Под знаком Рыб (сборник)

Не успел я перейти улицу, как господин Кляйн похлопал меня по плечу и спросил: «Куда и откуда?» – «Да вот, вышел немного погулять», – ответил я ему. Он погладил свою красивую ухоженную бороду и сказал: «Я тоже вышел, чтобы погулять. Раз уж так, погуляем вместе».

Солнечные дни давно миновали, и дул холодный ветер. Дожди еще не начались, но тяжелые тучи на небе уже пугали приближением зимы. Господин Кляйн был закутан в красивую шубу, и серебристый лисий воротник спускался на его плечи и охватывал шею. В руке у него была красивая палка с серебряным набалдашником. Седые волосы и белоснежная борода господина Кляйна сияли, как серебряный набалдашник в его руке, а лицо в обрамлении мехового воротника сверкало, как отполированная медь.

Я начал было извиняться, что уже несколько дней не показывался у него, но он поднял палец, приложил его к губам, как человек, который хочет говорить сам, а не слушать собеседника, и тут же начал свою речь. Думаю, обратись к нему сейчас райская птица, господин Кляйн и тогда бы не сделал паузы. Он опять рассказывал мне о многом из прошлого, а еще больше намекал, и из всех его слов проистекало, что если бы не он, поднявший Иерусалим из праха, то здесь и зернышка не было бы курице клюнуть.

Солнце вдруг вырвалось из-за туч, поднялось над вершинами гор и окружило скалы золотистым сиянием. И тем же золотом сверкнули на солнце борода господина Кляйна и набалдашник его палки.

Так мы шли – он все говорил, а я слушал. А тем временем на улице опять потемнело. И дома скрылись в густой тени. Мимо нас торопливо, как обычно перед дневной молитвой, шли какие-то старики и старухи, с удивлением оборачиваясь на господина Кляйна и беззвучно шевеля губами. И я тоже с удивлением смотрел на них, потому что и внешностью своей, и одеждой они были почему-то непохожи на обычных иерусалимских стариков.

Так мы обошли несколько кварталов и опять вернулись к моему дому. Я испугался, что господин Кляйн захочет подняться ко мне, ведь то письмо с соболезнованиями, которое я написал его дочери, все еще лежало, открытое, на моем столе.

Меня охватила дрожь.

Он быстро взглянул на меня. Видно, мое лицо исказилось, потому что он спросил: «Вас что-то тревожит?» Я опустил голову и промолчал. Он сказал: «Я вижу, вы дрожите». Я понял, что невозможно, оставаясь в рамках приличия, объяснить ему, почему я дрожу, и сказал: «Я видел вчера во сне своего деда». Он спросил: «Ваш дед умер?» Я кивнул: «Да, вот уже несколько лет, как он приказал долго жить». Он сказал: «Так что же?» Я сказал: «Пожалуй, пойду в синагогу и поставлю свечу». Он потер ладонью лоб и сказал: «Вы напомнили мне, куда я шел! – Потом протянул палку, описал ею в воздухе некое подобие круга и сказал негромко: – Ведь я тоже шел в синагогу».

Я подумал: «Как же он будет произносить “Кдуша” и “Барху”[28] и отвечать “Амен”? Разве он не боится, что все признают в нем мертвого и он опозорит себя? Была ведь уже история с мертвым кантором, который пропускал Святое Имя в своей молитве, потому что мертвый не смеет произнести Имя Божье, и однажды случился в той синагоге мудрец, который понял по пропущенному, что кантор этот мертв, и, поскольку мертвым не положено славить Господа, осмотрел его внимательно, увидел, что Святое Имя пришито к его руке, вынул нож, резанул по мертвому телу и изъял из него Святое Имя. Тело тут же упало, и тогда все увидели перед собой прогнившую плоть».

По счастью, господина Кляйна не интересовали эти мои размышления, он себе шел и шел вперед. Истинно великий человек, господин Кляйн, если решил что-то сделать, не обращает внимания на других.

Я следовал за ним, то и дело останавливаясь, в надежде, что Господь пошлет ему по пути какое-нибудь дело и этим отвлечет его мысли от синагоги. Он увидел, что я медлю, улыбнулся и сказал: «Если б вы уже не сказали мне, что ваш дед умер, я решил бы, что это он следует за мной». Я хотел ответить ему что-нибудь, но не знал, что сказать. Сказать правду было невозможно, а больше мне ничего не приходило в голову.

В домах вдоль улицы уже зажглись светильники. Их слабый свет пробивался из зарешеченных окон. Я собрался с духом и выговорил: «Время дневной молитвы уже миновало». Он тоже глубоко вдохнул и произнес: «Жарко мне, нет, не так, а…» Потом еще плотней запахнул шубу, начал нащупывать дорогу палкой, как слепой, и сказал: «Гляньте, пожалуйста, нет ли здесь синагоги. Ага, вот она, здесь…»

Молящиеся стояли молча, склонив головы и повернувшись лицами к стене. Господин Кляйн пошел вперед, а я остался стоять у входа. Такие важные люди, как господин Кляйн, всегда проходят вперед, куда бы они ни пришли. Какой-то старик повернулся и посмотрел на меня. Господин Кляйн все шел, нащупывая себе дорогу палкой, и та дрожала в его руке. Стар он был, и его руки тряслись от старости.

Тихий свет струился из четырех-пяти укрытых светильников – медных, глиняных и оловянных. Нездешний покой был разлит в комнате. Молившиеся один за другим заканчивали свои молитвы и отходили от стен, но кантор все еще не начинал завершающее «Кадиш титкабель»[29], ожидая, пока закончит молиться последний из присутствующих.

Я скосил глаза, чтобы посмотреть, кого он ждет, и увидел старика, стоящего в юго-восточном углу и глубоко погруженного в молитву. На нем была меховая шуба, которая закрывала его по горло, а лица я не видел, потому что оно было повернуто к стене. Но я видел его изможденные плечи. То были плечи, которые Господь, благословен будь Он, избрал, чтобы возложить на них мудрость своей Торы. Я почувствовал, что сердце мое будто тает в груди. Вот ведь, оставил нам еще Господь людей, которые радуют нашу душу.

Старик повернулся лицом ко мне, и я увидел, что это один из тех знатоков Торы, тех гаонов былого времени, книги которых я изучал последние полтора года. Я торопливо подошел к нему и стал рядом. Я знал, что так не принято, но не мог побороть себя. До сих пор удивляюсь, откуда во мне появилась такая решимость.

Господин Кляйн похлопал меня сзади по плечу и сказал: «Пошли». Я еще раз с волнением глянул на великого мудреца и пошел следом за господином Кляйном.

На выходе нам встретился габай[30], и господин Кляйн бросил меня и повернулся к нему. А тут и старый гаон вышел из синагоги. Шел, как обычно, не глядя ни вперед, ни назад, ни по сторонам, и погруженный в Тору, не видел ничего, кроме Торы. Но я вдруг увидел, что на его пути зияет глубокая яма. Откуда? Пока он сидел там, и учил, и стоял, и молился, дети играли перед синагогой, выкопали себе для игры яму да так и не засыпали.

Бросился я к нему и склонился, чтобы он оперся на меня и перешел эту яму. Но он, погруженный в слова Торы, не обращал внимания ни на яму, ни на меня, поспешившего ему на помощь. А я не мог позволить себе крикнуть, чтобы предупредить его об опасности, потому что боялся оторвать святого человека от размышлений, вот и стоял рядом с ним, точно столб, или пень, или иной неодушевленный предмет. К счастью, Всевышний в последнюю минуту надоумил праведника опереться на меня. Тело его было легким, как у ребенка. И тем не менее я знал, что буду помнить эту невесомую тяжесть до тех пор, пока земля не покроет мои глаза.

4

Я вернулся домой и зажег лампу. Потом открыл окно и присел отдохнуть. Повеял легкий ветерок и сбросил мое письмо на пол к моим ногам. Я глянул на пол, на свои ноги, на письмо, и мне стало лень его поднимать. От сильной усталости все мое тело словно застыло. Я встал, через силу разделся и забрался в постель. Лежал и вспоминал те странные события, которые пережил в этот день, и того мудрого праведника, которого увидел в синагоге, и понял, что сегодня со мной произошло что-то очень важное и большое. Такое большое, что ничего большего в моей жизни уже не сможет произойти. Не могу сказать, радовался я этому или печалился, знаю только, что испытывал какое-то необыкновенное волнение, которое нельзя было описать ни словом «радость», ни словом «печаль». Покинь душа моя сей мир в эту минуту, я бы ни о чем не сожалел.

Лежал я и думал: почему люди боятся смерти? Шепнули мне: «Подними одеяло». Пальцы мои наполнились тем самым волнением, которое нельзя назвать ни радостью, ни печалью, и это же волнение стало расходиться по всему моему телу, к плечам и дальше, до самого затылка. Я все еще находился в этом мире, но твердо знал уже, что, стоит мне поднять одеяло и натянуть его на голову, как я в то же мгновение смогу вступить туда, в другой мир. Блаженный миг, да удостоятся его все те, кто желает мне добра.

Снова подул ветер, подхватил мое письмо и начал им играть. Я подумал: умри я сейчас, никто его так и не пошлет. Я отбросил одеяло и поднялся.

Луна заглянула в комнату и осветила ее. Бледноватый свет лег на листок, упавший на пол. Я поднял правую руку и начертал в воздухе подобие окружности. Когда я снова открыл глаза, мне послышался голос птицы, чирикающей за окном. Она почуяла меня и замолчала. Потом чирикнула еще раз и вспорхнула с ветки.

Все мое тело наполнилось такой сладкой усталостью, которой нет подобных. Сами кости словно растворились, и на душе стало необычайно легко Хотя я все еще пребывал в объятьях перин, подушек и одеял, мне казалось, что я не лежу между ними, а сам стал одним из этих предметов, таким же недвижным и молчаливым. Я закрыл глаза и затих.

С улицы послышались людские голоса. Прошла шумная компания арабов, перекрикиваясь так громко, будто они ссорились друг с другом. Тишина улицы еще более усиливала эти звуки. Я натянул одеяло на голову, но крики пробивались ко мне даже сквозь одеяло. Кончился мой покой. Я отбросил одеяло и поднялся. Вспомнил было о письме, поднял его с пола и даже разложил перед собой на столе, но тут же убрал и взял вместо этого книгу, которую изучал в эти дни. Начал читать, но и читать не получалось тоже. Я отложил книгу и решил записать новые мысли, пришедшие мне в голову накануне, как это делают некоторые изучающие Тору, занося в свои записные книжки пришедшие им в голову новые толкования или комментарии. Положил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернила и стал припоминать, какие же мысли я хотел записать. Час спустя я все еще сидел перед чистым листом. Если не считать тени пера, не было на бумаге ни единого иного очертания. Склонился я над пустой страницей, глянул тоскливо на тень пера, которая переплеталась с тенью моих пальцев, и подумал – вот, еще один вид встретился с другим, от него отличным видом, и это слияние тоже не дает потомства.

Я поднялся, достал те страницы, которые написал несколько дней назад, и начал их перечитывать. И по мере чтения писательский зуд будто снова проснулся в моих пальцах. Сладкое, трепетное предвкушение работы охватило меня, и я протянул руку к лежавшему на столе листу бумаги. Но только я стал облекать мысли в слова, как тут же эти мысли стали растворяться и таять, словно снежная баба у ребенка: слепил он ее из снега и хочет теперь нарядить в подходящую одежду, а пока он ее наряжает, сама она тает.

Я снова перечитал написанное в предыдущие дни. Поначалу мне показалось, что сейчас я улавливаю какой-то смысл, и я снова схватился за перо. Но оно и на этот раз отбросило лишь свою слабую тень на чистый лист бумаги.

Тяжело было мне сидеть вот так, без всякого дела, и я начал искать себе какое-нибудь занятие. Принялся было отряхивать книги от пыли, но как только начал чистить первую, тут же пожалел, что трачу время впустую – ведь за то время, что у меня займет отряхнуть книгу, я могу с большей для себя пользой ее почитать. Но как только я взялся читать, все снова вернулось на круги своя. Слова, которые в иное время могли бы меня воодушевить, теперь рассыпались в пыль в моем сознании. Так прошел один час и другой, я все пытался открыть свое сердце словам Торы, а оно, мое сердце, возвращало мне какие-то пустые слова.

Я снова вернулся к своей рукописи и решил переписать то, что написал за последние недели. Блеснула надежда, что по ходу дела появятся у меня какие-то добавления. И верно, труд мой не пропал втуне – перо словно само собой так и летало по бумаге и всё добавляло и добавляло к написанному. Но, закончив и перечитав свои добавления, я понял, что все они не по делу и никакого смысла в моем писании нет. Я поднял ручку и стал чертить ею бессмысленные круги в воздухе. И тут мне вспомнилось, что я хотел зажечь свечу в память об умершем деде. Я встал и оделся, чтобы пойти в город. Перед тем как выйти, я еще раз перечитал свое письмо и увидел, что оно ничем не хуже всех других таких же выражений сочувствия. Если уж своим друзьям, удостоившимся упоминания в Писании, Иов сказал: «Как же вы хотите утешать меня пустым?»[31], – то какие еще слова можем написать мы? Я положил письмо в конверт, чтобы по пути отправить.

Добрался я до города и стал бродить из улицы в улицу, из переулка в переулок, пока не вышел ко двору той синагоги, где был вчера с господином Кляйном, и услышал доносившийся со двора голос, который произносил слова молитвы «Кдуша».

Я зашел во двор и спросил, где тут синагога.

Какая-то девушка ответила мне:

– Тут нет синагоги.

Вышла из дома старушка и спросила:

– Что ищет господин?

Я объяснил.

Она вздохнула и сказала:

– Здесь нет синагоги.

Я воскликнул:

– Но ведь я был здесь вчера!

– Вчера? – Она хлопнула себя по лбу и сказала: – Благословен напоминающий забытое! Теперь я припоминаю – когда я была ребенком, люди указывали на это место и говорили, что когда-то тут и впрямь была большая синагога и в ней читали Тору и молились, но потом, за многие грехи наши, разорили ее дотла и она исчезла.

Я простился с ней и пошел в сторону другой синагоги.

Эта другая синагога была построена много-много лет назад. Говорят, что ее построили с помощью тогдашнего царя Идумеи[32]. Предки этого царя когда-то разрушили Иерусалим, а он помог отстроить его, и сказано у мудрецов того поколения, что, когда придет праведный мессия, он будет молиться именно в этой синагоге. Одни говорят, что мудрецы сказали это о самом мессии, тогда как другие говорят, что они имели в виду царя Идумеи, который перейдет тогда в еврейство и будет молиться в этой синагоге. Мне самому более справедливыми представлялись слова тех, кто полагает, что это сказано о мессии, ведь в грядущем мире евреи не будут принимать в свои ряды новообращенных. И еще рассказывают, что после того, как эта синагога была построена, изо всех стран прислали в нее книги, и семисвечники, и занавеси, и самые ученые мужи Иерусалима возвышали ее своими молитвами и изучением в ней Торы. Сегодня, однако, дом этот Божий опустел, со стен его осыпается штукатурка, мебель изломана, книги изорваны, и занавесы истрепались, и семисвечники покрыты грязью, и давным-давно умерли все те мудрецы, что некогда изучали здесь Тору. С трудом собирается тут даже малый миньян, чтобы вознести свою жалкую молитву.

Я вошел. Внутри, перед шатким столиком, сидел слепой старик. Он читал шепотом стихи из Псалмов и раскачивался им в такт.

Я спросил:

– Где тут служка?

Он сказал:

– Я здесь за служку.

Я попросил его зажечь поминальную свечу в память о моем деде.

Добрая, светлая смешинка сверкнула в его слепых глазах, и он кивнул мне.

– Я зажгу, – сказал он.

Он направился к канторскому пюпитру, взял стеклянный стакан, поднял его против света и налил в него масла. Потом нащупал фитиль, вставил его в стакан, а сам стакан снова поставил на пюпитр. Повернулся ко мне и сказал:

– Зажгу ее к молитве.

Я вытащил из кармана четыре мелкие монеты и протянул ему. Он взял три и оставил одну в моей ладони.

Я сказал:

– Я дал четыре.

Он кивнул и сказал:

– Я знаю.

Взял у меня четвертую монету и положил в ящичек для пожертвований.

Я сказал:

– Господин избегает четных чисел?

Он улыбнулся и ответил:

– Хорошо ящику для подаяний, когда в нем что-то звенит.

Я поцеловал мезузу[33] и вышел.

Утром следующего дня я вернулся было к изучению древних книг, но меня не покидало смутное беспокойство. Я отложил книги и подумал: «А ведь если бы я настойчивей искал ту синагогу, я бы, наверно, ее нашел». Я понимал, что эта мысль пришла мне в голову специально, чтобы заморочить меня и отвлечь от работы, и тем не менее не мог уже думать ни о чем другом. Я сидел за столом и напряженно пытался припомнить лица молящихся, которых видел там вчера. Но кроме того гаона не мог припомнить ни одного человека. И даже он, казалось мне теперь, не очень был похож на знакомое мне изображение в книге.

Я попытался вернуть себя к работе, вызывая в памяти истории о том, как увлеченно размышляли эти последние мудрецы над Торой. Вспомнить хотя бы рабби Иегошуа Фалька[34], к которому ученики однажды пришли позже назначенного. Он спросил, почему они опоздали. Они ответили: «Мы боялись выйти из-за сильного холода». Он хотел посмотреть на них, стал поднимать лицо от книги и увидел, что его борода примерзла к столу. «Вы правы, – сказал он им, – сегодня холодновато». Или вот история рабби Яакова Эмдена[35], который велел своему прислужнику каждый час громко объявлять: «Ой, уже целый час прошел!» – чтобы рабби Яаков задумался, изменил ли он за этот час что-нибудь к лучшему в этом мире.

Увы, примеры праведников мне не помогали. И поскольку я сидел без дела, мозг мой начал порождать самые странные мысли. Мне вдруг опостылели мои занятия и показалась никчемной вся моя работа. Уместно ли изучать покойных мудрецов в такое время, когда вся Страна в процессе обновления и новые люди возрождают ее своим трудом?

Я одернул себя и повторил вслед за рабби Леви: «Каждый пусть копается в своем мусоре»[36]. С этими словами я вернулся к чтению отложенной книги – и опять не нашел в ней удовлетворения. С тоской вспоминал я те дни, когда с великой радостью трудился над Торой, но даже эти воспоминания не могли побудить меня к действию.

Я попробовал растолкать себя с помощью всяких будничных дел. Сначала задумал расставлять книги. Сегодня расставил их по времени написания, завтра стал переставлять по темам, послезавтра – по алфавиту. Потом стал приготавливать себе красивые записные книжки, чтобы записывать свои мысли, а также другие письменные принадлежности. Словом, каждый день придумывал себе какое-нибудь новое дело. Но не успевал я его выполнить, как оно мне надоедало.

Вспомнилось мне, что за те полтора года, что я занимался последними учителями, накопилось у меня много писем, а также великое множество книг и брошюр, в которых я совершенно не нуждался. Сейчас, когда я не мог работать, самое время было пересмотреть всю эту почту. Отложил я книги, и брошюры, и все пустяковые, ненужные послания и обратился к письмам нескольких друзей, которых, уезжая, оставил в Польше и Германии и которые оплакивали теперь в письмах ко мне свою жизнь в изгнании и торопили меня помочь им выбраться в Страну Израиля.

Схватился я рукой за край стола и говорю себе: «Ну как я могу им помочь, ведь у них нет денег на жизнь, чтобы предъявить властям при въезде?!»

И уж не знаю, наяву или во сне, в мечтах или в воображении, а может, не во сне и не в воображении, но рисуется мне история некого еврея, который вот так же хотел переехать в Страну Израиля и тоже не имел той тысячи лир, которую нужно предъявить властям, чтобы получить разрешение на въезд. Были у него жена, и сыновья, и дочери, и скитался он с ними по белу свету несколько лет, пока добрались, наконец, до Страны Израиля, а тут пограничники не впустили их. Упали они на землю перед пограничными воротами и плакали. А потом усталость взяла свое, и они задремали. Поднялись окрест них деревья, и укрыли их от сторонних глаз, и они спали, сколько спалось. И вот просыпаются они, и отец говорит сыну: «Возьми монету и пойди купи хлеба». Тот идет и видит: вокруг люди пашут и сеют, и нигде ни одного пограничника и ни одного солдата. Он возвращается и рассказывает отцу. Тот берет жену и всю семью и идет с ними в Страну. А люди в Стране смотрят на них с удивлением – ведь они думали, что все изгнанники давно уже вернулись и не осталось в изгнании ни единого еврея. И этой семье сразу же выделяют жилье, и продукты, и поле, чтобы пахать и сеять. Этот человек начинает доставать мелочь, что у него была, чтобы им уплатить, а ему говорят: «Это что за железки?» Он говорит: «Железками вы это называете? Да будь у меня тысяча таких железок, я бы уже давно жил среди вас». И тут все вокруг начинают смеяться: «Из-за этих железок не давали евреям войти в Страну?! Как же глуп был тот мир, если из-за железок и бумажек так мучили человека!»

Размечтался я, а письма друзей всё лежат передо мной, и я понимаю, что должен ответить на эти письма. Протянул я руку за пером, положил перед собой чистый лист бумаги и начал отвечать. Начал отвечать, а кроме приветствия и извинения ничего у меня не получается. Вот так – Тору изучать я не могу из-за душевного расстройства, дома сидеть не могу из-за уныния и тоски. Что же мне делать? Поднялся я снова и вышел еще раз побродить по улицам Иерусалима.

5

И вот иду я по иерусалимским улицам. Иерусалим, который веками был безмолвен, теперь неожиданно обрел голос. Автобусы и автомашины несутся сломя голову, словно бесы гонятся за ними по пятам, и рев моторов сотрясает небеса, прохожим только и остается, что увертываться, иначе попадут под колеса. И на каждой улице, на каждом углу полным-полно британских солдат и полицейских, да море красных, как кровь, турецких фесок вокруг, и горящие темной ненавистью глаза повсюду. И сыны Сиона тоже попадаются кое-где – одни вышагивают в бархате и атласных нарядах, а другие – вконец обнищавшие.

И насколько изменились улицы Иерусалима, настолько же изменились и его дома. Хоть не все еще пророчества об этом городе исполнились, но некоторые из его строений уже поднялись из развалин. Господь, благословен будь Он, воссоздает любимый город любыми путями, даже с помощью иноверцев, даже посредством подрядчиков. И есть уже дома такие высокие, что чуть не до самого неба. Раньше, когда евреи видели себя малыми и ничтожными, Господь словно все семь небес прогибал, чтобы быть к ним поближе, а нынче, когда они сильно возгордились и Господь удалился от них, они сами строят себе башни до небес.

И есть уже в Иерусалиме другие дома, в которых можно найти все, чего душа желает, а также все, чего она не желает, вроде магазинов, где продают такие вещи, что никто не знает даже, для чего они предназначены, а также банков, и кафе, и игорных домов, и ночных клубов. Выпала тебе тяжелая ночь, и ты не знаешь, как ее перебыть, бери в банке в долг и иди себе в кино, или в кафе, или в любое иное злачное место. А если тебе невтерпеж ждать до вечера, стань в сторонку на тротуаре и слушай задаром музыку из граммофонов. Вот придет пророк Илия, светлой памяти, известить людей об Избавлении, – дай Бог, чтобы они услышали его сквозь рев своих автомобилей да вопли граммофонов.

И вот стою я перед таким большим домом, а в нем что ни помещение, то магазин – тут тебе кресла и диваны, а там тебе чашки и стаканы, тут браслеты, а там корсеты, тут мужские пальто, а там женские манто, тут для детей мороженое, там для дам пирожные, и над всеми входами вывески висят, на всех семидесяти языках извещают, чем тут торгуют или чем угощают. И все это здание – сплошь шум и суета, чужестранная какая-то суета.

А ведь это Иерусалиму сказал некогда Господь через пророка Исайю: «И сделаю окна твои из рубинов и ворота твои – из жемчужин, и всю ограду твою – из драгоценных камней»[37]. Иными словами, намерен был Господь, благословен будь Он, украсить Иерусалим драгоценными камнями и жемчугом. И даже сейчас уже могли бы люди провидеть ту грядущую красоту, хотя бы в тех удивительных переливах красок, что на окрестных горах и скалах, да вот эти новые большие дома в центре всю эту красоту заслоняют.

Так бродил я по иерусалимским улицам, не ведая, куда и зачем иду, и когда вспоминал о той синагоге и о стариках, которых там видел, то знал уже, что не найду ее и не увижу их больше.

Но я видел иные, новые лица. То были недавние эмигранты из Германии. Где их почет, где их богатство, где их мудрость, где их сила? Люди, некогда возвысившиеся чуть не до подножья Божественного Присутствия, ныне бредут, согнувшись под бременем тягот и забот. Вот так оно с нами – Господь, благословен будь Он, время от времени вспоминает с благосклонностью о каком-нибудь из колен Израилевых в той или иной стране и ниспосылает этому колену возвышение и почет, чтобы они могли помочь другим своим братьям, а они приписывают полученное от доброты Его самим себе, своим заслугам и своим достоинствам да еще хозяевам той страны, где они живут, которые наградили их благожелательными законами за то якобы, что они лучше и честнее всех своих собратьев в других странах. И как только Господь, благословен будь Он, видит такую картину, он словно бы отворачивает лицо Свое от этого племени, и тут же приходят самые злобные и жестокие из иноверцев и истребляют ненавистных им евреев своей страны, и те обращаются в прах и пыль.

Один знакомый из числа этих немецких эмигрантов встретился мне по дороге, и я остановился и спросил, как его дела.

Он тут же принялся сызнова рассказывать мне все то, что уже рассказывал во время прошлой нашей встречи, – о том, что сделали с ним эти мерзавцы там, в Германии, сколько страданий они ему причинили, и сколько денег они у него забрали, и как, в конце концов, он бежал с женой и сыновьями, ничего не сумев с собой захватить.

Я утешал его точно так же, как и при нашей первой встрече, и сказал ему:

– Твое счастье, что в конце концов ты оказался здесь, в Стране Израиля, – ведь теперь над тобой не властна никакая злобная рука.

Но как только я упомянул Страну Израиля, он тотчас начал жаловаться на нее и на ее жителей, на их обычаи и их поведение. Комната у него величиной с маслину, а хозяин, скотина, обнаглел вконец, дерет за нее, как за роскошный дворец, простая служанка ведет себя, как дворянка, рабочие набрались социалистических идей, а богачи, знай, грабят несчастных людей. Телефоны не звонят, а дребезжат, дети не говорят, а визжат, повсюду слышишь одну только брань, пиво не пиво, а какая-то дрянь, в синагогах люди плюют, в магазинах орут, на улице объясняются руками, на работе бездельничают часами, на каждом углу попрошайки, политики здешние – гнусная шайка, все до единого такие идиоты, что это не лезет ни в какие ворота, а местные общественные деятели – только о своем кармане радетели. А комары, а мухи, а эта жара – что в будни, что в субботу, с самого утра. А уж с мертвыми на Масличной горе такое творится, что в самом страшном сне не приснится. Короче, ничего нет хорошего – ни дома, ни на улице, ни на земле, ни в небе, горько телу и страдание душе.

Говорю я ему:

– Сказано в Писании: «Увидишь благоденствие Иерусалима»[38]. Поэтому пристало человеку из народа Израиля видеть хорошее в Иерусалиме, а не возводить на него хулу. – И еще сказал я ему: – Возможно, ты слышал от здешних стариков, сколько бед навалилось на их отцов в Стране Израиля, ведь Страна была в ту пору разрушена, и злые болезни овладевали ими, а когда они выбирались из одной беды, приходила другая, еще страшнее первой, но, видишь, они не обращали внимания на беды, они радовались жизни в Стране и посылали хвалу и благодарение Творцу миров за то, что Он избрал нас из всех народов, чтобы дать нам Страну Израиля.

Он вынул папиросу изо рта и сказал:

– Эти? У них Бог был в душе.

Я сказал шепотом:

– Он и сейчас есть.

Он сказал:

– Но не среди нас.

Я сказал:

– Спросили одного праведника, где пребывает Господь, благословен будь Он. Сказал он: «В любом месте, куда дают Ему войти, там Он пребывает».

6

В те дни побывал я также и в нескольких новых районах Иерусалима, при закладке которых удостоился когда-то с радостью присутствовать. Увидел небольшие, наполовину покосившиеся уже дома, да и заселенные совсем не теми, кто начал строить их для себя, потому что по большей части начали их строить на деньги, взятые в кредит, но не смогли вернуть эти деньги, и налетели кредиторы, и продали эти дома другим людям. А ведь с этими новыми покупателями повторяется та же история, что с теми, кто строил. Берут ссуду в одном банке, потом берут в другом, чтобы выплатить в первом, а под конец приходят к тем, кто ссужает под большие проценты, а уж кто попадет в такие руки, больше не поднимается. Позволяют им жить в их собственном доме только до тех пор, пока они платят те проценты.

Как-то раз забрел я в тот из новых районов Иерусалима, который особенно хвалил мне господин Кляйн, потому что в свое время помог нескольким его жителям ссудой под низкий процент, на один или два процента меньше, чем обычно дают в банках. Иду я по улице, ряд домов справа, ряд домов слева, что-то вроде дороги тянется между ними, вся заросла сорняками и колючками, и поломанный автомобиль застрял в канаве. Некоторые дома так и стоят без штукатурки, другие покрыты известкой, а вид у них, вроде бы они покрыты мраморной плиткой, иные вообще наклонились, будто вот-вот упадут, потому что те, кто строил их для себя, экономили на фундаменте, ведь сделай они фундамент поглубже, им не хватило бы на самый дом. Земля Иерусалима привыкла к дворцам и храмам, легкие дома она не принимает, подкапывается под них, пока они не развалятся. И еще она делает так, что внутри домов вырастают кусты, а то и целые деревья, которые, посади их нарочно, требуют по своей привычке ухода, а тут появляются сами собой, и растут сами по себе, и расшатывают в доме пол и стены. Ей бы, земле этой, выращивать лучше сады и огороды вокруг домов, так нет – тогда только и вырастет немного овощей, если жильцы этого дома вскопают, и посадят, и будут поливать, да и тогда обнаружатся немедля злобные наши арабские соседи и зашлют своих коз на эти огороды. Талмуд рассказывает нам, что нашу страну разорил некогда злодей Тит, римский император, а тут мы видим, что ее разоряют козы. И еще неизвестно, от кого разорение больше.