Новая Элоиза, или Письма двух любовников

Таков один из Софизмов Федоновых, наполненный, впрочем, высочайшими истинами. «Ежели твой невольник умертвит себя, – говорит Сократ Кевиту, – не наказал ли бы ты его, когда б мог, за то, что он не справедливо лишает тебя добра, тебе принадлежащего?» Добродетельный Сократ, что ты нам говоришь? Разве уже не принадлежат Богу по смерти? Совсем не то; а должно бы было сказать, ежели ты обременишь своего невольника такой одеждой, которая мешает ему исправлять тебе услуги, то накажешь ли ты его, что он скинет то платье для лучшего исполнения своей службы? Великое заблуждение придавать лишнюю важность жизни; как будто смерть нас вовсе уничтожит. Жизнь наша ничто пред очами Бога; она так же ничто в глазах рассудка, и так должна быть ничто и для нас; и когда мы оставляем свое тело, то ничего более не делаем, как снимаем беспокойную одежду. Стоит ли из сего делать столько шуму? Милорд, сии рассказчики не искренны: будучи глупы и жестокосерды в своих рассуждениях, они увеличивают мнимой грех, как будто оным, впадающие в него, отнимают у себя существование, а наказывают за него так, как будто бы они могли пребывать вечно.

Что принадлежит до Федона, то он сообщил им одно правдоподобное доказательство, какое они могут употребить, и сие рассуждение там предлагается только слегка и мимоходом. Сократ осужденный неправедным судом чрез несколько часов лишишься жизни, не имел нужды с великим вниманием рассматривать, позволено ль ему располагать ею. Полагая, что он точно говорил те речи, которые Платон заставляет его говорить, поверь мне, Милорд, что он прилежнее б об них размышлял в случае употребления их в действо; а в доказательство, что нельзя извлечь из сего бессмертного сочинения никакого сильного возражения против права располагать своею жизнью, служит то, что Катон читал его два раза в самую ту ночь, в которую он оставил землю.

Сии Софисты также опрашивают: может ли быть когда жизнь злом? Рассматривая сию кучу заблуждений, бед и пороков, коими она исполнена, скорее придешь в искушение спросить: бывает ли она когда добром? Преступление непрестанно окружает самого добродетельного человека; каждое мгновение жизни готов он предашься в корысть злого, или сам злым сделаться. Бороться и терпеть, вот часть его в сем свете; зло делать и терпеть, вот участь бесчестного. Во всем прочем они между собой различны, и не имеют ничего общего, кроме бедствий жизни. Если тебе надобны доказательства и примеры, я приведу тебе предсказания, ответы мудрых? действа добродетели, награжденные смертью. Оставим все сие, Милорд: я говорю с тобою, и спрашиваю тебя, какое главное упражнение мудрого здесь в свете, если не то, чтоб заключаться, так сказать, внутрь души своей, и принуждать себя быть мертвым во время жизни? Единый способ, найденный рассудком для избавления нас от бедствий человечества, не в том ли состоит, чтоб нам отвлечь себя от земных предметов и от всего, что есть в нас смертного, войти в самих себя, и вознестись к высочайшим умозрениям? И ежели наши страсти и заблуждения составляют наши бедствия, то с каким рвением должны мы желать того состояния, которое нас от тех и от других избавит! Что делают сии сластолюбцы, столь нескромно умножающие свои страдания своим сладострастием? Они уничтожают, так сказать, свое существование, стараясь распространить его на земли; они умножают тягость оков своих числом своих прельщений; они ничем не наслаждаются, чтобы не приготовляло им тысячи горестных лишений: чем больше они чувствуют, тем более терпят; чем больше углубляются в жизнь, тем будут несчастнее.

Но вообще, если угодно, пусть почитают добром для человека, чтоб несчастно пресмыкаться на земли, я на то согласен: я не требую, чтоб весь род человеческий единодушно принес себя в жертву, и сделал из света пространную могилу. Есть, есть злосчастные, уполномоченные общим путем не следовать, для которых отчаяние и горькие печали суть отпуск от природы. Для них-то было бы так же безумно думать, что жизнь их есть добро, как Софисту Посидонию, мучимому подагрой, не признаваться, что она была болезнь. Пока нам хорошо жить, мы сильно того желаем, одно токмо чувствование чрезвычайной муки может в нас побеждать сие желание: ибо мы все получили от природы величайший ужас к смерти; и сей ужас скрывает от наших глаз бедности человеческого состояния. Долго сносят жизнь тягостную и скорбную, пока решатся ее оставить, но когда единожды скука жить преодолеет ужас смерти, тогда жизнь очевидно уже есть великое зло, и кажется нельзя довольно скоро от нее освободиться. И так, хотя невозможно означить точно, когда она перестает быть добром, по крайней мере, весьма известно, что она бывает злом гораздо прежде, нежели мы-то почувствуем; и у всякого разумного человека право отказаться от нее предшествует задолго искушению от нее освободиться.

Не все еще по отрицании, что жизнь может быть злом, дабы тем отнять у нас право от нее освобождаться, они говорят потом, что она есть зло, дабы укорять нас, что мы сносишь ее не можем. По мнению их, то робость, чтоб избавиться от своих напастей и мучений, и будто одни только трусы предают себя смерти О Рим, покоритель вселенной у какое собрание трусов дали тебе владычество! Пусть уже Аррия, Эпонина, Лукреция будут в том числе, они были женщины: но Брут, но Кассий, и ты, который, разделял с богами почтение земли удивленной, великий и божественный Катон, ты которого Августейший и священный образ оживлял Римлян святою ревностью и приводил в трепет тиранов, твои гордые чтители не думали, что некогда в мрачном углу школы, презренные Риторы будут доказывать, что ты был только малодушный, за то, что отказал счастливому злодеянию жертвовать добродетелью в оковах! Сила и величество нынешних писателей, как выспренни вы, и как с пером в руке вы неробки! Но скажи мне мужественной и неустрашимой герой, которой бежишь так храбро от сражения, дабы сносить долговременнее тягость жизни; когда горящий уголь упадает на сию красноречивую руку, Для чего ты так скоро ее отнимаешь? Ты не можешь вытерпеть жару от огня! Ничего, скажешь ты, не принуждает нас терпеть горящий уголь; а меня что принуждает сносить жизнь? Больше ли стоило Провидению произвести человека, как былинку? То и другое не равно ли Его творение?

Без сомнения в томе есть мужество, чтоб терпеть с постоянством муки, коих нельзя избегнуть: но один только безумной терпит добровольно те, от которых, не сделав зла, может освободиться; и часто есть величайшее зло, сносить зло без нужды. Тот, кто не может себя избавить от плачевной жизни скорою смертью, подобен страждущему, которой лучше хочет допустить заразиться рану, нежели подвергнуть ее полезному железу лекаря. Приди почтенный Парисот[4], отрежь мне ногу, которая погубит меня. Я стану на тебя смотреть, исполняющего то, не изменяясь, и позволю считать себя робким тому храброму, которой допустил свою до согнития, не имея смелости употребить то же средство.

Я признаюсь, что есть обязанности, не позволяющие всякому человеку располагать самому собою, но за то сколько есть и таких состояний, которые к тому принуждают? Пусть судья нужной для благоденствия отечества, пусть отец семейства доставляющий пропитание детям; пусть должнике, которой разорил бы своих заимодавцев, посвящают себя должностям своим, чтобы с ними ни случилось, пускай множество других отношений гражданских и домашних принуждают честного человека несчастного сносить бедствие жизни, для избегания большого несчастия, сделаться несправедливым; но должно ли для того, в различных совсем случаях хранить, на счет толпы несчастных, жизнь, которая ни кому не полезна, кроме того, кто умирать не смеет? убей меня, говорит дикой в дряхлости своему сыну, которой несет его, сгибаясь под тягостью; там неприятели, поди сражайся вместе со своими братьями, поди спасай детей своих, и не дай отцу своему впасть живому в руки тех, которых они едал ближних. Если б голод, страдания, бедность, хуже диких, домашние неприятели, и позволяли несчастному калике съедать в своей постели хлеб семейства, которого едва для себя достаете оной; то тот, кто ни чем не привязан, тот кого Небо осудило жить на земли, и которого несчастное пребывание не может производить никакого блага, для чего тот, по крайней мере, не можете иметь права оставить жилище, где жалобы его скучны и муки бесполезны?

Рассмотри сии рассуждения, Милорд; собери все сии причины, и ты найдешь, что они приводят к самым простым естественным правам, о которых разумной человек никогда не сомневался. Действительно, для чего бы нам было позволено лечишь себя от подагры, а запрещено лечиться от жизни? Не от одной ли руки та и другая нам достаются? Если тяжело умирать, так что же скажут? Разве приятно принимать лекарства? Сколько людей предпочитают смерть леченью? доказательство, что природа отвращается того и другого. Пусть же мне докажут, для чего позволительнее избавлять себя от зла проходящего употреблением лекарств, нежели от зла неисцелимого отнятием жизни? И почему меньше виновно принимать хину в лихорадке, как опиум в каменной болезни? Ежели мы посмотрим на предмет, то одно и другое делается для избавления нас от страдания, если посмотрим на способ, тот и другой равно естественны, когда посмотрим на отвращение, то и оно равно в обоих случаях: если посмотрим на изволение Господне, то какое зло хотят преодолеть, которое бы не от него ниспосылалось? От какого бедствия хотят себя избавить, которое бы не от Его руки происходило? Какой есть предел, где кончится власть Его, и где можно законно ей сопротивляться? И так разве не позволено нам переменять состояния никакой вещи, потому что все существующее есть по Его воле? Разве ничего не должно делать в свете, опасаясь преступить Его законы? Но чтоб мы ни делали, можем ли когда их нарушить? Нет, Милорд, звание человека величественнее и благороднее. Бог не с тем оживотворил его, чтоб он оставался неподвижен в вечном бездействии; но дал ему волю, чтоб делать добро, совесть, чтоб желать его, и рассудок, дабы оное избирать. Он поставил его единым судиею своих действий; он начертал в его сердце: твори то, что полезно тебе и никому не вредно. Ежели я чувствую, что мне полезно умереть, тогда упорствуя жить, я противлюсь его повелению; ибо если вложено в меня желание смерти, то уже чрез то и предписывается мне искать ее.

Бомстон! я отдаюсь на суд твоей мудрости и прямодушия: какие правила справедливее рассудок может почерпнуть в Вере на смерть произвольную? Ежели некоторые народы установили другие правила тем противные; то они не заимствовали их ни из оснований своего закона, ни из другого какого-нибудь начала, но единственно из языческих философов. Лактанций и Августин, первые распространившие сие новое учение, о котором другие учители не сказали ни слова, утверждаются на одних рассуждениях Федоновых, кои уже мною опровергнуты; так что верующие, думая в том следовать истинному учению, следуют только Платонову. В самом деле, найдут ли в принятом ими учении закон против самоубийства, или хотя простое неодобрение? И не странно ли, что в примерах людей, предавших себя смерти, не находят ни одного слова осуждающего сии примеры? Там видим еще больше; пример Самсонов оправдан чудом, которое за него отмщает его неприятелям. Сие чудо сделалось ли бы для того, чтоб оправдать преступление? И сей человек, потерявший за то, что допустил себя обольстить женщине, свою силу, получил ли бы опять оную для произведения явного злодейства, как будто бы сам Бог хотел людей обманывать?

Не убей, говорит рассудок. Что же из сего следует? Ежели принять сие повеление в точном его смысле, то не должно убивать ни злодеев, ни неприятелей. Ежели есть из сего правила некоторые исключения, то первое точно в пользу добровольной смерти, потому что она свободна от насилия и неправды, двух единственных причин, кон могут делать убийцу преступником, чему, впрочем, и природа положила довольное препятствие.

Но, говорят они еще, сноси терпеливо скорби насылаемые тебе от Бога; делай себе достоинство из твоих бедствий. Обращать, таким образом, общие правила, сие было бы худо понимать их разум! Человек подвержен бесчисленным мукам; жизнь его цепь злоключений, и кажется, он только для того родится, чтоб страдать. Из сих мук, рассудок требует, чтоб убегали тех, коих избегнуть можно: а Вера, которая не бывает никогда противна рассудку, то подтверждает. Но как мало их число против тех, кои он принужден сносить поневоле! Из сих-то милосердый Творец позволяет людям делать себе достоинство: он приемлет в добровольном приношении дань принужденную, которую на нас налагает, и за покорение воле его в сей жизни, мы вознаградимся в будущем. Природа сама даете человеку бремя по его силаче: если он сносит терпеливо все, что принужден претерпевать, то он уже исполняет все, чего Боге от него требует, и ежели кто покажет столько гордости, что захочешь сделать больше, тот конечно дурак, которого должно запереть, или обманщик, достойный наказания. И так, избежим, не сомневаясь, всех зол, коих избегнуть можем; нам много еще страдать: освободим себя без угрызения от самой жизни, когда она нам зло, потому что сие от нас зависит сделать, и что мы тем не оскорбляем ни Бога, ни людей. Ежели потребна жертва существу Вышнему, то не уже ли ничто пред ним лишиться жизни? Принесем Богу смерть, к которой он призывает нас голосом рассудка, и излием спокойно в его недра нашу душу, которую он обратно требует.

Таковы суть общие правила, кои здравый рассудок внушает всем людям, и которые Вера уполномочивает. Возвратимся к себе. Ты удостоил открыть мне свое сердце; я знаю твои горести; ты не меньше меня страждешь; твои муки, также как мои, неизлечимы, и тем неисцеленнее, что законы чести непоколебимее законов счастья. Ты их сносишь, признаюсь я, с твердостью; добродетель тебя подкрепляет; но один шаг еще, она оставит тебя свободным. Ты убеждаешь меня терпеть: Милорд, я смею убеждать тебя окончить твои страдания, и оставляю тебе судить, кто из нас дороже друг другу.

Почто медлим мы сделать шаг, которой когда-нибудь должно сделать? Станем ли мы ожидать, чтоб старость и лета привязывали нас подло к жизни, по отнятии ее приятностей, и чтоб мы влачили с трудом, бесславием и болезнью, бессильное и дряхлое тело? Мы в таких летах, когда душевная сила легко освобождает от сих уз, и когда еще человек умирать умеет: но позже он бывает принужден испустить жизнь со стоном. Воспользуемся временем, в которое скука жить заставляет нас желать смерти; устрашимся, чтоб она не постигла нас со всеми ужасами в минуту, когда уже мы перестанем ее желать. Я помню, что было такое мгновение, в которое я не просил ничего более у Небес, как одного часа, и в которое я умер бы с отчаяния, когда б не получил его. Ах! сколь тягостно разорвать узы, которые привязывают наши сердца к свету! и сколь благоразумно оставлять его, как скоро они разрушены! Я чувствую, Милорд, что мы оба достойны непорочнейшего пребывания; добродетель нам его показывает, и рок призывает нас его искать. Да соединяющее нас дружество соединит нас еще в последний час. Какая сладость для двух прямых друзей, окончить добровольно дни свои в объятиях друг друга, соединить последние свои дыхания, испустишь вдруг обе половины души своей! Какая тоска, какое сожаление могут отравить последние их минуты? Что оставляют они, выходя из света? Они выходят вместе; они ничего не оставляют.

Письмо XXII

ОТВЕТ

Молодой человек! ослепляющий восторг приводит тебя в заблуждение; будь скромнее: не советуй, прося совета. Мне известны более твоих бедствий. Я имею душу твердую; я Англичанин, я умею умереть; ибо я умею жить, и терпеть как человек. Я видал смерть вблизи, и взираю на нее так равнодушно, что не хочу ее искать. Станем говорить о тебе.

Правда, что ты мне был надобен; душа моя имела нужду в твоей; старания твои могли б мне быть полезны; твой рассудок мог бы просветить меня в самом важном действии моей жизни: если же я им не пользуюсь, то кто тому виною? Где он? Куда он девался? Что можешь ты делать? К чему способен ты в теперешнем твоем состоянии? Какой услуги могу я от тебя надеяться? Безрассудная горесть делает тебя безумным и жестоким. Ты не человек; ты ничто, и если б я не смотрел на то, чем ты можешь быть, то видя каков ты есть, я не видел бы ничего на свете тебя ниже.

Для доказательства тому довольно твоего письма. До сего я находил в тебе смысл, истинную чувствования твои были правы, ты думал справедливо, и я любил тебя не только по склонности, но и по выбору, почитая то для себя средством к приобретению мудрости. Что ж я нахожу теперь в твоем письме, которым ты кажешься столько доволен? Презренный и вечный софизм, который в заблуждении рассудка твоего изъявляет заблуждение твоего сердца, и о котором я не удостоил бы и говоришь, если б не жалел о твоем исступлении.

Дабы опровергнуть все одним словом, я только хочу спросить тебя об одной вещи. Ты, которой веришь бытию Бога, бессмертию души, и человеческой свободе, ты без сомнения не думаешь, чтоб существо разумное получив тело, пребывало на земли по случаю, для того только чтоб жить, страдать и умереть? Есть и еще, может быть, жизни человеческой цель, конец, предмет нравственный. Я прошу тебя отвечать мне ясно на сей пункт, после чего мы опять постепенно станем письмо твое рассматривать, и ты будешь краснеть, что написал его.

Но оставим общие правила, о которых часто делают много шуму, никогда ни одному не следуя, ибо в приложении оных случаются всегда такие обстоятельства, кои так переменяют состояние вещей, что каждой находит себя свободным от повиновения правилу, которое он другим предписывает; и весьма известно, что всякой человеке, утверждающий общие правила, думает что они весь свет, кроме него, обязывают к исполнению. Станем опять говорить о тебе.

И так тебе позволено, по твоему мнению, перестать жить? Странное доказательство, когда оно состоит только в том, что ты хочешь умереть. Вот предложение самое выгодное для бездельников; они должны быть чрезвычайно тебе обязаны за оружие, которое ты им даешь; не будет более злодейств, коих бы не оправдали они искушением их производить; и как скоро сила страсти превозможет ужас преступления, то в самом желании зло делать, они будут находить к том право.

И так тебе позволено перестать жить? Я очень хотел бы знать, начал ли ты еще? Разве ты для того помещен на земли, чтоб ничего не делать? Небо не наложило ль на тебя с жизнью должности для исполнения? Если ты уже окончил свой труд прежде вечера, отдыхай остаток дня, ты можешь: но рассмотрим твою работу. Какой ответ приготовил ты вышнему Судье, которой потребует у тебя отчета в твоем времени? Говори, что ты ему скажешь? Я обольстил честную девицу; я оставил друга в его печалях. Невластный! найди мне такого праведного, который тщеславится, что довольно жил, чтоб я научился от него, как должно вести жизнь для приобретения права ее оставить.

Ты исчисляешь бедствия человечества, не стыдишься почерпать из общих мест сто раз повторяемых, и говоришь, жизнь есть зло. Но посмотри и поищи в порядке вещей, найдешь ли ты там хотя одно добро, в которое бы каким-нибудь образом не вмешивалась горесть; однако для сего должно ли сказать, что нет никакого добра во вселенной? И можешь ли ты смешивать то, что есть зло само по себе, с тем, что подвержено злу только случайно? Ты сам говорил: страдательная жизнь человека есть ничто, и принадлежит только к телу, от которого он скоро избавлен будет, но деятельная и нравственная его жизнь, которой должно действовать на все существо его, состоит в употреблении его воли. Жизнь есть зло для злого, которой благоденствует, и благо для честного человека несчастного: ибо не временное состояние, но сношение оного с его предметом, хорошею или худою ее делают. Какие, наконец, сии бедствия столь жестокие, принуждающие тебя ее оставить? Не думаешь ли ты, чтоб я не приметил под притворным твоим беспристрастием в исчислении зол сей жизни, что ты о своих говорить стыдился? Поверь мне, не оставляй вдруг всех твоих добродетелей; храни по крайней мере прежнее свое праводушие, и скажи откровенно твоему другу: я потерял надежду развратить честную женщину, и принужден быть добрым человеком: и так я лучше хочу лишиться жизни.

Ты скучаешь жить, и говоришь: жизнь есть зло. Но рано или поздно ты утешиться, и скажешь тогда: жизнь есть добро. Ты скажешь больше правды, меньше рассуждая, ибо ничто кроме тебя не переменится. Переменись же отныне, и когда от худого расположения души твоей все для тебя злом стало, то исправь поврежденные свои склонности, и не сжигай своего дому для того, чтоб не иметь труда его прибрать.

Я стражду, говоришь ты мне, от меня ли зависит не страдать? Во-первых, сие значит уже переменить состояние вопроса; ибо не требуется знать, терпишь ли ты, но зло ли для тебя, чтоб жить. Поступим далее. Ты страждешь, ты должен искать, чтоб не страдать больше. Посмотрим нужно ли для того умирать.

Рассмотри на минуту постепенное следствие душевных мук, совершенно противное последствиям мук телесных, так как и сии два существа различны по своему свойству. Одни вкореняясь становятся хуже с старостью, и разрушают наконец сей смертной состав: другие напротив того, будучи внешние и проходящие движения существа бессмертного и единственного, стираются нечувствительно, и оставляют его в точном его виде, которого ничто переменить не может. Печаль, скука, жалость, отчаяние, суть маловременные скорби, кои никогда в душе не остаются, и опыт изобличает всегда сие горестное чувствие, которое велит нам считать вечными наши муки. Скажу еще, что я не могу верить, чтоб развращающие нас пороки были заразительнее наших печалей; не только, думаю я, они исчезают с телом, которое их причиняет; но не сомневаюсь, что продолжительной жизни довольно для исправления людей, и что многие веки молодости научили нас, что нет ничего лучше добродетели.

Как бы то ни было, поелику большая часть естественных наших скорбей непрестанно умножаются, то жестокие телесные болезни, когда они неизлечимы, могут ослабить человеческое терпение: ибо лишившись всех сил своих болезней, и нося зло неисцелимое, он не имеет уже употребления ни своей воли, ни рассудка; он перестает быть человеком прежде смерти, и отнимая у себя живот, ничего иного не делает, как доканчивает оставление тела, которое его тяготит, и где нет более души его.

Но совсем другое в рассуждении душевных болезней, которые, как бы чувствительны ни были, всегда с собою носят свое врачевание. В самой вещи, что делает всякое зло несносным? Его долговременность. Хирургические действа обыкновенно гораздо мучительнее страданий, которые они вылечивают; но жестокость болезни продолжительна, а операция маловременна, почему ее и предпочитают. Какая же нужда в операции для болезней, истребляемых собственным их продолжением, которое одно делает их несносными? Благоразумно ли употреблять такие жестокие средства против страданий, кои сами собой проходят? Для того, кто чтит постоянство и не больше уважает свои лета, как чего они стоят, из двух способов к избавлению от равных страданий, которой должен быть предпочтен, смерть или время? Подожди, и ты исцелишься. Чего ты больше требуешь?

Ах! то усугубляет мои муки, когда я воображаю, что они кончатся! Тщетной софизм скорби! острое слово без разума, без справедливости, и может быть без добросердечия. Какая глупая причина отчаяния, что есть надежда окончить свою бедность! В изобличение сего странного чувства, кто бы не захотел лучше умножить, на одну минуту жестокость болезни настоящей в надежде видеть ее конец, как режут рану для ее излечения? И если б болезнь имела приятность, которая бы заставляла нас любить страдание, то лишиться ее отнятием у себя жизни, не значит ли сделать вмиг даже все то, чего от будущего страшатся?

Подумай о том прилежнее, молодой человеке; что значат десять, двадцать, тридцать лет, для существа смертного? Печаль и удовольствие как тень проходят, жизнь мгновенно протекает, она ничто сама собою, цена ее зависит от ее употребления. Добро единое пребывает, и оно-то дает ей некоторое достоинство.

Не говори же больше, что жить для тебя есть зло, когда от тебя одного зависит сделать то добром, а ежели по справедливости зло, что ты жил, тем более причина еще к жизни. Не говори так же, что тебе умереть позволено: ибо столько ж можно сказать о том, сколько тебе позволено не быть человеком, сколько позволено тебе восставать против Творца бытия твоего, и изменять своему назначению. Но прибавляя, что смерть твоя не делает никому зла, помнишь ли ты, что то смел сказать своему другу?

Твоя смерть никому зла не делает? Я разумею! умереть на наш счет для тебя не важно; ты ставишь за ничто наши сожаления. Я не говорю тебе больше о правах дружества, презренных тобою: но нет ли еще трудах дороже, кои тебя обязывают к сохранению жизни? Ежели есть на свете особа, которая тебя столько любит, что не захочет пережить тебя, и которой только не достает твоего благополучия, чтоб быть счастливою, то думаешь ли ты, что ей ничем не должен? Исполнение вредных твоих предприятий, не возмутит ли спокойствия души, с толиким трудом возвращенной к первой своей невинности? Не уже ли не страшиться ты ни мало растворить опять в сем сердце весьма нежном, раны худо затворенные? Ты не страшишься ни мало, что твоя гибель повлечет за собой другую еще жесточайшую, отняв у света и добродетель и достойнейшее ее украшение? А ежели она тебя и переживет, ты не страшишься возбудить угрызение в груди ее, тягостнее к снесению самой жизни; неблагодарной друг, любовник без нежности, всегда ли ты будешь занят самим собою? или ни о чем кроме мук своих ты никогда не станешь думать? Разве ты уже вовсе нечувствителен к благополучию того, что было тебе любезно? и не умеешь больше жить для той, которая хотела умереть с тобою?

Ты говоришь о должностях судья и отца семейства; и потому что они на тебя не возложены, почитаешь себя от всего свободным. А обществу, которому ты обязан своим сохранением, твоими талантами, твоим просвещением, отечеству, которому ты принадлежишь, несчастным, которые в тебе имеют нужду, разве ты ничем не должен? О точное исчисление, какое ты делаешь! Между должностями, тобой исчисленными, ты позабыл только должности человека и гражданина. Где же сей добродетельной сын отечества, который отказался продать кровь свою чужому Государю, для того, что он не должен проливать ее как за свою только страну, и которой теперь хочет излить оную в отчаянии в противность всех законов!? Законы, законы, молодой человек! Презирает ли их мудрый? Сократ невинный, из почтения к ним, не хотел выйти из темницы. Ты не колеблешься ни мало нарушать их, чтоб несправедливо выпили из света, и еще спрашиваешь: какое зло я делаю?

Ты хочешь уполномочить себя примерами. Ты смеешь мне приводить Римлян! Ты, Римлян! Тебе весьма прилично произносить сии знаменитые имена! Скажи мне, отчаянным ли любовником Брут умер? И Катон за любовницу ли растерзал свои внутренности? Малой и слабой человек, сколько разности между Катоном и тобою? Покажи мне общую меру сей души высокой и твоей. Безрассудный, ах, замолчи! Я боюсь осквернить его имя защищением. При сем святом и августейшем имени, всякой друг добродетели должен преклонить к земле чело свое, и чтить в молчании память величайшего из смертных.

Как худо выбраны твои примеры, и как низко судишь ты о Римлянах, когда воображаешь, что они думали иметь право отнимать у себя жизнь, коль скоро она была им в тягость! Рассмотри счастливые времена республики, найдешь ли ты там единого добродетельного гражданина, избавившего себя таким образом от бремени своих должностей, даже после жесточайших несчастий? Регул возвращаясь в Карфаген, предварил ли смертью мучения, кои там его ожидали? Чего бы не дал Постумий, чтоб сие средство было ему позволено на распутьях Кодинских? Какая сила мужества, удивившая самый Сенат в Консуле Барроне, когда он мог пережить свое разбитие? По какой причине допускали себя добровольно предаваться неприятелям толико полководцев, которым бесславие было столь несносно, и которым умереть стоило так мало? Для того, что они обязаны отечеству своею кровью, жизнью и последним дыханием, и что ни стыд, ни бедствия не могли отвратить их от сей священной должности. Но когда законы были уничтожены, и область стала корыстью притеснителей, граждане возвратили естественную сбою вольность и свои права над собою. Когда Рим перестал быть Римом, тогда и Римляне уже освобождались от жизни; они исполнили свои должности на земли: они не имели больше отечества, ишаке располагали собою с вольностью, когда уже не могли возвратишь оной своему отечеству. Посвящая жизнь свою на услуги умирающему Риму, и сражаясь за его законы, они умерли столь же добродетельны и велики, каковы были в жизни, и смерть их была еще дань славе Римского имени, дабы, наконец, не увидели ни в ком зрелища недостойного прямых граждан, раболепствующих хищнику.

Но ты, что ты такое? Что ты сделал? Можешь ли ты извинишь себя неизвестностью твоего состояния? Низость твоя освобождает ли тебя от твоих должностей? И для того, что не имеешь ни голосу, ни звания в своем отечестве, меньше ли ты подвластен его законам? Пристойно ли тебе говорить о смерти в то время, когда ты обязан употреблением жизни себе подобным? Познай, что такая смерть, о которой ты мыслишь, есть постыдная и хищническая, и что сие будет татьба у человеческого рода. Прежде оставления его, возврати ему то, что он для тебя сделал. «Но меня ничто не удерживает! Я бесполезен в свете». Философ суточный? не известно ли тебе, что ты не можешь сделать ни одного шага на земли, чтоб не найти какой-нибудь должности к исполнению, и что всякой человек полезен человечеству, потому единому, что он пребывает?

Послушай меня, молодой безумец; ты мне дорог, я жалею о твоих заблуждениях. Если осталось в глубине сердца твоего малейшее чувство добродетели, приди, чтоб я научил тебя любить жизнь. Всякой раз, когда ты почувствуешь искушение ее оставить, скажи сам в себе: «Пусть я сделаю еще доброе дело прежде смерти»; потом поди ищи какому-нибудь бедному помочь, какого-нибудь утесненного защитишь, какого-нибудь страждущего утешить. Приближай ко мне несчастных, которых доступ ко мне приводит в робость; не бойся во зло употребить ни моего кошелька, ни моей доверенности: бери, расточай мои имения, делай меня богатым. Если сие рассуждение удержит тебя ныне, то оно удержит тебя еще завтра, послезавтра, и во всю жизнь твою. Если же оно тебя не остановит, умри, ты ничто более как злодей.

Письмо XXIII

ОТ МИЛОРДА ЭДУАРДА

Я не могу сегодня обнять тебя, мой друг, как я надеялся, и меня еще удерживают в Кинеингтоне. Обычай двора таков, что там трудятся много, и что все дела идут без конца. То, что меня здесь восемь дней держит, не требовало конечно ни двух часов; хотя Министры озабочены, но они теряют больше времени на откладывание, нежели сколько бы требовалось на мое отправление, Нетерпеливость моя хотя уже довольно явна, однако не сокращает сих отсрочек. Ты знаешь, что мне двор мало приятен; но с тех пор он еще мне несноснее, как мы с тобой живем вместе; и я сто раз лучше хочу разделять твою задумчивость, нежели скуку здешних слуг.

Между тем, разговаривая с сими суетливыми людьми, мне пришла мысль, которая до тебя касается, и на которую только ожидаю я твоего согласия, чтоб произвести ее в действо. Я вижу, что сражаясь со своими горестями, ты терпишь вдруг от зла и от сопротивления. Если ты хочешь жить и излечиться, то не столько потому, что честь и рассудок того требуют, как в угодность друзей своих. Мой друг, сего не довольно: должно получить опять склонность к жизни, чтоб хорошо исполнять ее должности; а с таким ко всему равнодушием никогда ни в чем не успевают. Что бы мы с тобой ни делали, но рассудок один не возвратит тебе рассудка. Множество новых и поражающих предметов должны возбудить в тебе часть внимания, которого сердце твое не обращает ни на что, кроме того, чем око занято: для возвращения тебя самому себе должно, чтоб ты вышел из самого себя; и в движении деятельной жизни, ты только можешь опять найти спокойствие.

Для произведения сего опыта, представляется случай, которого упускать не должно; дело идет о предприятии великом, славном и какому весьма давно не было подобного от тебя зависит быть свидетелем и в нем участвовать. Ты увидишь величайшее позорище, какое только может поражать человеческие взоры; твой вкус к наблюдениям найдет чем себя удовольствовать. Должности твои будут почтенны, они ничего не потребуют, с талантами, коими ты владеешь, как храбрости и здоровья. Ты найдешь там более опасности, нежели принуждения; что приличнее твоему состоянию: наконец, обязательство твое не может быть очень продолжительной. Сегодня я не могу тебе сказать больше, потому что хотя сие предприятие готово к производству, однако еще содержится в тайне, которой я открыть не властен. Прибавлю только, что если ты пренебрежешь сей счастливый и редкий случай, то кажется, что ты уже его никогда не сыщешь, и станешь жалеть, может быть, во всю жизнь свою.

Я приказал моему посланному с сим письмом искать тебя, где б ты ни был, и ни как не возвращаться без твоего ответа, ибо он нужен, чтоб я мог также отвечать прежде отъезда моего от сюда.

Письмо XXIV

ОТВЕТ

Делай что тебе угодно Милорд, и располагай мною; я на все согласен буду. До тех пор, пока я удостоюсь быть тебе полезным, по крайней мере, я хочу тебе повиноваться.

Письмо XXѴ

ОТ МИЛОРДА ЭДУАРДА

Когда ты соглашаешься на мое намерение, то я не хочу мешкать ни минуты тебя уведомить, что все уже кончено, и открыть тебе, о чем идет дело, уполномочен будучи позволением, которое получил я за тебя ответствуя.

Тебе известно, что в Плимуте вооружена эскадра из пяти военных кораблей состоящая, и что она уже готова выйти в море. Командовать ею будет Г. Ансон, искусный и храбрый офицер, старинный мой приятель. Она назначена в Южное море, куда должна войти чрез Ле Меров пролив, а возвратиться чрез восточную Индию. И так, ты видишь, что дело идет о путешествии около света; полагают, что сия экспедиция должна около трех лет продолжиться. Я мог бы тебя определить волонтером; но чтоб придать тебе более уважения на корабле, я рассудил прибавить звание, и ты будешь определен в должность Инженера сухопутных войск; которое тебе тем пристойнее, что ты из детства упражнялся в сей науке.

Я думаю завтра возвратиться в Лондон, и через два дня представить тебя Г. Ансону. В ожидании того, постарайся о своем приготовлении, и запастись инструментами и книгами; ибо все уже готово и только ожидают повеления. Любезный друг мой, я надеюсь, что Бог возвратит тебя здоровым и со спокойным сердцем из сего продолжительного путешествия, и что по возвращении твоем мы соединимся так, чтоб никогда не разлучаться.

Письмо XXVI

К ГОСПОЖЕ Д’ОРБЕ

Я еду, любезная Клера вокруг света; я иду искать в другом полушарии спокойствия, которым не мог в здешнем наслаждаться. Безрассудный! я иду скитаться по вселенной, не находя места, где бы успокоить мое сердце; я иду искать убежища на свете, где бы мог быть от вас в отдалении! Но должно чтить желания друга, благодетеля, отца. Не надеясь исцеления, должно, по крайней мере, желать его, потому что Юлия, и добродетель то повелевают. Через три часа я отдамся на произволение волн, через три дня я не увижу более Европы; через три месяца я буду в морях неизвестных, где вечные бури царствуют; через три года может быть, как ужасно будет вас более не видеть! Увы! самая величайшая опасность в глубине моего сердца: ибо какова бы ни была моя участь, я решился, и клянусь, что вы увидите меня достойным показаться вашим глазам, или вы никогда уже меня не увидите.

Милорд Эдуард, который возвращается в Рим, и отдаст вам в проезд сие письмо, обстоятельно вас обо мне уведомит. Вам известна душа его, и вы легко отгадаете, чего он вам не скажет. Вы знали и мою душу, то можете так же о том судить, о чем я вам не говорю. Ах, Милорд, ты их увидишь!

Так и она уже, как ты, наслаждается благополучием быть матерью; она могла быть ею?.. Немилосердное Небо!.. О мать моя! для чего оно тебе дало сына в своем гневе?

Должно окончить, я то чувствую. Простите, прелестные сестры. Простите красоты несравненные. Простите, чистые и небесные души. Простите, нежные и неразлучные друзья, единственные на земле женщины, взаимно достойные быть предметами сердец своих. Составляйте благополучие друг друга. Удостойте иногда вспомнить о несчастном, которой только для того существовал, чтоб разделять между вами все чувствия души своей, и которой перестал жить с той минуты, как от вас удалился. Ежели когда… я слышу сигнал и крики матросов; а вижу способной ветер и распущенные паруса. Должно всходить на корабль, должно ехать. Пространное море, море неизмеримое, которое, может быть, меня поглотит в своих недрах; да найду я на волнах твоих тишину, которая бежит моего колеблемого сердца!