в черных его очах, нынче точно растерявших и склеру просквозило негодование, он, похоже, из последней молви услышал токмо эту фразу.

— Не знаю… почему, — отозвался не менее взволнованно Седми, и рывком поднявшись с кресла, шагнул к старшему брату, очевидно, нуждаясь в его поддержке, потому протянув руку, положил ему ее на плечо. — Не знаю… Отец сказал, что Родитель вельми гневается на нас обоих… И не надобно Его далее сердить. Как только чревоточину починят и прибудет Отекная, сразу провести осмотр Крушеца и представить данные Родителю. И если мы не исполним распоряжений Родителя, или подвергнем жизнь мальчика какой опасности, тем паче гибели… — Рас глубоко задышал, тело его тягостно содрогнулось и он, почитай упав в объятия Вежды, схоронив голову на груди брата, чуть слышно дополнил, — нас с тобой оставят в Отческих недрах, скорее всего в созвездие Медунки. Лишив права общения с братьями и Отцами.

Вежды крепко обнял младшего брата, ощущая как резкой, нервной дрожью ответил тот и принялся успокоительно гладить его по волосам, целовать в очи и виски. Димург мгновенно приобрел положенное ему старшинство и собственной силой и властностью, также скоро снял волнение с Седми, придав своей нежностью ровность и белизну его коже, с тем, правда, притушив черноту и на собственном лице.

— Не тревожься, моя бесценность… не тревожься, — полюбовно продышал он, узрев, как с младшего брата вниз осыпались горящие искры, а остатки их перстами вже сам смахнул с его пшеничных волос. — Ты никак не пострадаешь и я тоже. Это просто Родитель гневался, это пройдет. Но я обещаю тебе…Обещаю, что выполню… коль так… Выполню все, что Он требует. Лишь бы ты не волновался, мой милый… милый… дорогой малецык.

Не ведомо о чем сейчас думал Вежды, ибо перед ним возникал особо болезненный выбор… Выбор меж Седми, первой лучицей за которую он боролся, вельми дорогим ему братом и Крушецом, к коему его чувственность была, по-видимому, не меньше. Однако Димург не мог позволить себе подставить Седми, обратить гнев Родителя против младшего брата. И единожды понимал, что осмотр Отекной или Маньи поставит под уничтожение самого Крушеца.

— Отец сказал, — молвил Седми и голос его дрогнул. — Чтобы мы ни в коем случае не противились распоряжениям Родителя. Або тогда Он не допустит на Коло Жизни Димургов, как нарушивших Закон Бытия более двух раз.

Теперь туго застенал Вежды… туго и неслышимо для Седми. Стараясь той болью, что в доли мига пробежала по его телесам, никак не побеспокоить младшего… не расстроить его сильней… не опечалить…

— Гнев Родителя вмале утихнет… утихнет, — словно выдавил из своего плотно сомкнутого рта Димург и на лице его, которое как благо не зрел Седми, уткнувшись в плечо брата, напряглась каждая жилка и черточка, на малость отчетливо живописав проступившие смаглые кости Господа с мельчайшими вкраплениями в них насыщенного цвета огненных искр.

Чуть слышимый всхлип, не просто плачущего, а прямо-таки рыдающего, обиженного создания внезапно прокатился по залу и как-то враз вернул Богам положенную мощь Творцов, не мальчишек, оных за строптивость может наказать более старший и властный Родитель, а тех, кто сам является создателем дышащего, существующего, понимающего. Вежды торопливо раскрыл объятия, а Седми не менее скоро из них вышел. И оба Зиждителя склонив головы, только сейчас приметили полусогнувшуюся и замершую в шаге от них королеву марух. Стрел-Сорока-Ящерица-Морокунья-Благовидная уткнув свое с мягкими, покатыми чертами, лицо в ладони горько плакала. Крупные капли слез, выскакивая сквозь неплотно приткнутые друг к другу перста, скатывались по ее долгим рукам, и, достигая локтевых сгибов на малеша повисали там, словно замирали, засим срываясь, летели вниз, шибутно плюхаясь о гладь пола… точно также как до этого об него ударялись, потухая, огненные брызги.

— Блага, — нежно молвил Вежды, и, протянув к марухе свои мощные руки, резво обхватил за плечи и притянул к себе.

Он почти втолкнул королеву в ткань трепещущего черного сакхи, каковое окутало сотрясающееся тело и тотчас утопив в своей материи, схоронило и ее расстройство и всю саму.

— Вероятно, мы вельми эмоционально говорили, — озвучил мысли вслух Седми, не сводя встревоженного взора с оплетенной в складах сакхи королевы, едва достигающей в росте Богу до талии. — Зачем ты ее позвал Вежды? — в голосе Раса слышалась тревога, будто переплетенная и тем, что пришлось пережить у Родителя и тем, что взволнованные случившимися событиями Зиждители, судя по всему, все произошедшее энергетически выплеснули на королеву, чем могли навредить ее рассудку и здоровью.

— Она пришла, рассказать о мальчике, — это Вежды не озвучил, только передал брату мысленно и плотнее прижал к себе все еще вздрагивающую маруху, таким побытом, стараясь снять с нее напряжение. — Люди, к которым он попал, не самые лучшие спутники для нашего мальчика. Они замыслили к следующей весне спуститься с гор и продолжить войну с латниками или нурманнами… или ашерами… словом я не помню, как их называют. И это в той местности, как объяснила Блага, были единственные люди… Там, обок тех мест, никто и не живет, уж больно суровый климат.

Немного погодя колебание материи сакхи увеличилось, и из широких складок показалась голова королевы с зализанными, серебристыми волосами, а миг спустя появилась и вся она… Торопко, как того и требовали правила, отступившая назад и приклонившая голову. Седми по теплому, что ему в целом было не присуще в отношение божеских созданий, взглянул в очи марухи блистающие прозрачной голубизной радужки, и, не желая вспугнуть возникшего в ней умиротворения, негромко вопросил:

— Блага, что будем делать с нашим драгоценным мальчиком?

— Зиждитель Седми, — несмотря на перенесенное, достаточно бодро откликнулась королева и разком вскинула вверх голову, стараясь разглядеть глаза говорящего с ней Бога.

Вежды между тем протянул в направление стоящей королевы руку и придержал ее за плечо. Все еще опасаясь за состояние здоровья марухи и тем движением, лаской передавая свое трепетное отношение к ней, как к божественному созданию.

— У народа влекосилы, — продолжила говорить Блага, всего-навсе на миг разворачивая голову в сторону руки Димурга и нежно целуя его в большой перст. — К которым и попал господин, где старшим чтят осударя Волега Колояра, есть предание про золотого человека, каковой родившись в их роду, сумеет открыть своим людям знания Бога Китовраса, заключенные в храмах посвященных Всевышнему. Это несколько исковерканная информация и о значениях пирамидальных храмовых комплексов и о заключенных в них знаниях, которую в свое время император гипоцентавров Китоврас передал, пестуну госпожи Есиславы, старшему жрецу Липоксай Ягы. Однако нынче мы можем ее воспользоваться, чтобы сохранить жизнь господину, и направить его, в окружение довольно-таки близких ему по духу людей, по пути познания и обучения. Подтолкнув Волега Колояра и его приближенных отправиться в южные земли данного материка, в Дравидию. В те края, где когда-то жили тивирцы-ирайцы, потомки дарицев. Конечно, мы не должны днесь ориентировать людей на третий источник сверхволновой связи пирамидального храмового комплекса, ибо это опасно для господина. Однако сами те земли, где в непосредственной близи находится пирамидальный комплекс, весьма значительны, там живут мирные народы в основном с примитивным уровнем жизни. Их верования по большей части приближены к вере влекосил и лесиков, а некие из тех племен и вовсе являются близкородственными им. В данных землях будет несложно наладить быт… организовать новые грады и сохранить старую веру, к которой тяготеет господин… Там до сих пор сохранились крупные точки поселений, оставшиеся от ирайцев, ушедших в часть света, величаемую Старый Мир.

— Он… этот Волег, — задумчиво произнес Вежды и ласково приголубил волосы королевы так, что она от той трепетности недвижно замерев, на малость подкатила вверх глаза, живописав бело — прозрачную склеру. — Родня нашему мальчику?

— Весьма не близкая, — дыхнула немедля королева и в невыразимой любовью воззрилась в лицо Димурга. И тотчас с под ее прилизанных волос вскинулись вверх лоптасто — удлиненные ушки на самой макушке, дотоль прижатые к голове и прикрытые локонами. — Волег Колояр ошибается, считая, что его род идет от Осириса. Его предки это младшая ветвь сына госпожи Есиславы, Ярило, его единственной дочери Ярославны. Оттого они и носят второе имя Колояр… Круг… коло яркости, силы, света, быстроты… восходящего солнца и жизни. Это имя им досталось не от господина Ярило, а именно от их праматери Ярославны, сие она придумала, сомкнув таким образом коло жизни.

Глава восемнадцатая

Яробор Живко слегка пригнул голову и неторопливо вышел из юрты. Он еще немножко глазел на тропу, по кругу огибающую юрту, пробитую в густой, низкой траве, приветственно кивающей ему своей островерхой макушкой, а после, медленно вздев голову, перво-наперво воззрился в раскинувшееся над ним такое близкое небо. Насыщенная лазурь небосвода, многажды надвинувшись, нависла точно над самой головой юноши и напитанная собственной залащенностью и сама вызарилась на него. Закрученные по спирали перьевые, долгие облака, один-в-один как рыхло собранные в пучок волосы, сквозисто прикрывали по краям свод неба, образовав диковинные, ажурные грани. В центре того свободного лазурного пространства призывно горела малой крохой голубовато-белая искра… Днесь она была неподвижна, так точно задумавшись оцепенела аль просто страшилась взволновать того на кого постоянно таращилась. Она вообще последние годы не мигала, словно тройку лет назад, когда нежданно полыхнула разошедшимися во все стороны долгими серебристыми лучами, мгновенно втянувшимися обратно, стала много меньше и с тем застыла. Яркое солнце, ослепившее очи мальчика, хоть и поместилось слева, однако своей насыщенностью никогда не заглушало сияние той крупинки света.

Опустевший после болезни мозг Яробора Живко, вроде его покинул прежний, властный хозяин, инолды отдавался легкой мелодией свирели, которую сбрасывал Крушец. Стараясь после пережитого снять с плоти напряжение, и этим проявляя свои божественные способности, которые не могли не порадовать не только Вежды, Седми, но и самого Родителя. Мальчик еще какое-то время вглядывался в далекую искру света, слушая мотивы свирели затухающие в мозгу, а после, неглубоко вздохнув, опустил голову и огляделся. Пред ним лежала величественная гора до средины покрытая невысокой растительностью, точнее даже слепяще зеленой травой. Полоса растительности степенно переходила в каменистое полотно с нагромождением растрескавшихся громадных валунов, местами обнажая более плотную ее поверхность, состоящую из гранита и мрамора. Склоны горы были купно покрыты осыпью, из мелкого обломочного голыша, в коих таились пухлыми подухами мхи. Ближе к вершине лежали тонкие или широкие пежины белого снега.

По левую сторону от юноши располагался низкий пологий горный хребет, купно поросший травами да отдельными деревьями лиственницы и кедра, разрозненными участками оберегающих обобщенно весь этот мощный кряж. Ближайший взлобок, делился на две части, одна из которых смотрелась значимо ниже другой, и по той низине пролегала глубоко врезавшаяся в ее рубежи речная долина. Мятежная неширокая речка бежала по каменистому узбою, пенисто ярилась, и, бурля ускоряла свое течение. Ниже по ходу русла она впитывала в себя, низвергающиеся с иного скалистого склона воды нескольких водопадов, тонкими нитями испещряющих те кособокие каменные брега. Один из човруев какового, оказывался подножием и вовсе высоченной сопки врубающейся своими белыми макушками в лазурь неба и поблескивающей мощными снежно-ледовыми стенами. Заснеженные горные хребты уходили вдаль настолько, насколько хватало взгляда и мешали меж собой, то высоченные вершины, то покатые перемычки, а то и вовсе обрывающиеся, обрезанные крутые утесы стен.

Справа же от Яробора Живко, кажется, и вовсе вблизи поместилась с острыми зубчатыми гранями каменная вершина, с отвесными склонами, обильно покрытая трещинами и выбоинами. Низкой, покатой перемычкой слегка присыпленной снегом, сходящаяся с горой чуть правее. Сия возвышающаяся гряда до своей средины была облеплена плотными пятнами снега, а на ее каменных макушках курились дымчато-потянутые полосы облаков. Пологое подножие горы переходило в долгую отложистую долину, по которой точно по телу, струились тонкими переплетениями вен, ручьи-воды, извилистыми формами взлобок соединялся с хребтом, на котором стоял мальчик.

Яробор Живко медленно повернулся и теперь посмотрел на не менее мощную низину, расположенную на данном склоне горы, каковой завершался обрывистым скосом, поросшим по рубежу древами лиственницы. Зеленая трава плотно выстилала слегка вогнутый склон ложбины, на котором почитай не росло деревьев, однако вельми плотно поместилось множество юрт с высокими куполообразными очертаниями крыш. Среди тех юрт просматривались не только покрытые белым войлоком, как у Тамир-агы, но и более блеклым, серо-бурым. В данном случае белый цвет, очевидно, символизировал принадлежность к более старшей касте, по величанию и званию проживающего в ней.

Подле юрт суетливо прохаживались люди, не только белые, как Волег Колояр, но и желтые как Тамир-агы, просматривались там не только мужы, но и женщины, молодежь, подростки, дети, старики. Невдалеке от юрт, на свободном от них месте низины, были сооружены деревянные загоны для скота, каковой несколько позже на склонах гор пасущимися увидел юноша.

— Красиво здесь, — внезапно вмешалась в вяло текущие мысли Яробора Живко Айсулу.

Девушка бесшумно подошла к парню, и, встав подле, всмотрелась в его и вовсе исхудавшее за время болезни лицо, точно растерявшее свою врожденную смуглость и слегка окрасившееся в сероватые полутона.

— Небо, — негромко отозвался Яробор Живко и медленно перевел взор с раскинувшегося пред ним, боковой поверхности, склона горы, взглянув на девушку, изучающе пройдясь по ее миловидному лицу. — Я люблю небо. Особенно ночное, а здесь в горах оно такое близкое. — Юноша резко вскинул вверх руку, и вроде дотронувшись вытянутыми перстами до набухшей лазури свода, дополнил, — такое близехонькое. И кажется мне тогда, что стоит лишь взметнуть руками, и я окажусь там и обрету покой.

— Покой, — повторила вслед за парнем девушка, и лицо ее пронзительно дрогнуло, словно на нем разком болезненно сократились все мышцы, жилки и вены. — Покой это тишина твоей души, а она возможна только тогда, когда подле тебя твои сродники. Когда есть, кому о тебе позаботиться, приласкать, поддержать. Тогда ты ощущаешь душевное равновесие и умиротворение. Когда и сам имеешь возможность даровать любимым сродникам свое участие. Кагам кым сыу-болайламын, — добавила она на кыызском языке, вкладывая в каждое молвленное слово столько нежности, что по телу Яробора Живко пробежала россыпь крупных мурашек, а плечи его туго сотряслись.

Айсулу смолкла, и, повернувшись направо, неспешной поступью направилась к пылающему в нескольких шагах от юрты костру, над которым в низком треножнике расположился чумно-задымленный казанок. Вслед за девочкой легохонько покачиваясь, двинулся и парень, оглядывая ее тонкую с грациозными мягкими изгибами фигуру, красоту которой не могла утаить распашная до колен безрукавка.

— Почему ты ушел от своих родных? — вопросила Айсулу, не прекращая своей поступи и даже не оборачиваясь.

Однако в прозвучавшем спросе, чутко ощущающий любое изменение отношения к себе, Яробор Живко воочью уловил неприкрытую досаду. Юноша немедля остановился и почувствовал ершистое колотье в левом боку, точно единожды в плоть воткнулось множество тонких игольчатых верхушек, обдав не только грудь, но и спину той болью, а засим онемением. Айсулу между тем подошла к казанку, и, сняла с него куполообразную крышку, в макушке которой торчала вдетая в кольцо широкая дщица. Густой пар враз вырвался из казанка и заструился над поверхностью навара, он резко обдал плотным туманом лицо юницы и на чуть-чуть окутал ее своим мясным ароматом. Айсулу повернула в сторону стоящего Яробора Живко раскрасневшееся, покрытое мелким бусенцем и испарениями лицо да удивленно зыркнула, обдав единожды жалостливо-полюбовным взором.

— Потому как я искал ту тишину души, — достаточно низко отозвался парень, узрев какой-то чудной, как ему показалось взгляд девушки. — Я жил подле своих сродников и всегда томился, ибо не принимал их верований… И не мог, понимаешь, не мог моего Господа Першего величать Темным Богом полной противоположностью светлому Богу Небо. Не мог я слушать те предания, легенды в которых он, Перший, представлялся как черное создание и враг светлых Богов. Я не могу делить этот мир на свет и тьму, черное и белое, добро и зло. И не желаю слушать, что Перший повелитель злого воинства и Бог лжи, коварства, ненависти, смерти…

— Какая разница, как думают и верят твои сродники… Важно, чтобы они были живы, — нежданно очень громко молвила Айсулу и той самой звонкой речью перебила на полуслове юношу.

Яробор Живко резко смолк и всмотрелся в спину юницы, оная уже сызнова заглядывала в казанок, неспешно помешивая ложкой густое сорпе, хорошо проваренное в воде мясо.

— Да, — протянул обидчиво парень и плоть его тягостно колыхнулась. На ней словно на доли мига приостановилось течение жизни и тугой болью дотоль не проходящей тоски по Першему, кою испытывал не столько мальчик, сколько лучица, она вдарилась ему в мозг, заколыхалась напевной мелодией свирели трепетно выводящей раздольные звуки мягкие и успокаивающие.

Тягостно задышав, мальчик даже приоткрыл рот и вогнал в себя горный воздух, в каковом перемешалось единожды сладость цветов, горьковатость трав и пряность хвойной листвы.

— А ты бы смогла жить со своими сродниками, коли б они приняли ашерскую религию? — наконец озвучил поспрашанием свое волнением юноша, ощущая затихающую внутри головы мелодию. — Если бы верили в этого Ашеру и извращали понимание самого бытия… самого существования мира. Или бы все же осталась при своих взглядах?

Айсулу резко развернулась в сторону юноши, и, подняв вверх правую руку, взмахнула в его сторону ложкой, похоже, намереваясь ее запустить в него. Еще морг и ложка и впрямь вырвалась из пальцев девушки да полетела в сторону Яробора Живко. Она в мгновение ока преодолела промежуток до юноши и прибольно врезалась своей деревянной ручкой прямо ему в лоб. Удар был не столько мощным, сколько болезненно-неприятным и тотчас вызвал густой всплеск яркости в очах мальчика и пронзительное стрекотание сороки дотоль присевшей на крышу юрты, так словно это в нее попали ложкой, помяв черно-белое оперенье.

— Тортаншыкты! Тортаншыкты! — звонко закричала Айсулу на кыызском, и затрясла вздернутыми кверху руками, в левой все еще сжимая крышку от казанка, будто намереваясь и ее запустить в парня. — Не смей! тортаншыкты! не смей говорить об ашерах! о нурманнах и латниках! об их мерзостной религии!

— И ты тоже, — в голосе Яробора Живко послышалась допрежь не присущая ему властность, и он медленно подняв руку ко лбу, отер показавшуюся из рассечения тонкую струйку крови. — Тоже не смей! тортаншыкты! Говорить при мне о том, о чем не имеешь понятия. Ибо не ведаешь того, что знаю я! Не видела того, что являлось мне! не слышала того, что было спущено мне!

Мощь гласа юноши отрезвила Айсулу и она, опешив, погодя опустила руки вниз да часто… часто задышав, уже много спокойнее поспрашала:

— И что же ты мог видеть такого, чего не знаю я? — тем самым вопросом стараясь снять возникшее меж ними разногласие и вроде выпрашивая прощение, признавая его власть над собой… уникальность его удела над собственным уделом… и верно ощущая его божественность над простотой собственной человечности.

Яробор Живко ласково оглядел вздрагивающую девушку, и, сойдя с места, медлительно побрел вниз по отложистому склону горы, так и не ответив на ее вопрос и не замечая в прозвучащем вопросе желания примириться. Он неспешно миновал неотрывно следящую за ним взглядом Айсулу, смущенно-пристыженную, и направился по протоптанной людскими ногами торенке огибая иные юрты, разглядывая незатейливый быт этого странного, возникшего в верховьях гор поселения. И с болью обдумывая брошенные ему в лицо слова, ощущая, что в чем-то девушка права. Поелику отправился он, Яробор Живко, в это странствие затем, чтобы разыскать не столько людей пусть и близких ему по убеждениям, сколько самих Богов…

Богов…

Его Першего… Первого сына Родителя, как было понятно из болезненных воспоминаний. Его… того, кого лесики предполагали полной противоположностью Небо.

Традиционно в верованиях лесиков считался днем Першего, первый день недели, каковой величали первенец, порой кликая злодень… злыдень. Символами Першего слыл череп животного или человека, абы этот Бог был Темным Витязем, потому ему принадлежали темные птицы, звери: черный коршун и конь; темные деревья: орех и бук. И цифра один…

Один.

Первый.

Он без сомнения был первым сыном Родителя.

Первым, значит старшим.

Не Небо, как верили лесики, а именно он, Перший, как предполагал, догадывался или все же слышал от Крушеца, Яробор Живко.

Перший, теперь всяк раз когда мальчик произносил это имя, Крушец чуть слышно отзывался словами Вежды: «Я ведь подле… обок тебя… Всегда! всегда, мой любезный, бесценный, милый малецык… мой Крушец».

Крушец, Яробор Живко весьма четко запомнил не только бархатистый баритон по-любовно шепчущий те слова, но и само имя лучицы… Имя, которое ему было также близко, родственно, как и само величание Бога Першего. Порой юноше казалось, что он… он и есть тот самый Крушец, которого так нежно умиротворял голос Бога… несомненно, Бога. Оттого, по-видимому, и отзывалось это имя легкой волной трепета во всем теле юноши.

Глава девятнадцатая

— Яробор Живко! — отвлек от мыслей парня чей-то окрик.

Юноша резко повернул влево голову и узрел возле одной из белых юрт небольшой прямоугольный навес. Крытый сверху широкими ветвями лиственницы и кедра, поддерживаемый мощными деревянными стволами, где на приподнятом над землей возвышении, устланном одеялами да жесткими подушками, сидело и полулежало человек шесть мужей, средь которых находились Тамир-агы и Волег Колояр.

— Иди сюда Яробор Живко, — мягко позвал юношу осударь и приветственно махнул рукой.

Парень неспешно развернулся и с интересом оглядел уставившихся на него воинов, да медленной поступью направился к осударю, оно как тот, узрев его нерешительность, расплылся широкой улыбкой и сызнова взмахнул рукой, подзывая к себе. Яробор Живко шел неторопливо, ибо казалось под пытливыми взглядами мужей его ноги, слегка растеряв силы, стали непослушно-вялыми и изредка точно цеплялись носками канышей за тонкие побеги травы, оную лесики кликали леторасль. Не то, чтобы он испугался этих взглядов или самих людей, просто юноше было присуще волнение как таковое. А вместе с тем волнением на его плоть почасту нападала слабость, словно в такие моменты Яробор Живко становился отколотым от собственного тела, жаждая одного… Одного, взметнув крылами вырваться из удерживающих его оков и направиться в лазурь неба.

Наверно, тот не уверенный шаг приметил, как Волег Колояр, так и иные мужи, а потому тревожно переглянулись меж собой, и сызнова уставились на парня, очевидно, не в силах побороть в себе желание смотреть на чудное сияние, что окутывало голову мальчика. И в лучах поднявшегося солнца раскидавшего во все стороны долгие смагло-прозрачные полосы.

— Присаживайся к нам Яробор Живко, — первым прервал это задумчиво-наблюдательное отишье Волег Колояр, и малеша двинувшись в бок, освободил подле себя место для юноши.

Яробор уже подступив в навесу, неуверенно поднялся на его возвышение, поколь так полностью, и, не обретя собственное тело и посему, абы не ощущать волнение днесь проявившееся резкими ударами сердца в груди, опустился подле осударя. И тотчас воззрился на стоявший пред ним и единожды посередь навеса низкий, круглый стол на котором находились пузатые медные чайники, пиалы. Тамир-агы расположившийся слева от воссевшего юноши, колготно сунул под его спину жесткую подушку и тревожно глянул на запекшуюся полоску крови на лбу. Шаман густо смочил слюной приткнутые к устам перста, и принялся оттирать юшку со лба мальчика, при том довольно-таки мощно покачивая все его напряженно-замершее тело.

— Гиде таку рану получила? — озвучил свое поцыкивание и мотыляние головой старик. — Ах, шиша така… када успела тока.

— Э… Тамир-агы, — вклинился в те ворчливые причитания Волег Колояр и недовольно оттолкнул руку шамана от головы парня, узрев неприкрытую досаду на лице последнего. — Ты таким лечением, еще внесешь каку пакость в кровь нашего мальчика и он перестанет так дивно сиять.

— И кито тады наша осянит путя, — закончил за осударя сидящий слева от него невысокий муж, явно по желтоватому цвету кожи, черным, жгучим глазам и черным коротким волосам, с гладким, точно обритым, отвесно скошенным подбородком, также как и Тамир-агы представитель кыызского народа.

— Не знаю, как насчет осянит Надмит-агы, — глухо отозвался тот, каковой восседал супротив юноши и зрелся не менее мощным, рослым, чем осударь мужем. — Но вот то, что мальчик, как и сказывал нам наш осударь, тамаша… эвонто я соглашусь.

У этого мужа, как у Волега Колояра были долгие усы, дотягивающиеся до груди, да в тон им рыжий чуб, торчащий на оголенной голове. Явно бритым казался подбородок, а глаза пыхали густой коричневой радужки, будучи крупными и несколько миндалевидной формы. Он внезапно резко дернул правым плечом и длинный узкий рукав его короткого до колена красного бархатного кафтана стремительно трепыхнулся вправо…влево… таким образом, словно там начиная от локтевого сгиба вниз и вовсе не имелось руки.

Яробор Живко торопливо перевел взор на покачивающийся рукав и к своему ужасу и впрямь не узрел положенной части руки: ни запястья, ни кисти, ни перст. Видимым смотрелось всего-навсе плечо, начиная от плечевого сгиба вплоть до локтя, ибо в том месте ткань плотно охватывала руку, а ниже локтя рукав воочию был сдавлен. Юноша какое-то время неотступно глазел на покачивающийся рукав, засим перевел взгляд и осмотрел сидящих под навесом, как он посчитал семерых мужчин. Еще двое из них, не считая Тамир-агы и Надмит-агы, были кыызы. С характерными признаками своей расы, своего народа, с желтоватой кожей, широкими, уплощенными лицами, короткими прямыми черными волосами, и черными глазами. Кроме Тамир-агы все они были достаточно молодыми людьми. И все… не только кыызы, но и влекосилы несли в своих лицах, и, несомненно, на телах, не только одухотворенную напряженность, но и явственно оставленные войной шрамы, судя по всему, большей частью от колющего оружия. Поэтому не только у Надмит-агы имелся широкий рубец, зачинающийся от переносицы и проходящий по носу и правой щеке так, что правый глаз его слегка сместившись в сторону, смотрел несколько наискосок. Но и лица двух других кыызов, и еще одного влекосила, сидящего подле безрукого, были купно украшены шрамами, право молвить более мелкими, зато многажды частыми. И наподобие сети водных ручейков заполнивших оземь, на коже неких из мужей шрамы зримо выпирали красными рубцами аль вспять просматривались только белыми полосами.

— Познакомься Яробор Живко, — зычно сказал своим грудным, насыщенным голосом Волег Колояр. — Это, — и он указал на сидящего напротив них безрукого мужа. — Мой друг и войвода Бойдан Варяжко, подле него некогда осударь Елабугского ханства Зверополк Гнездило, — указывая на восседающего обок с войводой, не менее крупного мужа, с не густыми, однако длинными ковыльными усами, да вельми жалким чубом, точно лишь недавно отросшим. — Наш дорогой войвода Бойдан Варяжко отбиваючи нас, меня значит и Зверополка Гнездило, — пояснил Волег Колояр. — От истязаний и казни вишь руку правую до локтя в том бою сгубил.

— Эвонто… Важно, что вас не сгубил, — басисто заметил войвода и по теплому глянул на мальчика.

— Да, — голос Волега Колояра легохонько дрогнул, понеже в том колыхании явственно пронеслась благодарность посланная другу. — Подле нашего войводы с иной стороны сидит Гансухэ-агы, он некогда правил осторонь моих земель в Кизел-ханстве.

И на юношу немедля посмотрел, видимо, самый молодой здесь годами кыыз. Лицо которого было вроде многажды смуглее иных, однако не той положенной их народу желтоватостью, а чем-то напоминающей смуглость кожи Яробора Живко. Да и черты его казались, более четко выделены на слегка каплеобразном лице. Волег Колояр меж тем продолжал представлять людей:

— Подле меня Надмит-агы, правитель бывшего Суксун-ханства, — теперь он указал на последнего кыыза поместившегося несколько диагонально ему, рядом со Зверополк Гнездилой. — Еши-агы, это хан только недавно павшего Сибай-ханства. Так, что мой мальчик, ты как вишь находишься меж людей некогда одаренных Богами властью и землями, а ноне. — Волег Колояр резко смолк, черты его лица купно заколыхались… затрепетали под белой кожей тонкие жилки, мышцы… заходили ходором желваки, и он, понизив голос туго додышал, — а ноне мы так бездомные собаки. Уже не волки, не медведи… лишь собаки.

Яробор Живко медленно повернул голову, и, глянув на осударя, внезапно для себя, ощутил его боль. Такую острую, наполненную переживаниями и собственной беспомощностью, когда верно лучше смерти… смерти и не остается более ничего. И от той посланной или просто плывущей среди этих людей печали, надрывисто содрогнулся всем телом. Гулкая та боль отозвалась во всей его плоти, надавила на сам мозг и одновременно откликнулась в каждой клеточке его естества.

— Да, — чуть слышно произнес Зверополк Гнездило и его зеленые глаза, яростно сверкнули. Он резво потряс могучей головой, посему почудилось сие медведь жаждал прогнать напавших на него мошек. — Думаю не долго, нам оставаться собаками, как ты выразился Волег Колояр. И к следующей весне, как нами дотоль и намечалось, объединенными остатками наших сил вдарим…

— Вдарим? — насмешливо отозвался Гансухэ-агы, и, подавшись вперед станом, обдал недовольным взором осударя Елабугского ханства. — Кем мы вдарим, хочу тебя спросить Зверополк-агы? Теми жалкими остатками моих, твоих, наших людей… каковые преданностью своей не заслужили смерти.

На удивление Гансухэ-агы говорил вельми чисто на родном Яробору Живко языке, наверно, потому что и сам был единоплеменным ему, как Айсулу, имея кого из родителей белым.

— А ты, считаешь, Гансухэ-агы, — глухой голос Зверополка Гнездило прозвучал, точно рычащий охрип так, что юноше показалось пред ним и впрямь оборотень… получеловек-полумедведь. — Мы должны быть бездомными собаками?

— Нет! Собаками нам не пристало быть, — встрял в гневливые толкования войвода, судя по всему, стараясь снять напряжение возникшее меж воинами. — Я согласен с осударем Волегом Колояром и Тамир-агы, надо уходить чрез горы в южные земли… В древние земли, в земли Дравидии. Откуда когда-то и пришли наши предки тивирцы. Надо воспользоваться посланным нам даром… даром жизни, — и при этих словах Бойдан Варяжко с особой нежностью посмотрел на Яробора Живко, вроде видел пред собой своего сына. — Вне всяких сомнений, — дополнил он свою речь, — пред нами человек с золотой кожей, вышедший из преданий народа лутичей… Он поведет нас к новой жизни и дарует знания замкнутые в храмах Всевышнего, возведенные Богом Китоврасом. Тем более по легендам лутичей не только в Древних Къметинских Землях возвел такой храм Бог Китоврас, но и подле могучих Хималских гор, которые еще величают обитель снегов, в Дравидии.

— А если Волег-агы ошибается, — незамедлительно отозвался Гансухэ-агы, так словно избрал для себя роль вечного протеста. — Ошибается и мальчик… мальчик, — он прервался и своими, как показалось юноше ничем не отличными от Першего, карими очами пронесся по его лицу, оставив на нем зримое полыхание зардевшихся щек. — Мальчик, это просто мальчик, никакой он не золотой человек.

— Да, — стремительно ворвался в разговор Яробор Живко, и, кажется, еще насыщенней пыхнули рдяными пятнами румянца его щеки. — Я обычный… самый обычный. Ничем не отличим от вас… вернее… — Он надрывисто дрогнул всем телом, и гулко задышав так, что послышались трепыхающиеся звуки боли, вырвавшиеся из нутрей, добавил, — вернее отличим! Потому как хуже! Многажды хуже вас… Вас всех! ибо тощий, немощный слабак. Ничего толком не умею делать, ни к чему не годен… Лишь мастак болтать и вопросы задавать. Вот и всем чем отличаюсь.

Пронзительная боль от собственной отчужденности… от ущербности каковую всегда испытывал новой волной полоснули Яробора Живко и голос его порывисто заколыхавшись, смолк. Еще мгновение и он торопко вскочил на ноги, задев и чуть было, не перевернув стоящий пред ним столик. Обаче сумевший удержаться на своих коротких ножках, да обидчиво встряхнувший столешницей. Столик одновременно качнул на себе пузатые, медные чайники и тонкие мелодичные, фарфоровые кисе, дивно расписанные синими васильками.

— Тише, тише Яроборка, — немедля воскликнул Волег Колояр и не менее резво вскинул вверх руку, ухватив мальчика за предплечье, с силой останавливая его желание убежать и сызнова усаживая подле себя.

Осударь крепко прижал к себе вздрагивающее тело юноши, нежно огладил шершавой ладонью его долгие светло-русые волосы и очень мягко молвил, словно подыгрывая тембром голоса стрекоту сороки сидящей в ветвях на крыши навеса:

— Ну, чего ты, в самом деле, чего так взъерепенился. Никто тебя не хотел задеть.

Юноша не в силах вырваться из удерживающих его мощных рук осударя всего-навсе легохонько встрепенулся и наполненным особой грустью гласом, в оном плыла не только собственная изолированность, но и обездоленность находящихся подле него людей ответил:

— А меня и не надо задевать… Я сам многажды раз задавался вопросом на что родился, зачем живу. Почему так отличаюсь от своих сродников и не только физически, но и духовно? Почему люблю ночь больше дня? Звезды более солнца? Почему, почему порой вижу и слышу то, что не принадлежит этому миру. И никогда не получаю ответа, токмо какие-то отголоски мыслей, чуть слышимые пояснения, в которых порой мне сложно разобраться. — Яробор Живко замолчал, все еще надрывно дыша и сотрясаясь всем телом, вроде дотоль искупался в бодрящей горной речке, а после не менее возбужденно досказал, — после возведения пирамидальные храмовые комплексы будут иметь небольшую вогнутость центральной части стен и сверху облицованы белым известняком, а макушку их увенчают особым передающим устройством, посылающим звуковые колебания воздуха. — Юноша смолк и вовсе отстраненным взором вгляделся в круглую расширяющуюся кверху стенами пиалу, в каковой покачивался бледно-бурый чай приправленный молоком. — Эти устройства, называемые малозвеки, будут сиять желтовато-розовым цветом, вроде по их поверхности поигрывают, резвясь, лучи солнца. Их макушки ориентированные на северные звезды в Созвездиях Стожары передадут звук мгновенно, лишь вскользь задев подобные сооружения на иных планетах Солнечной системы, Галактиках и своей мощью наполнят Всевышнего…,- дополнил он то, что степенно вкладывал в него своей мощью Крушец, и стих.

Стих не только Яробор Живко, но и все те, кто находился подле него, настойчиво вглядываясь в этого вельми удивительного мальчика. Эта тишина, похоже, окутала навес и расположившийся на пологом склоне стан и, вероятно, сами скальные гряды, ибо горы молчаливые великаны любили безмолвие и спокойствие. Только изредка они поводили своими могучими плечами, колыхая лежащей на них почвой, и оттого все живые твари ощущали мерное дыхание Земли, ее трепетное биение сердца, ее нескончаемую природную мощь.

Тихим клекотом где-то вдали лазурного неба отозвалась хищная птица. Она неслась высоко и одновременно низко. Высоко обобщенно для людей, а низко для расположившейся под ней вспученной местностью. Изредка своими острыми крыльями рассекая разрушившиеся облачные края небосвода, поплывшие нестройными лентами бело-серой дымчатости. Чудилось облака, вытянувшись в два потока плотной своей массой, выплеснувшись с окоема неба обступили теперь диск солнца, на миг описав подле него коло. А посем стали медлительно смыкать его стены, прикрывая своей перьевитостью почти побелевшее светило. Еще верно морг солнце боролось с той осадой, исторгая из себя долгие золотые лучи, пронзающие бело-серого оккупанта и подсвечивая раскинувшиеся под ним бескрайние земли. Однако погодя, сдав свои позиции, наглухо сокрылось под облаками, придав лесам, травам, рекам пепельные полутона.

— Где ты такое слышал… такое про пирамидальные храмы? — первым откликнулся Зверополк Гнездило, и стремительно привстав с одеял, подался вперед, будто навис над столом и приткнутым к осударю юношей.

— Не знаю, — прошептал в ответ Яробор Живко и пожал колготно плечами. — Иногда я такое говорю. Однако сам не ведаю, откуда оно приходит. А эти пояснения про храмы… Эти описания мне, кажется, живут внутри меня. Они находились со мной с самого рождения. Я их почасту слышу в голове, точно кто-то жаждет, абы я непременно их запомнил.

Юноша смолк, и выскользнул из объятий удивленно замершего Волега Колояра, несколько ослабившего свою хватку. Ярушка, конечно, не знал… да и не мог знать, что ту информацию в него закладывал Крушец, тем самым взращивая в его мозгу способность запоминать и осмысливать. Крушец обладая уникальностью, днесь не просто влиял, подчинял, он еще и воспитывал плоть мальчика в том направление, в котором желал. Демонстрируя этим и собственную неповторимость, изумительность о которой не раз сказывали не только Перший, Небо, но и сам Родитель.

— Да… поразил, — чуть слышно дыхнул Волег Колояр, и, качнув вперед своей головой, рывком воткнул в лоб Зверополка Гнездило раскрытую длань. Он несильно толкнул друга назад, сим движением повелевая ему занять исходную позицию. — Поразил ты меня Яробор Живко, понеже я про малозвеки тоже слыхивал от отца своего, а тот в свою очередь от деда. У, да! это уже не впервой. Оно, как и нашелся ты чудно. Эт! за сколько верст тебя Тамир-агы узрел. И поколь не нашел, думали головой тронется, так уж у него внутрях там…