Коло Жизни. Середина. Том 1

— Дяды значать точна огню задавали, — вставил, опережая молвь осударя, шаман и ласково обозрел сидящего подле мальчика, нежно огладив его густые, вьющиеся волосы, достигающие плеч.

— О…о… — словно пробудившись дыхнул дотоль молчавший Еши-агы, и напряженно качнул вправо…влево головой, как будто она у него отяжелела. — Атылар жарып оттынанын берди.

— Таксырмы… таксырмы, — негодующе откликнулся Тамир-агы и обдал презрительным взглядом правителя Сибай — ханства.

И тотчас все кто находился под навесом, не считая Яробора Живко, громогласно загреготали. Задорный смех, наполнив своей мощью сквозное помещение, выплеснулся наружу и испугал сидящую на крыше сороку, поелику она нежданно энергично подалась в небеса и гулко застрекотала, и немедля также раскатисто ей ответили откуда-то издалека. Один юноша оставался вельми серьезным и даже не улыбнулся. Он лишь изумленно оглядывал уже и вовсе покачивающихся от веселья ханов, суетно пожимал плечами, не понимая, чему они так радуются… так громогласно… чисто… добротно… Так как могут ликовать только «люди чистой, светлой души,»- сказал бы человек. Только «люди первой искры,»- поправил бы Крушец.

Яробору Живко весьма свезло, ибо сейчас, толи от собственного выбора, толи от случайно выпавшего совпадения, он наново попал в общество людей-искр… Тех, несомненно, малых крох, в нынешнее время утопающих меж планетами, спутниками, астероидами… меж осколками, отломышками, обломками.

— Ну, что ж, славно повеселил Еши-агы… славно, — на капелюшечку уменьшая громогласность своего греготания, молвил Волег Колояр и перстами обеих рук враз огладил увлажнившиеся от смеха очи. — А теперь вам мое слово. Принуждать никого не стану, но коли наш мальчик Яробор Живко согласится идти в южные земли Дравидии к Хималским горам, я отправлюсь с ним. И да ведут нас наши вечные Боги Перший и Небо!

Глава двадцатая

Вечные Боги Перший и Небо! Разве мог Яробор Живко отказаться от предложения Волега Колояра идти в южные земли, когда и он, осударь, и иные люди, бывшие подле, на равных вспоминали имя Першего и Небо. Трепетно сберегали то, что когда-то им было дадено их предками, и вне всяких сомнений пестуном сына Есиславы Липоксай Ягы. Очевидно, и у влекосилов в традициях таились шероховатости, странности и погодя Яробор Живко с ними столкнется, но нынче, он слышал лишь одно… имя своего Бога… своего Отца, как шептал ему Крушец. Его старшего, первого сына Родителя Господа Першего. С Господом, с которым он был связан таким властным свои естеством… своей сутью. Хотя точнее будет сказать, днесь мальчик стал сутью Крушеца. Уникального, степенно набирающего мощь Бога, обладающего особой чувственностью, способностью, которая влияла не только на плоть, но и на Зиждителей, что находились обок него.

Родитель теперь, после того, как прислал гамаюнов, так величаемой платиновой рати (подчиняющейся Атефской печищи и ведущей общение лишь с этими Богами), получал более точную информацию о состоянии мальчика и лучицы. И явственно был встревожен напряженностью плоти. Все доклады о состоянии мальчика и лучицы Он днесь принимал только от Трясцы-не-всипухи, которая стала подконтрольна Ему, и от Седми. Родитель после возвращения Седми с Отческих недр ни разу не общался с Вежды. Впрочем, неизменно, тревожась, спрашивал у Раса каково состояние старшего из сынов Димургов. Еще и потому, беспокоился Родитель, что блики видений у лучицы и Яробора стали учащаться, а чревоточина поколь не была исправлена. Посему Вежды принимающий все отголоски видений на себя степенно утомлялся, а утомляясь, воочью слабел.

Поелику не раз в толковании с Седми Родитель настаивал на том, чтобы беса переключили с Вежды на него. Не раз убеждал Раса быть более внимательным к старшему брату. Несомненно, досадуя на Вежды, Родитель не мог справиться с испытываемыми в отношении к нему чувствами. Однако вследствие собственного упрямства и обиды, что ощущал к Родителю Вежды, он не переключил беса, и как итог почасту тревожился… медленно, но верно теряя свои силы. По поводу Яробора Живко Родитель повелел Седми, плотнее окружить его вниманием во время странствия, и не то, чтобы не допустить гибели, но даже любого незначительного волнения, болезни.

И так как сам Родитель одобрил путешествие в Дравидию, в ближайшие дни после разговора под навесом и остальные, некогда осудари и ханы, согласились следовать за Волегом Колояром и Яробором Живко. Еще бы! ведь марухам пришлось в ту же ночь, вельми скоренько установить лебединых дев на тех, кто обладал властью и вел за собой народы. Однако, вследствие того, что здоровье юноши внушало опасение бесицам-трясавицам (о том конечно люди не знали) в странствие было решено отправиться не раньше середины липеня, когда в горах еще будет достаточно тепло и сухо. Впрочем, ведомые ноне созданиями Богов и под присмотром Зиждителей люди могли быть спокойны за избранный ими путь, ибо та драгоценность, что теперь жила подле них стала мощным, загораживающим щитом, сберегающим в целом от латников… Сберегающим их махунечкие человеческие жизни, обобщенно никогда бы и не замеченные Богами, ежели бы не Крушец.

А время оно точно легкая зябь прокатилось по Земле…

Всколыхнув травы, вспенив горные воды и самую толику качнув массивные горы, принеся на своем движение липень месяц.

Ночная даль небес облеклась в тонкие полу-прозрачные одеяния, словно сотканные каким-то трудолюбивым паучком. И сей ажурно-плетенный платок прикрыл дотоль мерцающие звезды, оставив освещать земные просторы гор (грубо соструганных умелыми руками Творцов) круглой точно блин Луне, величание, кое сейчас употреблялось всего-навсе по обретаемой спутником форме в небосводе.

Густо желтый свет Луны по краю, окаймленный почти алыми тенями, своим единственным долгим лучом осенил сидящего на краю склона, на здоровущем валуне Яробора Живко. Этот валун с одного бока имел слегка сплющенный ровный пятачок, слегка вытянутый да резко переходил в покатую спинку, подобно ослону и сидалищу кресла. Юноша, обряженный в долгополый кафтан, который ему предоставили в пользование, колготно вздыбивал плечи, туля вздернутый ворот к ушам, стараясь согреть их, и порой дымно дул на озябшие руки, потирая меж собой ладони. Стылый воздух, опустившийся на склон горы со снежных вершин, каждый раз приносил положенную ночным, горным местам зябкость и напоенное влажностью безмолвие.

Подле куполообразных юрт почти и не зрелось костров. Токмо блеклые желтоватые лепестки, вскидываясь вверх, символизировали о бодрствующих воинах, да изредка густоватый дым выплюхивал свои струи из крыш, явственно свидетельствуя, что внутри жилищ теплится жизнь. Яробор Живко неотрывно глядевший на даль небес, туго вздохнул, ибо облака сокрыв под собой сами звезды, утаили и ту капельку света, оную видел он один, и тем воочию выделяясь, едва ощутимо сопоставлял себя с Богами.

— Ох!.. — тягостно проронил юноша, и, склонив голову, всмотрелся в расстилающиеся пред ним темный склон горы, по окоему поросший кедрами, зная, что вмале он, завершившись, живописует кряжисто-каменный обрыв, отвесно уходящий вниз.

— И почему ноне такая густота облаков? — молвил Ярушка словно обращаясь к стрекочущему в ночи, несомненно, схоронившемуся в покатой рытвине валуна сверчку.

Нежданно тихий шорох прозвучал, кажется, подле самого уха юноши. Крошечные лапки малого существа прошелестели по шероховатому полотну камня, и немедля стих сверчок, а погодя гулко заухала откуда-то с дерева птица. Ее несколько насмешливому «ху…ху…хууу» издалека вторило более пронзительное кью…виих. И тотчас на лежащую, на лядвеи ноги, руку Яробора Живко прямо на тыльную сторону ладони прыгнула, прилетев вроде сверху, крупная ящерица с долгим хвостом и округло-удлиненной головой, на которой таращились два ярких голубых глазика. Насыщенно зеленого окраса ящерка выказала спинку, на каковой проступали темно-бурые полосы, точно нанесенные мелкими пежинами. Даже при этом, вельми рассеянном, свете, источающимся Луной, юноша явственно рассмотрел и формы пресмыкающегося, и цвет и то, что она неотрывно зыркает на него, будто тем взглядом старается передать вельми важное, али просто успокоить.

Яробор Живко всегда с особым трепетом относился к живым существам. Никогда не позволял себе в отношении к ним жестокости, не любил охоту, да и добывал птицу, зверя лишь в крайней необходимости (не забывая, как было принято у лесиков, испросить у них прощение за отнятую жизнь). Сие в мальчике жило с самого рождения, не столько было воспитано, сколько составляло его суть… суть которая всегда восхищенно любовалась божескими творениями. И в этот раз он воззрился с особой теплотой на пресмыкающуюся животинку, нежно ей просияв. И неважным становилось, что ящерка не понимала проявленной к ней теплоты, мальчик сам ощущал легкость от того общения. Он медленно приподнял правую руку, дотоль покоящуюся на камне и полюбовно огладил зеленую спинку существа указательным перстом, почувствовав мягкую покатость чуть вздрагивающего тельца. Ящерка нежно переступила с лапки на лапку, верно в ответ также трепетно огладив, поверхностями растопыренных и вовсе миниатюрных пальчиков, кожу его пясти.

— Что? — вельми тихо вопросил Яробор Живко, страшась, чем вспугнуть малое создание, доверительно спустившееся к нему. — Тебе тоже не спится? А чего так? Что-то тревожит? Разве тебя может, что-то тревожить… томить… мучить? Нет, ты свободна от любви к своим Творцам, похоже, и имен их не ведаешь. Оттого и не мучаешь себя думами, не изводишь. Живешь. Ты, просто живешь, так как повелел тебе Бог… Небо? — еще тише, теперь уже прошептав, поспрашал он. Юноша слегка развернул ящерку и всмотрелся в ее глаза, не имеющие зрачка, где голубизной поражали радужки, овальной формы, опоясанные бело-прозрачной склерой. — Нет, ни не Небо, а Перший, да? Уверен, ты создание Бога Першего… Першего, моего Отца… Отца… Уж так я его люблю… так… Уж все бы отдал, чтоб его узреть, хотя бы коснуться… Коснуться его темной кожи, подсвеченной изнутри золотым сиянием, — шибутно проронил мальчик, то повышая голос до протяжного окрика, то сызнова понижая, судя по всему, начиная плохо собой владеть. Он вдруг громко хлюпнул носом и смолк. И незамедлительно ящерка опустила вниз головку и провела своей округлой мордочкой по коже его руки, тем, очевидно, передавая ему свою поддержку иль успокаивая… внушая мысль об умиротворение с тем, чтобы обрести как таковое понимание самого человеческого бытия.

Одначе днесь узрев явственную теплоту, проявленную к нему живым созданием, Яробор Живко враз утишился и прерывисто выдохнув, добавил:

— Ты вроде меня понимаешь… Может правы лесики считая, что в зверях также обитает живой дух естества.

Ящерка внезапно резко вздела голову и пронзительно зыркнула на мальчика так, что ему показалось, в ее очах промелькнуло несогласие.

— С кем ты тут толкуешь? — нежданно прозвучал позади парня голос.

Юноша тягостно вздрогнул от той внезапности и оглянулся, узрев в одиноком желто-белом луче луны совсем рядом Айсулу. Девушка, подойдя бесшумно, как она почасту делала, остановилась в нескольких шагах от него и замерла. Они уже давно меж собой примирились, понеже Яробор Живко не был злопамятным, вспять отличаясь мягкостью и способностью вельми скоро забывать о всяких неприятных в отношении себя моментах. Еще и потому, как Айсулу явственно к нему благоволившая не преминула попросить прощение. После той потасовки меж молодыми людьми установились трепетные отношения, вернее будет сказать, дружеские. Именно по-дружески относился к девушке юноша, точно и не ощущающий взросления собственной плоти и поколь, несмотря на особое участие Айсулу, не примечающий в ней чего-то особенного, что могло задеть его мужское начало. Однако иначе обстояло дело с дщершей Волега Колояра, коя вне сомнений проявляла полюбовный трепет к юноше. Меж молодыми возникли вельми доверительные отношения и Яробор Живко, наконец, узнал, почему Айсулу столь гневливо реагировала на упоминание о нурманнах и латниках.

Оказывается ее мать, сестра Волега Колояра, была супругой хана Учжуйского ханства. Правда она умерла вельми рано, когда Айсулу едва минуло три года, и отец женился вновь. И егшише, мачеха Айсулу, смогла заменить девочке мать. К тому времени, когда латники осадили центральный град ханства Беловод, у Волега Колояра из родни осталась одна Айсулу, абы четыре его сына уже пали в тех войнах. Долгое время ашерские латники и ополчение нурманн не могли взять град, и тогда они пошли на хитрость, напав и уничтожив и вовсе маханькое Учжуйское ханство. Уничтожив при том штурме отца Айсулу, ближайших его людей… Истребив и самих кыызов, испалив в кострах их жилища… не только грады, но и малые поселения…Искоренив и всю семью Айсулу… егшише… младших братьев и сестер. Ашерским латникам живой была нужна одна Айсулу. Схваченная, избитая и, как унижение для кыызок, обритая наголо, она предстала, пред вратами града Беловод. Ей была сохранена жизнь только благодаря Волегу Колояру, каковой за ее свободу заплатил собственным пленением.

Тамир-агы, как поведала тогда мешающая слова и слезы девушка, был отцом ее егшише, мачехи. И всегда любил ее как родную. Он, после того, как Волег Колояр обменял свою свободу на ее, увез Айсулу в один из повстанческих отрядов Надмит-агы… И лишь погодя, когда войвода Бойдан Варяжко вместе с ратниками Гансухэ-агы отбил Волега Колояра и Зверополка Гнездило от казни, разрозненные отряды встретились у границ Беловодского ханства и ушли в горы.

Днесь сдержавшая свою поступь, замершая недалече, Айсулу изумленно оглядывала этого столь странного юношу, к которому чувствовала такую теплоту, нежность, точно стараясь подарить ему все то, что дотоль посылала своим многочисленным сродникам: отцу, егшише, братьям, сестрам.

Зеленая ящерка, нежданно резво мотнув своим долгим хвостиком, единым махом соскочила с руки Яробора Живко, и, юркнув в густоту темных трав, в доли секунд скрылась из глаз. А мгновение спустя подле камня сызнова застрекотал сверчок, и точно вторя ему, с ветвей дерева росшего позади камня, отозвалась сова, прокричав свое пронзительное кью…винх.

— Толковал с ящеркой, — как ни в чем не бывало, отозвался Яробор Живко, легохонько двинувшись в сторону, и уступая уже нагретое место обок себя на камне да приглашая тем движением присесть девушку.

— С ящеркой? — переспросила Айсулу, и в ее голосе не слышалось насмешки всего-навсе теплота и забота.

Юница неспешно обошла камень справа, и, опустившись на него, подле парня, ласково взглянула в его очи, оные оказались как раз напротив ее. И единожды из водянисто-голубых глаз Айсулу в сторону Яробора Живко порывистым дуновением полыхнуло не просто теплотой, а особой чувственностью, которую люди называют любовью, страстью. Девушка порывчато схватила руку юноши, и, вздев ее к своему лицу, припала горячими губами к его долгим, тонким перстам конической формы. И немедля легкая зябь волнения, будто пробивающая ее плоть, переместилась на Яробора Живко. Мелкие, вроде его лихорадило, мурашки пробежали от подушечек пальцев по руке, и, коснувшись жарко стучащего сердца, вызвали прилив крови, отчего стало душно и тесно ему в груди.

— С ящеркой, — чуть слышно произнес Яроборка и медленно потянул на себя удерживаемую руку.

Юноша впервые, впрочем как и Крушец, встречался с таким чувством… Когда любовь, привязанность, хотение и страсть оказывал человек. И ноне лучица не связывала плоть чувственностью направляемой на Богов, а посему Яробор был свободно в выборе избранника. Однако несколько неожиданная ласка со стороны юницы вызвала в мальчике не только трепетное мужское начало, но и испуг, пред чем-то таким чего до сих пор не испытывал, ибо вмале он уловил чуть слышимую мелодию… успокаивающую его… Определенно, Крушец властвуя в этой плоти, когда того желал… мог… умел поддержать ее.

— Яроборушка! Ярушка! — донеслось откуда-то издалека, и мгновение спустя стихнувшая внутри головы свирель, вернула юношу в бытие, позволив обрести себя.

Яробор Живко торопливо качнул головой и днесь овладев собственными мыслями так, точно и не случилось того минутного отключения, как ни в чем не бывало, молвил:

— Знаешь, я почасту толкую со зверьками и птицами. В основном с мелкими: ящерками, мышами, лягушками… Иногда со змеями. Али с птицами, но тогда с сороками, дятлами, трясогузками, в общем, со всякой мелочью, — дополнил он и негромко засмеялся, задорно глянув в сияющее в луче луны лицо девушки.

— Ярушка, — полюбовно протянула Айсулу и приткнула свою голову к его плечу, по первому пройдясь по ткани кафтана губами, а по щеке короткими и жесткими волосками. — Ты так мне дорог. Ты такой необыкновенный. Самый, самый удивительный. Когда я подле тебя, я ощущаю такую легкость, словно у меня есть крылья и мне лишь стоит ими взметнуть…

— И ты окажешься в небесах, — прошептал за девушку Яробор Живко, внутри ощущая неловкость от услышанного… оттого, что быть может впервые человек при нем озвучил его уникальность… Не ущербность, как долгие годы считал он, а избранность.

— В небесах, — вторила вслед ему Айсулу, плотней прижав голову к его плечу, верно стараясь слиться с ним своим естеством… душой, как считали люди, но на самом деле только единственно сущной плотью, тем, что и составляло основу каждого человека.

Девушка смолкнув, внезапно и вовсе будто оцепенела, по-видимому, впервые за этот срок, что потеряла своих близких, ощущая счастье жизни подле юноши.

«Кью…винх», — вновь донеслось с дерева, так вроде птица, приглядывая за бесценным мальчиком и пучившая в ночи свои два желтых пятнышка глаза, всполошенно докладывала кому-то о происходящем.

«Чвирь…чвирь», — раздалось подле правого уха юноши, и он широко просиял царствующему окрест него тому тихому бытию.

— Завтра, — наконец прервала тишину Айсулу. — Отправимся в дорогу. Дядюх молвил, что надобно более не тянуть, а то осень иль еще хуже зима застанет, где в верховьях гор… И не успев обосноваться в долине мы можем погибнуть, но мне, кажется, стоило еще немного тут побыть, чтобы ты, Ярушка, окреп.

— Ярушкой меня звала мать и старшая сестра, — мягко отозвался парень, впервые за столь долгий срок, что покинул сродников, вспоминая о них. — Звали так, когда я был маленьким… Но когда меня нарекли вторым именем перестали так величать, або отец и старшие братья были вельми суровыми. Редко проявляли свои чувства. Они не походили на Волега Колояра, так точно им не хватало тепла. Порой мне думается, я такое уже где-то наблюдал… но где никак не могу уловить. Я очень скучаю за матерью и отцом, и все еще не смирился с их смертью. Все еще не пережил их уход. — Яробор Живко прервался на малеша и словно задумавшись о чем-то ведомом одному ему, горестно и протяжно вздохнул, погодя продолжив, — знаешь, Айсулу… Мне кажется во мне хранятся знания… Какие-то затаенные, укрытые и иногда я их улавливаю проходящими тенями, а изредка и вовсе не могу понять, так как они ускользают. Вроде не позволяя мне собою овладеть. — Юноша приподнял голову, и, воззрившись в Луну прикрытую сетью разрозненных облаков, скользящих, как и его воспоминания, куда-то на всток, досказал много бодрее, — одначе я достаточно окреп после болезни. И ты за меня не тревожься, со мной все будет благополучно.

Хруст ветви и легкая поступь шагов мгновенно вывели из благодатного состояния обоих молодых людей, и Айсулу резво отпрянув от Яробора Живко, испрямила свой стан. В бело-желтой полосе, выглянувшей из проплывшего сетчатого облака, степенно направившего свое движение к высившейся утесистой макушке горы присыпленной сверху белыми полотнищами снега, поигрывающей брызгами преломляющегося света, нарисовалась мощная фигура Волега Колояра, и парень, абы не хоронится резво поднялся на ноги.

— Яробор Живко? — гулко дыхнул осударь и было слышно в его голосе протяжное пыхтение, наполненное неожиданностью, столь скорого раскрытия его прихода. — Ты, что ли?

— Ага, — незамедлительно отозвался юноша и легохонько кивнул в такт своим словам.

— Напугал… истинно напугал ты меня. Не ожидал тебя тут застать, — благодушно протянул Волег Колояр и сделал вельми неуверенно-покачивающийся шаг вперед.

— Ох, дядюх, — ворчливо откликнулась Айсулу и также скоро, как дотоль Яробор Живко, поднялась с камня. — Кежат сыны мен гара.

— А кто следит моя Айсулу? Кто? — несколько возмущенным голосом проронил Волег Колояр и всплеснул могучими руками так, что в бледнеющем свете Луны они точно умножились своей дюжестью, али взметнулись вроде крыльев.

Айсулу ласково провела дланью по спине юноши и подпрыгивающе — парящей походкой направилась к раскинувшемуся впереди селению, на ходу не менее недовольно заметив осударю:

— Ярушка, кашан штиме жыманды над тазы кой.

— Да, кто ж в том сомневается, — поспешно произнес проходящей мимо него сроднице Волег Колояр, и, вздев вверх руку, вероятно, желая огладить ее голову, также стремительно уронил вниз, ибо сердитая девушка отклонилась вправо от той ласки.

— Тогда… коли не сомневаешься, — добавила Айсулу, уже скрывшись в тени отбрасываемой соседней грядой гор. — Не следи… — последняя фраза едва слышно долетела из мрака ночи, и в ней явственно пронеслось негодование, которое и не желали скрыть.

— Ишь ты мудрая какая, — задорно засмеявшись изрек Волег Колояр и качнул туды…сюды своей крупной головой.

— Я ее не обижу, — наконец произнес от себя Яробор Живко, по прозвучавшим перемешанным толкованиям двух языков, догадавшись, что гутарили о нем.

— Да, я знаю, — очень мягко молвил осударь, и, шагнув ближе к юноше, трепетно провел ладонью по его светло-русым с золотистым отливом вьющимся волосам.

И в той проявленной теплоте не ощущалось чего-то недостойного мужа, как всегда считали лесики, а вспять чувствовалась, плыла та самая любовь, оная доступна великим, могутным личностям.

— Просто я за нее страшусь, — понижая свой грудной, насыщенный голос дополнил осударь, и слышалось, виделось даже в блеклом ночном свете, где почасту облака укрывали своей ажурной росписью бело-желтую Луну, как надрывно сотряслось все его мощное тело. — Она, единственное, что у меня осталось в жизни. Я все утерял свою супругу, дочерей, сынов, сестер и братьев, сродников, ханство… Свою землю, что оставили мне мои предки… И Айсулу, то значимое, единственное, что дает силы, движение к жизни. Айсулу и теперь ты! Ты, наш золотой мальчик.

— Я не золотой… обычный, — также негромко озвучил уже не впервой свои умозаключения Яробор Живко.

Волег Колояр размашисто встрепал волосы мальчика, и, надавив ему на голову, слегка подтолкнул, повелевая тем самым идти в сторону юрты. Он и сам тотчас повернулся и словно загородив юношу от света Луны и легкого дуновения ветра, направил свою поступь обок с ним в мглу ночи.

— Нет, ты зря про себя так сказываешь, — немного погодя отметил осударь и даже в той неясности ночи, Яробор Живко явственно узрел, аль токмо ощутил, как тот широко улыбнулся.

Прошло похоже не более мига, и с под кочматого чуба Волега Колояра на поверхности кожи оголенной головы зримо для юноши проступила лучистость рдяного сияния. Такого мощного и насыщенного, будто там, в глубине черепа таилось, что-то вельми могучее и такое же неповторимое, как и сам весь осударь… завораживающее неповторимое.

— Ты самый необыкновенный человек, — меж тем продолжил Волег Колояр сказывать о мальчике. — Я таких, никогда не встречал. А мне, поверь Яробор Живко, в жизни довелось узреть множество людей. Всяких. Хороших и плохих… подлецов и смельчаков. Но ты точно порыв ветра в душной горнице несешь в себе, что-то непознанно — величественное. И то, что я ощущаю, наполняет не столько твою плоть… сколько душу!

Глава двадцать первая

Наутро остатки людей преданных cтарой вере, войска Волега Колояра и кыызов, снявшись с места направили свое движение в южные земли Дравидии, некогда общего со Старым Миром, континента Асии. Путь их пролегал по диким, труднодоступным хребтам Алатырских гор, где утесистые кряжи перемешивались с долгими долинами, мощными котловинами, приглублыми безднами, большими озерными водоемами. Сильно расчлененные, развалисто-разорванные, словно разрубленные топором великана хребты, упирались своими снежными макушками в бледноватую голубизну неба, здесь вечно прикрытого белыми полотнищами облаков, напоминающих накатывающиеся могутные волны. Иноредь те островерхие горные кряжи сменялись на плосковершинные, словно спиленные, аль лишь просто стесанные лопатой. Почасту массивные гряды своими пологими гребнями образовывали замкнутые широкие речные долины, а мягкостью, сглаженностью форм напоминали возвышенности, перемеживая то высоченные пики, то нагорья, или вспять вдавленные котловины, покрытые обломками скальных пород да струящимися меж тех валунов горными реками.

Берущие со склон гор свое течение реки выбивали глубокие, узкие каньоны и своим стремительным ходом образовывали множественные пороги, перекаты, величественные водопады. Крупные или малые проточные озера кишили рыбой, одначе их брега были вельми малодоступными. Расположенные в основном внутри горных лощин, заключенных утесистыми грядами, они блистали своими зеленоватыми, насыщенно-голубыми или черно-синими водами. Наряду с крутыми, каменистыми склонами хребтов и узкими ущельями, появлялись плоские плато, широкие степные долины, иль массивы краснолесья и чернолесья, занимающие боляхные территорий. Разнообразие форм горных цепей, поражало своей мощью и величественностью, здесь даже можно было узреть кратеры древних потухших вулканов, а обширные пространства образованные лавовыми излияниями, напоминали слоенный пирог, будто наползших друг на друга пластов. И тогда те изъеденные червями взлобки, кажущие скальную местность, с отложистыми вершинами живописали извилистые расщелины, трещины, дыры, столбы, где на стремнистых стенах ниспадая вниз, струились каскадами узкие или наоборот широкие водопады.

Кыызы большей своей частью скотоводы, чьи уделы земель врезались в Алатырские горы, были прекрасными проводниками. Они прокладывали путь достаточно значимому количеству людей, идущих за Волегом Колояром… точнее сказать за Яробором Живко. Вне сомнений если бы не замыслы Богов ни кыызы, ни влекосилы не решили отправиться в неизведанные земли, да еще и по столь нехоженым горным грядам. Однако порой люди, не ощущая того божественного, незримого воздействия свершали довольно-таки рискованные поступки, ведомые, как им казалось собственными желаниями, на самом деле оставаясь лишь марионетками в замыслах Зиждителей. И потому, вопреки трудностям и в целом неопределенности их странствия, настойчиво продвигались вперед.

Они шли вперед…

Спускаясь с покатых склонов кряжей, поросших высокими травами, кои полностью хоронили в своих массивах людей и животин, преодолевая усыпанные каменными породами узбои рек и обширные долины, пробиваясь в густых дебрях лесов.

Кыызы прирожденные скотоводы не только везли на коротконогих и мохноногих конях весь свой не хитрый скраб, детей, жен и стариков, но и вели довольно-таки значительные стада скотины (преимущественно баранов, как особо не прихотливых животных), бывших пропитанием для многочисленных людей. Право молвить идущим людям во всем сопутствовала удача, за что влекосилы возносили хваления Богам, на равных Першему и Небо, а кыызы благодарили своих многочисленных духов, украшая ветви лиственницы, шаманского дерева, тонкими белыми, тряпичными лентами.

Тамир-агы слыл не просто шаманом. Он получил высший сан посвящения в шаманство, и, ведая истину своей веры, мог не только свободно общаться с духами Предков, но и путешествовать меж миром живых и мертвых. Обладая всей надобной символикой шамана, а именно плащом и железной короной увенчанной оленьими рогами. Посему в его власти находилось исцелять тела и души, посвящать в шаманство иных, проводить положенные обряды. Словом Тамир-агы оказался весьма полезен для марух, в отношении выполнения замыслов Богов, ибо они с легкостью (оная никак не отражалась на драгоценном мальчике и лучице) сбрасывали на шамана то или иное повеление, отводя, таким образом, влекосил и кыызов от природных напастей, направляя по более удобному пути следования, предупреждая об опасностях.

Не только на Тамир-агы, Волега Колояра, Айсулу, но и на других людей, кто, так или иначе, соприкасался с Яробором Живко, марухи установили лебединых дев или бесов, на кого как. Чрез этих удивительных созданий марухи и осуществляли обобщенно управление влекосилами и кыызами. Окруженный мощной стеной внимания людей… иных… не тех, с каковыми он дотоль жил, юноша за время месячного перехода чрез горы успокоился, и впервые томление Крушеца несколько улеглось. Может оттого, что он нес в себе слова поддержки Вежды, почасту повторяя их для Яробора, а может поелику имя его Отца Господа Першего перестало употребляться, как ассоциация со всем темным, злым, дурным, чего верно и добивался Крушец.

Теплота отношений меж Айсулу и юношей нарастала. И тому причиной в первый черед стала сама девушка, которая все, что имела в своем естестве, и допрежь того даровала сродникам, теперь переместила на Ярушку. Айсулу не только трепетно за ним ухаживала на стоянках, принося воды, стирая вещи, накладывая в тарели лучшие куски мяса, но и не раз тулилась к нему. Прижимаясь своей молодой, горяче-вздрагивающей плотью к его, целуя пальцы, голубя долгие, вьющиеся кудри…Словом юница любила Яробора Живко со всей пламенностью и присущей первой любви страстностью, когда даже легкий стон вызывает испуг потери возлюбленного.

Однако несколько растерянно принимал ту пылкую любовь сам юноша. Так как впервые встретившийся с человеческой любовью, перемешивающей в себе мощное чувственное и физическое влечение, Крушец был озадачен и данное беспокойство выбрасывал на собственную плоть. Потому всяк раз когда Айсулу проявляла свои не прикрытые чувства, Яробор Живко становился неуверенным в себе…словно брошенным, аль обездоленным. Его и дотоль зримая мягкость, не присущая не только лесикам, но и даже более чувственным влекосилам, делала парня физически хрупким. И посему он чаще простывал, уставал, слабел. И это его состояние быстрой утомляемости, хрупкости видели кругом обитающие него люди, каковые послушно, и оно понятно, без каких-либо возражений исполняли веления Богов… Предполагая, что сие их желания, мысли, и с тем окружали положенным теплом, заботой мгновенно ставшего, для многих из них, бесценного юношу. Определенно, даже лесики, кои были физически близки мальчику, никогда не дарили ему столько внимания и любви, сколько ноне проявляли идущие обок с ним люди.

Сие марухи воздействуя на тех, кого надо, держали влекосил да кыызов в подчинении своим замыслам, единожды исполняя указания Господа Вежды. И происходило так, ибо Вежды помнил предупреждение Родителя, что коли Яробор Живко погибнет, Димургов, как нарушивших Закон Бытия более двух раз, не допустят на Коло Жизни… Не допустят, а это значит, не дадут возможность Крушецу выбрать их печищу и вступить в нее на праве сына… Вежды, будучи взрослым Богом, не страшился гнева Родителя, не боялся он и заточения в Отческих недрах в Созвездие Медунки, где порой бывал, вследствие своей дурной привычки почасту дискутировать с Родителем… Однако, он боялся лишить права Крушеца сделать выбор на Коло Жизни, промеж того продолжая скрывать истинность своего поведения… И стараясь найти, непременно, найти выход из создавшейся ситуации. Абы спасти, уберечь от гибели того, с кем был так мощно связан… связан сам, его Отец и иные Димурги, иные Зиждители. Потому ноне, поколь Вежды не находил, тот самый, выход, Яробора Живко берегли…

Особой заботой мальчика окружали марухи, еще и потому, как сами создания печищи Димургов, питали трепетные чувства к лучице своего Господа Першего… И с тем Блага спускала на Айсулу, Волега Колояра и Тамир-агы, к которым подключила бесов повышенный трепет. И теперь в сторону юноши не только ложка, но даже и гневливая мысль, не смела направиться. Как и в случае с лесиками, так нынче с кыызами и влекосилами, люди оставались всего-навсе винтиками в мощном механизме замыслов Богов направленном на становление юного божества Крушеца. И ежели в них нуждались, ими разумно управляли, поддерживали, а их поступками руководили… Хотя с тем, можно предположить, что у человека все же оставалась возможность разрушить замыслы Зиждителей, как когда-то содеяла шаманка Уокэнда, чуть было не сгубившая Крушеца и встретившая свою смерть под ногой тролля Амате, в зале батуры Атефов.

Глава двадцать вторая

Мощная межгорная впадина, будто замкнутая со всех сторон горными кряжами, хоронила внутри себя семь достаточно крупных озер, чьи приподнятые берега походили на покатые насыпи, и большая часть этих пространств была занята удивительными для данных мест бело-желтыми песками. Малое количество рек, стекающих с гор, частью теряя свои воды по длине лощины, впадали в сеть озер, точно связывающихся меж собой более мелкими ериками с сильно разветвленными заболоченными узбоями. Необыкновенно красивая долина казалась не только широкой, она, кажется, не имела границ, лишь зримо соприкасающиеся с небесами приподнятые края земли указывали на ее рубежи. Скалистые горы сменялись здесь покатыми возвышенностями, поросшими луговыми травами али высокими грядами, сверху увенчанных снежно-ледяными макушками, укрытых плотным строем деревов: лиственницы, кедра, ели, сосны.

В этой низине кыызам и влекосилам пришлось задержаться, потому как всем интересующийся и вельми любознательный Яробор Живко, давеча изучающий русло горной реки, неудачно соскользнул с влажного камня и упал в воду. Захваченный кипучим течением реки, коя как дотоль перекатывала каменья, протащила юношу далеко от места падения. Когда на зов Айсулу, теперь бессменного охранника Яробора Живко, примчались Волег Колояр и Гансухэ-агы и помогли ему выбраться на берег, оказалось, что падение в воду и, удары о ее выстланное огромными валунами дно, не прошло бесследно. И у мальчика была разбита не только голова, но и сломаны несколько ребер… И хотя Яробор Живко бодрился, не желая, абы из-за него менялись замыслы старших, и, несмотря на то, что поколь проделывал путь только верхом на лошади, дальше он ехать не смог.

Потому к вечеру, когда спустились с высокогорья в ту самую обширную долину и расположились подле небольшого, соленого озера с дюже прозрачной водой, решили остановиться там на дольше. Само озеро поместилось в небольшом углубление в непосредственной близи от высоченного хребта обряженного снегами. По брегам того озера с одного окоема росли лиственные леса, а две мощные реки питающие его спускаясь с ледника несли прозрачно-пенные, пресные воды.

Яробора Живко на руках Волег Колояр отнес в юрту, каковую разбили за месяц странствия впервые, понимая, что в связи с произошедшим, остановка в этой долине может затянуться. Когда юношу раздели и Тамир-агы его осмотрел, первый чувствовал себя весьма плохо. Легкий озноб бил тело мальчика и острой болью отзывалась разбитая голова и поломанные ребра. Обрядившись в свой долгий плащ, представляющий из себя ничто иное, как шкуру медведя, водрузив на голову корону с оленьими рогами, Тамир-агы развел в юрте костер. Не долго бил шаман в свои три бубна: малый, чуть больший и здоровущий (символ высокого его сана), а после, напоив слабеющего мальчика настойкой, которую он изготовил по указу беса, покинул юрту, сомкнув полог и запретив кому бы то ни было туда входить… Чтобы духи Предков могли излечить лежащего в чаде дыма Яробор Живко.

В этот раз юношу не забирали на маковку, Родитель, абы не беспокоить Крушеца, повелел излечить первого на Земле. Потому доставленные в юрту Богом Седми бесицы-трясавицы, хоть и поначалу возмущались ненормальными условиями для благополучного излечения господина, но стоило Расу на них шыкнуть, тотчас приступили к врачеванию. Прибывших Трясцу-не-всипуху и Гнетуху, Крушец не приметил, так как на тот момент Яробор Живко потерял сознание.

После обряда Тамир-агы и дотоль пользующийся уважением у кыызов, стал не просто почитаем, а скажем так мягко почти полубожеством. Еще бы ведь за один обряд ему удалось полностью излечить Яробора Живко. Впрочем, влекосилы приметив чудное полыхание златыми всполохами войлока юрты пришли к выводу, что такое достаточно скорое выздоровление не могло пройти без вмешательства божественных сил.

И хотя мнение кыызов и влекосилов разнилось, и первые, и вторые признали уникальность самого мальчика и стали это признание ему демонстрировать при встрече, не только улыбаясь, но и трепетно приклоняя пред ним головы.

Сам же Яробор Живко вопреки вмешательству бесиц-трясавиц окреп не скоро… Выздоровел быстро, ибо было не допустимо, чтобы как-то пострадал его бесценный мозг, каковой нес в себе знания, мысли, хранил воспоминания, выплескивал чувства. Потому-то Волег Колояр и задержался в этой лощине, как и остальные ханы, на общем совете единогласно высказавшись зимовать тут. Еще и потому, что приближающийся первый, осенний месяц велесень должен был принести и первое похолодание в горные края.

Юноша дня через три после проведения лечения смог выйти из юрты. И это разрешение Тамир-агы, как и понятно озвучил ему, допрежь того получив от беса. Каковое в свой черед, прошло вельми долгую цепь утверждения и согласования королевы марух, Господа Вежды и главного в том распорядителя Трясцы-не-всипухи. Яробор Живко чувствовал вину пред людьми и осударем, что по собственному необдуманному поступку, задержал их в этой низине. О чем только ему полегчало не преминул сказать Волегу Колояру. Осударь ласково провел по волосам юноши, растрёпано укрывшим подушку, и благодушно заметил:

— Ничего, Яроборка, единожды Дравидии мы бы в это лето не достигли… По сохраненным у нас влекосил преданиям путь туда дальний и занимал не менее трех-пяти лет… Да, и скоро зима, а там впереди хоть и земля предков влекосил тивирцев, но все же неведомая. Так, что будет благом перезимовать в таком благодатном месте. Озеро верно на зиму и не замерзнет, подле нас леса, в реках много рыбы, а сколько птицы, зверья… В общем, это весьма удачное место для зимовки, ибо люди тоже не стой тебя утомились… Потому не грусти, мальчик… Оно знаешь говорится: «Все, что не делается — все к лучшему».

Дурная поговорка, судя по всему придуманная человеком, чтобы оправдать собственную немощь пред появившимися обстоятельствами и успокоить… в первую очередь успокоить душу, оной человек, как таковой никогда и не имел.

Выйдя из юрты, после болезни Яробор Живко прошелся повдоль вновь возникшего селения и недвижно замер. Сегодня на небе почти не зрелось облаков, они инолды ажурно-косматыми полосами присоседившись осторонь кудлатых вершин, надрывисто шевелились, словно жаждая уползти али все же рассеять свою дымчатость. Еще достаточно жаркое для начинающегося велесень месяца солнце душно придавливало людей, а подымающаяся едва зримым туманом соляная морока, от поверхности озерной воды, колыхая прозрачно-преломляющимися боками несла на себе легкий горьковато-соленой привкус.

Юноша неотрывно смотрел на поместившийся весьма удлиненный, прямоугольный валун с угловато-округлым завершием, иным концом намертво вошедшим в землю. Макушка валуна по краю смотрелась витиевато-изрезанной, словно на ней чего пытались выпилить. Той своей искареженостью ноне валун зарился на подымающее… медлительно подползающее к полудню круглое солнечное светило, массивный газовый шар, образованный из газово-пылевой среды и дарующий нашей Земле жизнь как таковую. А Яробор Живко оцепеневший подле вероятно творенного когда-то людскими руками изваяния огладил его тепловатую в лучах солнца поверхность кончиками перстов, пройдясь потому, что могло изображать лицо.

— Из него можно сотворить чур, — прервал царящую тишину голос Гансухэ-агы, бесшумно подошедшего к юноше сзади.

Яробор Живко медленно повернул в сторону хана голову и улыбнулся. Та теплота с каковой на него смотрел Гансухэ-агы свидетельствовала не только о его трепетном отношении, но и говорила о нем, как о высоконравственном человеке. Во всем, всегда и везде находящем светлые стороны, кои тот старался не только сберечь, но и украсить. Как правильно при первом знакомстве догадался юноша, Гансухэ-агы был наполовину белым. У него точь-в-точь, как и в случае с Айсулу, мать, сродница Волега Колояра оказалась единоплеменной им расы, являясь отпрыском Небо. Это был мощный, высокий муж, с широкими плечами и крепкими мышцастыми руками. На его уплощенном и единожды каплеобразном лице, с выступающими скулами придающими ему мужественность, поместился приплюснуто-широкий нос, узкие, выразительные губы и крупные светло-серые очи, да множество мелких шрамов, полученных в стычке с латниками, в целом не портящие его.

— Это же камень, — произнес негромко Яробор Живко, понеже после падения в воду, к чисто физическим увечьям добавилась простуда и нынче хрипота, поколь не покинула горло. — А чур… идол в основном творят из дерева. Так как дерево обладает магической силой и таким побытом единит священную его мощь и мощь того божества в честь оного он поставлен.

— У, какой ты умничка, — по теплому отозвался Гансухэ-агы, и, вскинув руку, провел широкой дланью по волосам парня, не столько оглаживая их, сколько взъерошивая. — Правильно сказываешь про древо. Однако древо не столь долговечно, сколь бессмертен камень. И коли выбить на этом валуне лик Бога, тогда на долгие годы останется память о нашей вере и о том, кто тут шел.

— Память тленна, изменчива и непостоянна, — отметил задумчиво Яробор Живко, подушечками перст, будто изучая будущий образ каменного чура. — Разве ты не видишь того Гансухэ-агы? С какой легкостью человек может истолковать те или иные события, так как надобно ему, не обращая внимания на истину, нанося непоправимый ущерб правде… Как мгновенно может назвать Творца — губителем. Изменить и само созидание, и летопись жизни. Так и память. Будь она каменной, деревянной, она живет лишь дотоль, покуда живут те, кто с этим сталкивался. Следующие за ними поколения людей уже изменят и саму истину, и воспоминания. Да… и… — Юноша убрал руку от каменной поверхности, пронзительно глянул в смуглое лицо хана некогда мощного Кизел-ханства, где благородство, воли и смелость навсегда живописалась красными рубцами пережитого, и, прокашлявшись, дополнил, — да и нет ничего бессмертного… вечного… Все в этом мире имеет свое завершение, не только люди, звери, но и такой, кажется, на первый взгляд постоянный камень. Ведь всегда можно будет изменить лик образа, вырезать на нем, что-то новое. И тогда все! все более этот чур, идол не несет в себе первооснову знаний когда вложенных в него.

— И что же тогда? — голос Гансухэ-агы рывком дернулся, так, словно пред ним ноне стоял не мальчик шестнадцати лет, а взрослый, умудренный годами муж, коему становилось даже боязно задавать глупые вопросы, которые могли сбить течение его мыслей.

— Ничего, — пожимая плечами, откликнулся Яробор Живко, и, прикрыв ладонью рот, закашлял сильнее, мешая тугие, протяжные хрипы и свою молвь. — Ничего тут не поделаешь. Никак не исправишь желание человека все искажать, представлять в ложном свете, извращать. Возможно человек сам по себе такой, любит толковать о том… о сем, а как итог все переиначивать. Так и с нашей верой. Влекосилы на равных почитают Першего и Небо. Лесики уже отделили одного брата от другого. А ашеры и вовсе до неузнаваемости извратили и сами верования, и величания Богов. Ноне это все живет в едином Мире, а, что будет завтра неведомо.