Помоги проекту - поделись книгой:
Жан-Жак Руссо
НОВАЯ ЭЛОИЗА, ИЛИ ПИСЬМА ДВУХ ЛЮБОВНИКОВ
Письмо I
ОТ ГОСПОЖИ Д’ОРБЫ
Сколько мук причиняешь ты тем, которые тебя любят! Сколько слез заставляет проливать ненастное семейство, коего покой один ты возмущаешь! Бойся прибавить к нашим слезам траур: страшись, чтоб смерть огорченной матери не была последним действом яда, которой ты вливаешь в сердце ее дочери, и чтоб не позволенная любовь не стала, наконец, для самого тебя источником вечного раскаяния. Дружество заставляло меня сносить ваши заблуждения, до тех пор, пока некоторая тень надежды могла их питать; но как терпеть суетное постоянство, которое честь и рассудок отвергают, и которое не производя ничего более, как муки и несчастия, не заслуживает ли имени упрямства?
Тебе известно, каким образом тайна вашей страсти, скрываемая толь долго от подозрений тетки моей, открылась ей твоими письмами. Как чувствителен ни был такой удар сей нежной и добродетельной матери, однако она не столько огорчается на вас, как на саму себя, и не взыскивает ни на ком, кроме ослепленного своего нерадения; она оплакивает несчастную свою мечту; самая жестокая ее мука от того происходишь, что она слишком почитала дочь свою; а печаль ее для Юлии есть сто раз горестнее укоризн наказание.
Нельзя вообразить уныния сей бедной сестры. Должно ее видеть, чтоб иметь о нем понятие. Сердце ее, кажется, задушено горестью, и чрезмерность чувствовании, кои его угнетают, дают ей вид исступления ужаснее пронзающих воплей. Она стоит день и ночь на коленях в головах у своей матери, с унылым видом, с потупленными глазами, в глубоком молчании; и услуживая ей с большею, нежели когда-нибудь, прилежностью и живостью, впадает потом в минуту в такое ничтожное состояние, которое заставит всякого ее почесть за другую. Очень ясно, что только болезнь матери подкрепляет силы дочери; и если б желание служить не оживляло ее ревности, то погасшие глаза ее, бледность и безмерное уныние заставляли бы меня страшиться, что ей самой очень нужны все те попечения, которые она употребляет для матери. Тетушка тоже примечает, и я вижу по беспокойству, с каким она меня просит беречь здоровье своей дочери, сколько сердца их борются с принуждением, которое они себе налагают, и сколько ты достоин ненависти за возмущение столь прелестного союза.
Сие принуждение умножается еще старанием таить то от глаз вспыльчивого отца, от которого мать, трепещущая о жизни своей дочери, хочет скрыть сию опасную тайну; что налагает на них закон употреблять прежнее обхождение в его присутствии. Но если нежность матери пользуется с радостью сим предлогом, то смятенная дочь не смеет предать сердца своего ласкам, которые она притворными считает, и которые ей столь же мучительны, сколько бы они были сладки, если б она им смела верить. Получая их от отца, она смотрит на мать с таким нежным и униженным видом, что он открывает ее сердце, которое говорит ее глазами: ах! для чего я недостойна принимать тоже от тебя!
Госпожа д’Етанг много раз говорила со мной наедине; и я легко узнала по кротости ее выговоров, и по тому как она о тебе напоминала, что Юлия очень много старалась укротить против нас справедливое ее негодование, и что она ничего не щадила, чтоб оправдать на свой счет того и другого, самые письма твои содержат с изображением чрезвычайной любви, и некоторый род извинения, что от ней не скрылось; она не столько упрекает тебя злоупотреблением своей доверенности, сколько себя за неосторожность, что тебе оную позволила: она тебя столько почитает, что не думает, чтоб кто другой на твоем месте мог более тебя сопротивляться; она взыскивает твои проступки на самой добродетели. Она теперь понимает, говорит она, что такое есть честность столь похваляемая, которая не препятствует ни мало честному человеку влюбленному развращать, если можно, непорочную девицу, и без угрызения бесчестить все семейство для удовлетворения минутной страсти. Но к чему служит напоминать прошедшее? Должно стараться скрыть под вечным покрывалом сию ужасную тайну; истребить се, если можно, даже до малейшего следа, и благодаришь небо, что не осталось чувствительного знака. Тайна хранится между верными особами. Спокойствие всего того, что было тебе любезно, жизнь отчаянной матери, честь почтенного дому, собственная твоя добродетель, все от тебя еще зависит; все тебе предписывает твою должность; ты можешь исправить зло причиненное тобою; ты можешь показать себя достойным Юлии и оправдать ее проступок, расставшись с нею навсегда; и ежели твое сердце меня не обмануло, то ему не осталось ничего более, как только важность такой жертвы, чтобы могло отвечать сей любви, которая ее требует. Утверждаясь на всегдашнем моем почтении к твоим чувствам, и на том, что столь нежной союз должен умножишь их силу, я обещала твоим именем все то, что должен ты исполнишь и осмелься вывести меня из заблуждения, если я о тебе лишнее думала, или будь ныне таков, как ты быть должен. Тебе осталось принести в жертву твою любовницу или твою любовь одно другому, и показать себя самым слабым или добродетельнейшим из людей.
Сия несчастная мать хотела писать к тебе, она уже начинала. О Боже! сколько бы жестоких ударов терпел ты от горьких ее жалоб! Сколько бы ее трогающие укоризны раздирали твое сердце! Каким бы стыдом униженные просьбы ее тебя пронзали! Я изорвала сие убийственное письмо, которого бы ты не снес: я не могла видеть сей верх ужаса, чтоб мать унижала себя перед обольстителем своей дочери, по крайней мере, ты того достоин, чтоб не употреблять с тобой таких способов, кои изысканы для смягчения чудовище, и которые могут уморить с печали чувствительного человека.
Если б тут было первое усилие, которого бы любовь от тебя требовала, я могла бы усомниться об успехе, и колебаться в принадлежащем тебе почтении. Но жертва, какую уже ты принес в честь Юлии, оставив сию землю, уверяет меня в том, что ты прервешь и бесполезное сношение, для ее спокойствия. Первые добродетельные действа всегда самые трудные; и ты никогда не захочешь потерять цены за преодоление, которое столько тебе стоило, упорствуя подкреплять тщетную переписку, коей следствия ужасны для твоей любовницы, которая вам обеим не приносит никакого облегчения, и ни к чему иному не служит, как только продолжает бесплодные мучения того и другого. Не сомневайся более, сия Юлия, которая тебе была всего милее, не должна уже больше быть ничем для того, кого столько она любила; тщетно ты скрываешь от себя свои несчастия: ты потерял ее с самой той минуты, как с нею расстался. Или лучше сказать, небо похитило ее у тебя прежде, нежели она отдалась тебе, ибо отец обещал ее другому от самого своего возвращения; а ты совершенно знаешь, что слово сего неумолимого человека непреложно.
Каким образом ты ни располагай себя, невидимой рок противится вашим желаниям, и ты никогда не будешь владеть ею.
Единый выбор остается тебе сделать, или ввергнуть ее в бездну несчастий и бесславия, или почтить то, что в ней ты обожал, и возвратить ей вместо потерянного благополучия благоразумие, спокойствие, и, по крайней мере, безопасность, которой пагубные ваши узы ее лишили.
Сколько б ты был опечален, сколько бы терзался жалостью, если б мог видеть настоящее состояние сего несчастного друга, и упадок, в какой привели ее стыд и угрызения! Как цвет лица ее померк! В каком томлении ее приятности! Как все прелестные и сладкие ее чувствования погружаются в том только одном, что их снедает! Самое дружество в ней хладеет; едва ли уже разделяет она удовольствие, какое я нахожу ее видеть; и страждущее сердце ее не может ничего чувствовать, кроме любви и печали. Увы! куда девался сей характер, жаждущий любить и чувствительной, сей вкус столь чистой ко всему похвальному, сие столь нежное участие в горестях и утехах ближнего? Она еще, я признаюсь, искренна, великодушна, сострадательна; приятная привычка делать добро в ней не может истребиться, но то слепая только привычка, вкус без размышления. Она делает всё то же, но не с таким рвением; сии высокие чувствования ослабели, сей пламень божественный погас, сей ангел уже не что иное, как обыкновенная женщина. Ах! какую душу отнял ты у добродетели!
Письмо II
К ГОСПОЖЕ Д’ЕТАНГ
Пронзен горестью, которая во всю жизнь мою будет продолжаться, я упадаю к вашим ногам, не с тем, чтоб приносишь вам мое раскаяние, которое не может происходить от моего сердца, но чтоб загладить невольное преступление, оставляя все то, что могло составить сладость моей жизни. Как никогда человеческие чувствования не уподоблялись тем, которые обожаемая ваша дочь во мне произвела, так никогда не бывало жертвы равной с тою, какую приношу я почтеннейшей из матерей: но Юлия совершенно научила меня жертвовать благополучием должности: она подала мне весьма мужественной в том пример, дабы хотя один раз я умел ей последовать. Если б для излечения ваших скорбей довольно было моей крови, я пролил бы ее в молчании, и жалел бы, что не мог показать вам кроме такого слабого опыта моей преданности; но разорвать сладчайший, совершенно непорочной, священнейший союзе, какой только мог когда-нибудь соединять два сердца, ах! такое усилие, к которому вся вселенная не могла б меня принудить, вам только одной получить возможно!
Так, я даю слово жить в отдалении от ней столь долго, сколько вы определите; я удержусь ее видеть и к ней писать; я клянусь в том вашими дражайшими днями, толь нужными к сохранению ее жизни. Я подвергаюсь, не без страху, но без роптания всему, что вам для ней и для меня повелеть угодно будет. Я скажу еще более: что ее благополучие может облегчить мою горесть, и я умру доволен, если вы изберете ей достойного ее супруга. Ах! только бы его сыскали, и чтоб он мне смел сказать: я лучше тебя любить умею! Тщетно будет он иметь все то, чего у меня не достает; если он не имеет сердца моего, он не будет иметь ничего для Юлии. Но я более не имею, как только честное и нежное сердце. Увы! я ничего больше не имею. Любовь, которая уравнивает всё, не возвышает человека, а одни только чувствования. Ах! если б я смел внимать моим к вам чувствам, сколько бы раз говоря с вами, язык мой произнес сладкое имя матери!
Удостойте поверить клятвам, которые не будут тщетны, и человеку, которой не сотворен обманывать. Ежели я некогда мог во зло употребить ваше почтение, то я первому изменял самому себе. Сердце мое без испытания, не узнало прежде опасности как тогда уже, когда поздно было от нее избегнуть; и когда еще я не научился от вашей дочери жестокому искусству побеждать любовь самою любовью, которому потом она меня так совершенно научила. Истребите ваши страхи, я о том вас умоляю. Если кто на свете, кому бы ее спокойствие, ее благоденствие, ее честь были дороже, как мне? Нет, мое слово и мое сердце вам поруки в обязательстве, которое я даю именем моего знаменитого друга, и моим собственным. Никакая нескромность, будьте в том удостоверены, употреблена не будет, и я испущу последний вздох, не показав, какая печаль дни мои скончала. Утишите же снедающую вас горесть, от которой во мне она еще более умножается: отрите слезы, которые из меня вырывают душу; восстановите свое здоровье; возвратите нежнейшей дочери благополучие, от которого она для вас отказалась; будьте и сами счастливы ею: живите, наконец, чтоб заставить ее любить жизнь. Ах! невзирая на заблуждения любви, быть матерью Юлии, есть еще участь столь приятная, чтоб веселишься жизнью!
Письмо III
К ГОСПОЖЕ Д’ОРБЕ
Возьми, жестокая, вот мой ответ. Читая его, утопай в слезах, если ты знаешь мое сердце, и если твое еще может чувствовать; но пуще всего не обременяй меня более сим немилосердным почтением, которое продаешь ты мне так дорого к мучению моей жизни.
Твоя ли варварская рука дерзнула разорвать сии сладкие узы, утвержденные в твоих глазах почти из детства, и в чем твое дружество, казалось, участвовало с таким удовольствием? Я уже столько несчастлив, как ты хотела, и сколько я могу быть. Но знаешь ли ты все зло, которое ты делаешь? Чувствуешь ли ты совершенно, что ты вырываешь у меня душу, что то, чего ты меня лишаешь, ненаградимо, и что легче сто раз умереть, нежели жить не друг для друга? Почто ты говорить мне о Юлиином благополучии? Может ли оно быть без сердечного удовольствия? Почто ты говоришь мне о опасности ее матери? Ах! что значит жизнь матери, моя, твоя, и даже ее самой? Что значит существование целого света в сравнении с сладчайшими чувствами, кон нас соединяли? Безрассудная и свирепая добродетель! Я повинуюсь жестокому твоему голосу; и ненавидя тебя, все для тебя делаю. Что приносят суетные твои утешения против лютейших мук душевных? Исчезни печальной идол несчастных, ты только умножаешь их бедствия, отнимая последнее прибежище, оставленное им счастьем. Я повинуюсь однако ж; так, жестокая, я повинуюсь: я сделаюсь, будет можно, нечувствителен и свиреп как ты; я позабуду всё, что было любезно мне на свете; я не хочу больше слышать ни произносить имени Юлии и твоего. Я не хочу больше приводить несносного о том воспоминания. Досада и непреодолимая злоба ожесточают меня против толиких превратностей. Непреклонное упорство займет во мне место мужества: дорого стоило мне быть чувствительным; лучше отказаться от человечества.
Письмо IV
ОТ ГОСПОЖИ Д’ОРБЕ
Ты написал ко мне отчаянное письмо; но оно показывает столько любви и добродетели в твоем поведении, что тем заглаживается горесть твоих жалоб: ты столько великодушен, что нельзя осмелиться тебя бранить. При всей вспыльчивости, когда так умеют жертвовать собою тому, что любят, тогда заслуживают более похвалы, нежели укоризны; и не взирая на твои брани, ты никогда мне не был столь любезен, как с тех пор, когда я узнала все, чего ты стоишь.
Благодари сию добродетель, которую ты чаешь ненавидеть, и которая для тебя делает больше самой твоей любви. Нет никого, даже до тетки, кою бы ты не пленил приношением, которого она чувствует всю цену. Она не могла прочесть твоего письма без жалости; она даже имела слабость показать его своей дочери; и насилие, какое делала бедная Юлия при сем чтении, чтоб удержать, свои вздохи и слезы, повергло ее в обморок.
Сия нежная мать, которую твои письма уже и так сильно поразили, начинает познавать по всему, что она видит, сколько ваши сердца выходят из общих правил, и что ваша любовь носит черты врожденной склонности, чего ни время, ни человеческие старания истребить не могут. Она, которой столь нужно самой утешение, охотно утешала бы дочь свою, если б от того не удерживала ее благопристойность; и я очень вижу, что она сама больше готова сделаться ее поверенною, вместо того чтоб не простить меня зато, что я была оною. Вчера не могла она удержаться и в ее присутствии, чтоб не сказать, может быть несколько и нескромно: ах! ежели бы только от меня зависело… хотя она остановилась и не окончила, однако я видела по тому, с какой горячностью Юлия поцеловала ее руку, что она то очень разумела. Я знаю также, что много разе она хотела говорить своему непреклонному супругу; но, может быть, опасность подвергнуть дочь свою ярости раздраженного отца, или собственный страх удерживали от того всегда по ее застенчивости; а слабость ее и страдания умножаются так чувствительно, что я боюсь увидеть ее прежде не в состоянии исполнить свое намерение, нежели она его хорошо расположит.
Как бы то ни было, невзирая на проступки, коих ты причиною, сия честность сердца, которая чувствуется в вашей взаимной любви, дает ей такое о вас мнение, что она полагается на ваше слово о пресечении вашей переписки, и не берет никакой предосторожности, чтоб примечать за дочерью прилежнее. Действительно, если б Юлия не соответствовала ее доверенности, то она была бы не достойна ее попечений, и надлежало б вас обеих удушить, если б вы еще были в состоянии обманывать лучшую из матерей, и во зло употреблять почтение, которое она к вам имеет.
Я не ищу возобновить в сердце твоем надежду, которой я сама не имею; но хочу показать тебе, как справедливо то, что которое мнение честнее, то и благоразумнее, и ежели еще может оставаться вашей любви некоторое прибежище, то оно состоит в жертвах, налагаемых вам честью и рассудком. Мать, родня, друзья, всё теперь на вашей стороне, кроме отца, которого может склонить сей общий голос, или уже все для вас погибло. Каковы бы ни были твои заклинания, которые минута отчаяния тебе внушила, однако ты нам сто раз доказал, что нет надежнее пути к благополучию, как путь добродетели. Если достигают до нее, она делает сей путь чистым, твердым и приятнейшим, если же и не удается, то она может одна наградить все утраты. Прими же прежнее свое мужество, будь опять сам собою. Если я хорошо знала твое сердце, то самой жестокой способ для тебя потерять Юлию, есть тот, чтоб быть недостойным получить ее.
Письмо V
ОТ ЮЛИИ
Ее уж больше нет. Глаза мои видели, как ее сомкнулись вечно; уста мои приняли последний ее вздох; мое имя было последнее слово ею произнесенное; последний взгляд ее на меня обратился. Нет, не жизнь то была, что она, казалось, оставляла; я очень мало ее умела сделать ей приятною; а казалось, что от меня одной она отторгалась. Она видела меня без руководства и безе надежды, обремененную несчастиями и проступками: умереть для нее было ничто, и ее сердце ни о чем больше не стенало как о томе, что покидало дочь в таком состоянии. Справедливую имела она причину. Чего было жалеть ей на земли? Что могло здесь стоить в глазах ее бессмертного воздаяния, ожидающего ее в небесах, за ее кротость и добродетели? Что ей было делать в свете, как только оплакивать мое посрамление?
Душа чистая и непорочная, достойная супруга, и мать беспримерная, ты живешь ныне в селении славы и блаженства; ты живешь, а я преданная раскаяниям и отчаянию, лишенная на всегда твоих попечений, твоих советов, твоих нежных ласк, я умерла уже для благополучия, для спокойствия, для невинности! Я ничего более не чувствую, как твою утрату; я ничего кроме стыда моего не вижу; жизнь моя не что иное, как только мука и печаль. О мать, нежная мать моя; увы, я больше тебя мертва!
Боже мой! какой восторг заблуждает несчастную, и заставляет забывать, на что я решилась? Перед кем я проливаю мои слезы и стенания? Перед тем жестоким, который их причинил? С тем, кто творец несчастий моей жизни, я смею их оплакивать? Так, так, бесчеловечный, разделяй мучения, которые ты меня терпеть заставил. От тебя пронзила я грудь матери, стени от мук нанесенных мне тобою, и чувствуй со мной ужас отцеубийства, которого ты был виновник. Чьим глазам я смею показаться, быв столь презренна? Кому открою мою низость, в удовлетворение моих угрызений? Кто другой, кроме сообщника в моем преступлении, может так знать их? Самая несносная казнь моя быть обвиняемой только своим сердцем, и видеть, что приписывают еще добродетельным чувствованиям порочные слезы, которые нестерпимое раскаяние извлекает. Я видела, я видела с трепетом, как ядовитая скорбь отравляла последние дни огорченной моей матери и ускоряла ее смертью. Тщетно жалость ее ко мне удерживала признаться; тщетно хотела она приписывать умножение своей болезни произведшей ее причине; напрасно Клера старалась подтверждать тоже. Ничто не могло обмануть моего сердца терзаемого тоской: и к вечному мученью моему, я не истреблю до гроба ужасной мысли, что я сократила жизнь той, которой я должна своею.
О ты, которого небо наслало в своем гневе, чтоб сделать меня ненастною и виновною, прими в последний раз в свои недра слезы, коих ты творец. Я не прихожу более как прежде, разделять с тобой горести, которые нам были общи; прими вздохи последнего прощанья, которые вырываются против моей воли. Все уже свершилось; власть любви исчезла в душе, преданной единому отчаянию: я посвящаю остаток дней моих на то, чтоб оплакивать достойнейшую мать; я принесу ей в жертву те чувствования, которые стоили ей жизни; я буду весьма благополучна, когда сей победой могу загладить все то, что они заставили ее терпеть. Ах! если бессмертный дух ее может проникнуть в глубину моего сердца, он увидит, что жертва мною ему приносимая, не во все его не достойна. Разделяй усилие, которое ты сделал мне необходимым. Если еще в тебе осталось некоторое почтение к памяти сколь сладкого, столь и вредного союза, им я тебя заклинаю убегать меня навсегда, не писать ко мне более, не ожесточать моих угрызений, и дать мне позабыть, буде то можно, что мы были друг для друга. Да глаза мои тебя больше не увидят; да не услышу я больше твоего имени; да воспоминание о тебе не возмутит моего сердца. Я смею говорить еще именем любви, которая не должна уже существовать: к толиким причинам к сокрушению не прибавь еще, чтоб я увидела презренными последние ее просьбы. Прости же в последний раз, единственный и любезный… Ах, безрассудная!.. Прости навеки.
Письмо VI
К ГОСПОЖЕ Д’ОРБЕ
Наконец завеса уже разодрана; сие долгое мечтание исчезло; погасла сия сладкая надежда; мне не остается ничего в пищу от вечного пламени, как воспоминание горестное и приятное, которое подкрепляет мою жизнь, и питает мучения тщетным чувствованием благополучия, которого уже более нет.
Правда ли, что я вкушал высочайшее блаженство? То ли я существо, которое было некогда счастливым? Кто может чувствовать то, что я терплю, не для того ли и рожден, чтоб терпеть вечно? Кто мог наслаждаться благом, какого я лишился, может ли тот еще жить, его лишившись? И чувства столь противные могут ли рождаться в том же сердце? Дни утех и славы, нет, вы были не для смертного! Вы были столь приятны, что не должно было вам в забвении исчезнуть. Сладкий восторг поглощал все ваше продолжение, и собирал как вечность в одну точку. Не было для меня ни прошедшего, ни будущего: я наслаждался вдруг тысячи веков утехами, которые, увы! как молния сокрылись! Сия вечность благополучия была только одно мгновение моей жизни. Бремя возвратило опять свою медленность в минуты моего отчаяния, и скука измеряет продолжительными годами несчастные остатки дней моих.
А к совершению того, чтоб они были мне несносны, чем больше угнетают меня печали, тем более все то, что было мне любезно, кажется, меня оставляет. Может быть, что ты еще меня любишь, но другие попечения тебя отводят, другие должности занимают.
Мои жалобы, которые ты прежде слушала с участием, стали теперь нескромны. Юлия, Юлия сама теряет мужество и меня оставляет. Горестные угрызения выгнали любовь. Все для меня переменилось; мое одно лишь сердце всегда то же, и мой рок тем ужаснее.
Но нужно ли, что я есть и чем быть должен? Юлия страждет, время ли о себе думать? Ах! ее скорби ожесточают мои муки. Так, я лучше бы желал, чтоб она перестала меня любить и была благополучна… перестать меня любить!.. надеется ль она?.. Никогда, никогда. Напрасно мне запрещает она себя видеть и к себе писать. Не избавляя себя мучения, увы! она отнимает у себя утешителя! Потеря нежной матери должно ль ее лишить еще нежнейшего друга? Чает ли она облегчить свои муки, их умножая? О любовь! или можно на твой счет отмстить природу?
Нет, нет; тщетно хочет она меня забыть. Может ли нежное ее сердце от моего отделиться? Не удержу ли я его против ее воли? Позабываются ли такие чувства, какие мы ощущали? И возможно ль их воспоминать, еще не ощущая? Любовь торжествующая сделала несчастие ее жизни; а любовь побежденная сделает ее еще больше жалости достойною. Она будет провождать дни свои в тоске, мучась вдруг тщетными сожалениями и тщетными желаньями, не мочь никогда удовольствовать ни любви, ни добродетели.
Не думай, однако ж, чтоб жалея о ее заблуждениях, я их не чтил. После толиких жертв, поздно уже не повиноваться. Когда она повелевает, то сего довольно; она не услышит больше о моем имени. Суди, ужасен ли мой рок! Самая жестокость моего отчаяния не в том, чтоб от нее отказаться. Ах! в ее сердце лютейшие мои болезни, и я более терзаюсь ее несчастьем, нежели собственным. Ты, которую она больше всех любит, и ты одна, по мне, которая достойно любить ее умеешь; Клера, дражайшая Клера, ты единое добро, какое ей остается. Оно столь драгоценно, что может лишение всех других сделать ей сносным. Замени ей и те утешения, кои у нее отняты, и те, коих она сама себя лишает; пусть божественное дружество займет вдруг у нее место нежности материной и любовника, и приятности всех чувств, долженствовавших составлять ее благополучие. Пусть она им наслаждается, буде возможно, за какую бы то цену ни было; пусть возвратит тишину и спокойствие, которые я у нее похитил; я меньше буду чувствовать мучения, кои она мне оставила. Когда я стал уже ничто в собственных глазах моих, когда мой жребий влачишь жизнь, а для нее умереть, то пусть она считает, что меня уж больше нет: я согласен, если сия мысль сделает ее спокойнее. Да возвратит она с тобою первые свои добродетели, первое свое благополучие! Да будет она опять всем тем чрез твои старания, чем без меня была!
Увы! она была дочь, а теперь не имеет больше матери! Вот урон, который ничем не наградим, и о котором никогда нельзя утешиться, если им можно укорять себя. Колеблемая совесть ее требует от нее нежной и любезной ее матери, и в такой жестокой скорби ужасные угрызения присоединяются к ее горестям. О Юлия! сие ненавистное чувство должно ли быть тебе известно? Ты, которая была свидетелем болезни и последних минут сей несчастной матери, я тебя прошу, тебя заклинаю, скажи вине, что я должен о том думать. Терзай сердце мое, если я виновен. Ежели печаль от наших проступков свела ее в гроб, то мы два чудовища недостойные жизни; и помышлять об узах толь зловредных, как и видеть свете, есть уже преступление. Нет, я смею думать, что столь чистый пламень не мог произвести толико гнусных действий. Любовь внушала нам несравненно благороднее чувства, чтоб возможно было из них произойти злодеяниям душ бесчеловечных. Небо, небо! будешь ли ты неправосудно? И та, которая жертвовала своим благополучием творцам дней своих, заслуживает ли, что стоила мне жизни?
Письмо VII
ОТВЕТ
Как можно уменьшить к тебе любовь, вседневно умножая почтение? Как могу я истребить прежние мои к тебе чувства, когда ты всякой день заслуживаешь новые? Нет, мой любезной и достойной друг, все то, что мы были друг для друга с первой нашей молодости, мы будем и во весь остаток нашей жизни; и ежели взаимная наша привязанность не умножается, то потому что уже более умножиться не может. Вся разность в том, что я тебя любила как брата, а теперь люблю как сына; ибо хотя мы обе тебя моложе, и при том твои ученицы, однако я тебя несколько и нашим учеником считаю. Научая нас мыслить, ты научился от нас быть чувствителен; и чтоб ни говорил твой философ английский, а сии наставления одно другого стоят: ежели рассудок составляет человека, то чувствование его руководствует.
Знаешь ли ты, от чего кажется, что я переменила с тобой поступок? Не от того, поверь мне, чтоб мое сердце не было всегда равно; а от того, что состояние твое переменилось. Я благоприятствовала вашей страсти до тех пор, пока оставался еще некоторой луч надежды. Но се того времени, как упорство твое получить Юлию, делает ее только несчастною, к вреду бы твоему служило говорить о толи с тобою. Я лучше хочу, чтоб ты был меньше жалости достоин, хотя бы тем и умножилось твое неудовольствие. Когда общее благополучие стало невозможным, то искать его в благополучии того, кто мил, не есть ли все, что остается делать любви безнадежной? Ты не только то чувствуешь, великодушной друг мой, ты исполняешь в самых плачевных жертвах то, чего не делал никогда любовник верной. Отказавшись от Юлии, ты покупаешь покой ее ценою своего покоя, и для нее себя позабываешь.
Едва смею я сказать тебе вздорные мысли, какие мне после сего приходят; однако они утешительны, что меня и ободряет их открыть. Во-первых, я думаю, что прямая любовь имеет такое же преимущество как добродетель, что она награждает за все, чем ей жертвуют, и что наслаждаются некоторым образом в лишениях на себя налагаемых, самым чувствованием того, чего они нам стоили, и причиной, которая нас к тому побуждает. Ты докажешь, что Юлия была тобой столько любима, как она того достойна, и чем более ты станешь любить ее, тем будешь счастливее. Сие превосходное самолюбие, которое умеет воздавать за все трудные добродетели, присоединит свою прелесть к прелестям любви. Ты себе скажешь: я умею любить, с удовольствием продолжительнее и нежнее, которого бы ты не мог чувствовать, говоря: владею тем, что мне любезно. Ибо сие последнее истребляется наслаждением; но первое всегда пребывает; и ты еще им будешь наслаждаться, когда даже не станешь и любить.
Сверх того, если справедливо, как Юлия и ты мне много раз говаривали, что любовь есть самое сладчайшее чувствование, какое только может входить в человеческое сердце, тогда все то, что его продолжает и укрепляет, даже ценою бесчисленных страданий, есть еще добро. Ежели любовь есть желание, которое усиливается препятствиями, как вы же говаривали, то не хорошо, чтоб она была удовольствована; лучше продолжаться ей в несчастиях, нежели погаснуть среди утех. Ваша любовь, я знаю, претерпела опыт обладания, времени, разлуки, и мучения всех родов, она преодолела все препятствия, кроме труднейшего из всех, то есть, не иметь ничего более, что побеждать, и питаться единственно самой собою. Вселенная никогда не видела страсти, которая бы выдержала такой опыт; какое же право имеешь ты надеяться, чтоб твоя страсть могла его снести? Бремя присоединило бы к скуке продолжительного обладания старость и упадок красоты: но оно, кажется, остановилось вашей разлукой вам благоприятствовать; вы будете всегда в цвете лет друг для другая вы, будете непрестанно видеть себя такими, как вы расставались; и сердца ваши, соединенные до гроба, продлят в сладком мечтании вашу молодость с вашею любовью.
Если б ты не был счастлив, непреодолимое беспокойство могло бы тебя мучить; сердце твое воздыхая жалело бы о утехах, коих оно достойно было; пламенное воображение твое непрестанно требовало бы от тебя тех приятностей, коими ты не наслаждался. Но любовь не имеет таких сладостей, какими бы она тебя не наградила; и чтоб сказать твоими словами, ты истощил в продолжение одного года утехи целой жизни. Вспомни о том письме столь страстном, писанном на другой день дерзкого свидания. Я читала его с движением, которое мне было неизвестно: но в нем не видно непременного состояния души смягченной, а только совершенное беспамятство сердца, горящего любовью и упоенного сластолюбием. Ты утверждал сам, что не испытываются подобные восторги два раза в жизни, и что насладившись ими должно умереть. Тогда-то, мой друг, было совершенство страсти; и хотя бы счастье и любовь все для тебя сделали, однако твой пламень и благополучие к упадку только бы склонялись. Сие мгновение было также началом и твоего несчастия, и твоя любовница была у тебя отнята, в ту минуту, как скоро ты не мог уже новых чувств от ней вкушать; но судьба как будто хотела защитить твое сердце от неминуемого истощения, и оставить тебе в воспоминание прошедших утех твоих, удовольствие сладостнее всех тех, коими бы еще мог ты наслаждаться.
Утешься же о утрате такого добра, которое бы от тебя всегда ушло, и при том лишило бы тебя и того, которое тебе осталось. Благополучие и любовь исчезли бы вдруг; по крайней мере, ты сохранил чувствование: не вовсе лишаются тогда утех, когда еще любят. Образ погасшей любви ужаснее для нежного сердца, нежели образ любви несчастной; и отвращение от того, чем обладают, есть состояние во сто раз хуже сожаления о томе, чего лишаются.
Ежели бы укоризны, кои огорченная сестра моя делает себе о смерти матери, были основательны, я признаюсь, что сие жестокое воспоминание отравляло бы память вашей любви; и столь вредная мысль навсегда бы погасить ее долженствовала: но не верь горестям ее, они ее обманывают; или справедливее сказать, мечтательная причина, чем она их ищет увеличить, есть только предлог для оправдания их излишества. Сия нежная душа всегда боится, что не довольно чувствует печали; и находит некоторой роде удовольствия, прибавлять к чувствованию муке своих все то, что может их горестнее сделать. Будь уверен, что она себя обманывает; и сама против себя нечистосердечная, Ах! Если б она точно думала, что прекратила дни своей матери, могло ль бы снести ее сердце столь ужасные угрызения? Нет, нет, мой друг: она бы не оплакивала, а последовала бы за нею. Болезнь Госпожи д’Етанг очень известна; у нее была водяная болезнь в груди, от которой она не могла излечиться, и уже отчаивались в ее жизни еще прежде открытия вашей переписки. Справедливо, что она приключила ей жестокую печаль; но сколько удовольствий заглаживали зло, от того произошедшее! Сколь утешительно было для сей нежной матери, стенающей о проступках дочери своей, видеть, коликими добродетелями были они искуплены, и удивляться душе ее, оплакивая ее слабость! Как сладко было ей чувствовать, сколько она была от нее любима! Какое неутомимое усердие! Колико беспрерывных попечений! Какая неусыпная прилежность! Какое отчаяние за то, что ее опечалила! Сколько сетования, сколько слезе, какие трогающие ласки, какая не истощаемая чувствительность! На глазах дочери изображалось все то, что мать претерпевала; она услуживала ей днем, просиживала над ней ночи: от ее рук получала она все вспоможения: ты бы подумал, что видишь другую Юлию; природная нежность ее исчезла; она сделалась сильною и крепкою; самые трудные услуги ей ничего не стоили, как будто бы душа ее давала ей новое тело: она делала все, а казалось, ничего не делает; она была везде и от нее не отлучалась: ее находили всегда на коленях возле материной постели, уста ее непрестанно были прилеплены к ее руке, всегда стеня или о своем проступке, или о болезни своей матери, и соединяя сии два чувства к умножению печали. Я не видела никого из входящих в последние дни в ту комнату, кто б ни был поражен до слез сим плачевным зрелищем. Тут видно было, какое усилие делали сии два сердца для теснейшего соединения в минуту горестной разлуки. Тут видели, что одно только сожаление расстаться мать и дочь занимало, и что жить и умереть было для них равно, только б могли они или остаться иль свет покинуть вместе.
Вместо того, чтоб принимать мрачные мысли Юлиины, будь уверен, что все то, чего возможно надеяться от человеческой помощи и от утешений сердечных, было употреблено с ее стороны к облегчению болезни ее матери, и по справедливости одна только Юлиина нежность и старания сохранили нам ее доле, нежели бы без того мы могли успеть. Тетка сама говаривала мне много раз, что последние дни ее были самые сладчайшие минуты в ее жизни, и что единого только благополучия дочери не доставало к совершенному ее благополучию.
Если должно приписать смерть ее печали, то оная имеет источнике гораздо далее, и одному ее супругу должно то причесть. Быв долго непостоянен и ветрен, он расточал жаре своей молодости ко многим предметам, меньше достойным нравиться, нежели добродетельная его подруга: а хотя лета и возвратили его к супруге, однако он всегда употреблял се нею ту непреклонную суровость, коею неверные мужья имеют привычку умножать свои обиды. Бедная сестра моя то испытала. Суетное кичение благородством и сей грубый и ничем несмягчаемый характер, сделали твои и ее несчастья. Мать ее, которая всегда имела к тебе уважение, и которая тогда узнала вашу любовь, когда уже поздно было ее гасишь, очень долго сносила печаль втайне, не могши победишь ни страсти своей дочери, ни упрямства своего мужа, и, быв первою причиною зла, которого излечить была не в состоянии. Когда ей попались твои письма, которые ей открыли, до чего вы употребили во зло ее доверенность, тогда, желая все сохранить, боялась она всего лишиться, и подвергнуть опасности дни своей дочери для восстановления ее благополучия. Много раз испытывала она своего мужа без всякого успеха. Много раз хотела отважиться на совершенную доверенность и показать ему во всем пространстве его должность; но страх и застенчивость всегда от того ее удерживали. Она откладывала, пока еще могла говорить; а когда хотела, тогда было уже поздно; силы ей изменили; и она умерла с сею несчастною тайною; а я, ведая нрав сего сурового человека, но не зная, сколько бы чувства природы могли его смягчить, я теперь покойна, видя по крайней мере Юлиину жизнь в безопасности.
Все то ей известно; но сказать ли тебе, что я думаю о мнимых ее угрызениях? Любовь хитрее ее. Поражена сожалением о матери, она хотела бы тебя забыть, но не взирая на то, любовь тревожит ее совесть и принуждает о тебе мыслить. Любовь хочет, чтоб ее слезы относились к тому, кого она любит. Она не смеет более заниматься собственно о тебе напоминанием; и любовь принуждает ее еще хотя чрез раскаяние тобою заниматься. Любовь обольщает ее с таким искусством, что она лучше хочет умножать свое страдание, лишь только бы и ты входил в причины ее мук. Тебе, может быть, непонятны движения ее сердца: однако тем не меньше они естественны; ибо ваша любовь хотя равна силою, но различна в действах. Твоя стремительна и пламенна, ее наполнена кротости и нежности: твои чувствования изливаются с силою; а ее к ней самой возвращаются, и, проницая существо души ее, заражают и переменяют его нечувствительно. Любовь оживляет и подкрепляет твое сердце, но ее приводит в слабость и уничижает; все силы его ослабели, твердость исчезла, погасло мужество, и добродетель его стала уже ничто. Но толико героических действ не вовсе погибли, хотя на время и престали: решительная минута может возвратить им всю силу, или истребить их невозвратно. Если она сделает еще один шаг к отчаянию, то она погибнет; если же сия превосходная душа на одно мгновение возвысится, она будет величественнее, сильнее, добродетельнее, нежели была прежде, и не должно уже будет опасаться вторичного падения. Верь мне, дражайший друг мой; умей почитать в сем опасном состоянии то, что было тебе любезно. Все, что ей от тебя приходит, хотя бы то было и против самого тебя, не может быть для нее меньше, как смертельно. Если ты будешь в том упорен, чтоб ее не оставить, то можешь легко восторжествовать; но тщетно будешь ты надеяться владеть той же Юлией, ты не найдешь ее уж больше.
Письмо VIII
ОТ МИЛОРДА ЭДУАРДА
Я получил права над твоим сердцем, ты мне был нужен, и я готов был ехать с тобой соединиться. Но что тебе в моих правах, в моих нуждах, в моем усердии? Я от тебя забыт; ты больше не удостаиваешь ко мне писать. Я узнал об уединенной и дикой твоей жизни; и проникаю тайные твои намерения. Тебе жить наскучило.
Умри же, молодой безумец, умри жестокой и вместе слабой человек: но умирая, знай, что ты оставляешь к душе честного человека, которому ты был дорог, сожаление, что он служил неблагодарному.
Письмо IX
ОТВЕТ
Приезжай, Милорд: хотя я думаю, что больше не могу вкушать утех на земли; однако мы увидимся. Несправедливо полагаешь ты меня в числе неблагодарных: твое сердце не сотворено находить их, ни мое таким быть.
Записка
ОТ ЮЛИИ
Время уже отказаться от заблуждений молодости, и оставить обманчивую надежду. Я не буду никогда твоею. Возврати мне свободу, которую я тебе вверила, и коею хочет располагать мой родитель; или соверши мои несчастия отказом, которой погубит нас обоих, без всякой для тебя пользы.
Письмо X
ОТ БАРОНА Д’ЕТАНГА,
Если могло остаться в душе соблазнителя некоторое чувство чести и человечества, ответствуй на сию записку той несчастной, которой развратил ты сердце, и которой бы больше не было на свете, если б я мог сомневаться, что она еще может продолжать забвение самой себя. Я буду мало удивлен, что та же философия, которая научила ее первому, кто встретится, бросаться на шею, научит еще и отца не слушать. Подумай о том однако ж. Я люблю во всех случаях следовать кротости и чести, когда надеюсь, что их может быть довольно: но если я хочу их с тобой употребить, то не думай, чтоб я не знал как отмщается честь дворянина, обиженного человеком, не имеющим сего имени.
Письмо XI
ОТВЕТ
Удержитесь, государь мой, от тщетных угроз, которые мне немало не страшны, и от несправедливых укоризн, кои не могут меня унизить. Знайте, что между двух особ равных лет, нет другого соблазнителя, кроме любви, и что вам не должно презирать такого человека, которого ваша дочь удостоила своим почтением.
Какую жертву смеешь ты на меня налагать, и по какому праву ее требуешь? Или творцу всех мук моих должно принести последнюю мою надежду? Я хочу почитать отца Юлии; но должно, чтоб он согласился быть моим, дабы научился я ему повиноваться. Нет, нет, государь мой, какие мнения ни имеете вы о наших поступках; но они никогда меня не принудят отказаться для вас от прав столь милых к столь справедливо приобретенных моим сердцем. Ты делаешь жизнь мою несчастною: я тебе не должен ничем кроме ненависти, и ты не можешь ничего от меня требовать. Юлия сказала; вот мое согласие. Ах! пусть я буду ей всегда повиноваться! Другой станет ею владеть, но я буду ее более достоин.
Если б дочь твоя удостоила со мной советоваться о пределах твоей власти, не сомневайся, чтоб я не научил ее противиться несправедливым твоим требованиям. Какова бы ни была власть, которую ты во зло употребляешь, мои права священнее твоих; цепь, соединяющая нас, есть предел родительской власти, даже и пред судом человеческим; и когда ты смеешь призывать Природу, тогда ты один ниспровергаешь и ее законы.
Не приводи так же сей странной к тонкой чести, об отмщении которой ты говоришь, и которой никто кроме самого тебя не оскорбляет. Почитай выбор Юлиин, и твоя честь в безопасности; ибо мое сердце тебя чтит, невзирая на твои обиды; и, невзирая на Готфские правила, союз честного человека никогда другого не бесчестит. Если досаждает тебе мое высокомерие, напади на жизнь мою, я никогда против тебя защищать ее не стану; впрочем, я очень мало забочусь знать, в чем состоит честь дворянина; но что касается до чести добродетельного человека, то она мне принадлежит, я умею защищать ее, и сохраню ее чистую и без пятна до последнего дыхания.
Поди, отец бесчеловечный, и мало достойный столь сладкого имени, – помышляй о мерзостном чадоубийстве в то время, когда нежная и покорная дочь жертвует своим благополучием твоим предрассудкам. Сожаления твои отмстят некогда за муки, тобою мне причиненные, и ты почувствуешь, но уже поздно, что слепая и неукротимая, злость твоя не меньше и тебе, как мне, плачевна будет. Без сомнения я буду несчастлив; но если когда ни будь глас крови отзовется во глубине твоего сердца, то сколько еще несчастнее меня ты будешь, принесши б жертву мечтаниям единый плоде свой, – единую на свете красотою, достоинством, добродетелями, и для которой небо щедрое в своих дарах; ничего, кроме лучшего отца, не позабыло!
Записка
Я возвращаю Юлии д’Етанг право располагать собою, и отдашь свою руку без согласия своего сердца.
Письмо XII
ОТ ЮЛИИ
Я хотела описать тебе явление, которое только кончилось, и произвело записку, которую ты получить должен; но отец мой с такою точностью расположил свои меры, что сие кончилось не больше как за минуту до отправления курьера. Его письмо конечно во время отдано на почту; а мое не могло поспеть; ты решишься, и твой ответ отправлен будет прежде, нежели сие к тебе дойдет; и так вся подробность теперь уже бесполезна. Я исполнила мою должность, ты исполнишь свою; но рок нас угнетает, честь изменяет нам; мы будем навсегда разлучены; и к совершенству ужаса, я предаюсь в… увы! я могла жить в твоих! О должность, к чему ты служишь? О Провидение!.. должно стенать и молчать.
Перо выпадает из руки моей. Несколько дней я была не здорова; разговор сего утра чрезмерно меня встревожил… голова и сердце у меня болят… я чувствую в себе слабость… не хочет ли небо сжалиться над муками моими?.. Я не могу ходить… я принуждена лечь в постель, и утешаюсь тем, что более не встану. Прости, единый предмет моей любви. Прости в последний раз, дражайший и нежный друг Юлиин. Ах! если я не должна больше жить для тебя, то не перестала ль уже я жить вовсе?
Письмо XIII
ОТ ЮЛИИ К ГОСПОЖЕ Д’ОРБЕ
И так то правда, дражайший и жестокой друг, что ты опять возвратила меня к жизни и к моим печалям? Я видела счастливое мгновение, в которое могла соединиться с нежнейшею матерью; твои бесчеловечные старания меня удержали, чтоб долее ее оплакивать; и когда желание последовать за нею отвлекает меня от земли, в самое то время сожаление тебя оставить меня останавливает. Ежели я утешаюсь жизнью, то потому только, что не вовсе в прежнем состоянии избежала от смерти. Нет уж более в лице моем тех приятностей, за которые так дорого заплатило мое сердце. Болезнь, от которой я избавилась, меня от них освободила. Сия счастливая утрата уменьшит грубой жар человека столько лишенного нежности, что он осмеливается на мне жениться без моего согласия. Не находя во мне более того, что ему нравилось, он мало будет думать о прочем. Не нарушив данного слова отцу моему, не огорчив друга, которой спас жизнь его, я избавлюсь от сего докучливого человека: язык мой ничего не произнесет, но кой вид за меня говорить станет. Его отвращение защитит меня от его тиранства, и он найдет во мне столько безобразия, что не удостоит меня сделать несчастною.
Ах, любезная Клера! ты знала сердце постояннее и нежнее, которого бы то не отвратило. Его вкус не ограничивался чертами и видом; оно любило меня, а не лицо мое: всем нашим существованием мы были соединены друг с другом; и пока бы Юлия была та же, хотя красота могла пройти, любовь всегда бы оставалась. И они мог согласиться… неблагодарный! они был должен, по тому что я могла того требовать. Возможно ли удержать словом того, кто хочет возвратить свое сердце? Но хотела ль я возвратить мое… сделала ли я то?.. О Боже! должно ли, чтоб все непрестанно напоминало мне время, которого больше нет, и пламень, которой должен погаснуть? Тщетно я хочу исторгнуть из сердца моего сей милый образ; я чувствую, что он крепко с ним соединен; я его терзаю, но не могу освободить, и мои усилия истребить в нем толь сладкое воспоминание, лишь только более его умножают.
Смею ль я открыть тебе некоторое мечтание в моей горячке, которое вместо того, чтоб пройти с нею, мучит меня еще более и после моего выздоровления? Так, ведай и жалей о заблуждении разума несчастной твоей подруги, и благодари небо, что оно сохранило твое сердце от ужасной страсти, которая ею владеет. В самые опасные минуты моей болезни, я чаяла, во время жестокого жару, видеть возле моей постели сего несчастного; не таковым уже, как он некогда прельщал мои глаза в продолжение краткого благополучия моей жизни; но бледным, иссохшим, в смятении, и се отчаянным взором. Он стоял на коленях; взял мою руку, и, не гнушаясь состоянием, в каком она была не боясь заразиться ужасным ядом, целовал ее и обливал слезами При виде его, я почувствовала живое и нежное движение, какое иногда производило во мне нечаянное его присутствие. Я хотела броситься к нему, но меня удержали; и ты от меня отвела его; а всего чувствительнее меня поражало, что я чаяла слышать его стон по мере того, как он удалялся.
Я не могу изъяснить тебе удивительного действа, какое сия мечта произвела надо мною. Жар во мне был жесток и продолжителен; я была несколько дней без чувства; и в моих беспамятствах он часто мне мечтался; но ни одно из сих мечтаний не оставило в воображении моем таких глубоких впечатлений, как сие последнее. Оно так сильно, что не возможно мне истребишь его из чувств моих в памяти. Всякую минуту, всякое мгновение, кажется, я его вижу в том же положении; его вид, одежда, движения и печальной взор поражают еще мои глаза: я чаю еще чувствовать, что он целует мою руку; я чувствую ее омоченную его слезами; жалостные звуки его голоса приводят меня в трепет; я вижу, как его от меня удаляют, и еще силюсь удержать его: словом, все напоминает мне сие мнимое явление гораздо сильнее, нежели такие происшествия, кои со мной действительно случались.
Долго колебалась я сделать тебе сию доверенность; стыд удерживает меня сказать тебе о том на словах; но мое волнение, вместо того, чтоб утихать, день ото дня умножается, и я в необходимости открыть тебе мою глупость, Ах! пусть она овладеет мною совершенно. Для чего не могу я совсем потерять рассудка, которого малой остаток не служит ни к чему более, как только меня мучить!
Я возвращаюсь к моей мечте. Смейся, сестрица, если ты хочешь, простоте моей; однако в сем видении есть нечто таинственное, что отличает его от обыкновенного беспамятства. Не предчувствие ли то о смерти лучшего из людей? Не предвещание ли, что нет его уж больше? Не удостаивает ли небо хотя один раз меня руководствовать, и не зовет ли меня последовать за тем, которого оно мне любить определило? Увы? повеление умереть, будет для меня первое из его благодеяний.
Напрасно припоминаю я все те пустые разговоры, коими философия не чувствующих ничего людей забавляет; они больше меня не могут обольстить, и я их презираю. Я хочу верить, что нельзя видеть духов: но две души, соединенные толь тесно, не могут ли иметь между собой непосредственного сообщения, не зависящего от чувств и тела? Не могут ли они сообщать мозгу точных впечатлений, которые друг от друга получают, и взаимно принимать от него чрез отражение те самые ощущения, которые они ему дали? Бедная Юлия! какие безумства! Как страсти делают нас легковерными, и как трудно сердцу, сильно тронутому, освободиться и от тех самых заблуждений, которые оно примечает.
Письмо XIV
ОТВЕТ
Ах! пренесчастная и пречувствительная девица! не уже ли для того только ты родилась, чтоб страдать? Тщетно я хотела защитить тебя от горестей; кажется, что ты их непрестанно ищешь, и твое стремление к ним сильнее всех моих стараний. К столь многим справедливым к мучению причинам, по крайней мере, не прибавляй мечтаний; и когда скромность моя тебе больше вредна, нежели полезна, то выйди из заблуждения, которое тебя мучит; может быть, печальная истина будет тебе не столь жестока. Знай же, что не мечта тебе казалась; не тень друга своего ты видела, но его точно; и сие трогающее явление, которое непрестанно представляется твоему воображению, действительно происходило в твоей комнате назавтра того дня, в которой ты была всего опаснее.
Накануне я оставила тебя очень поздно, а муж мой хотел ту ночь переменить меня и при тебе остаться: и готов был уже к тебе идти, как вдруг мы увидели вошедшего скоропостижно и упавшего к нашим ногам, сего бедного, несчастного в прежалостном состоянии. По получении последнего твоего письма он поехал на почтовых; не останавливаясь, скакал день и ночь, и в три дни доехал до последней перемены, где дожидался ночи, чтоб въехать в городе. Признаюсь тебе к стыду моему, что я не так скоро, как господин д’Орбе, бросилась его обнять: не знав причины его приезда, я могла предвидеть следствия. Толико горьких напоминаний, твоя опасность, его беспорядок, в каком я его увидела, всё отравляло сие сладкое свиданье, и я была так поражена, что не могла показать ему много ласки. Однако ж я обняла его с некоторым стеснением сердечным, которое он разделял, и которое чувствовали мы взаимно чрез безгласные изъявления, красноречивейшие слез и восклицаний. Первое слово его было: что делает она? Ах! что она делает? Дай мне жизнь иль смерть. Тогда я поняла, что он знает о твоей болезни, и, думая, что он также известен и чем пил больна, говорила о томе без всякой другой предосторожности, кроме той, что уменьшала опасность. Как скоро он узнал, что ты больна оспой, то вскричал и упал в обломок. Беспокойство и бессонница, присоединившись к смятению духа, привели его в такое изнеможение, что мы с трудом могли привести его в чувство. Едва мог он говорить; его положили.
Наконец природа преодолела; он спал двенадцать часов сряду, но с таким движением, что подобной сон способнее был истощить, нежели возвратить его силы. На другой день новое затруднение; он хотел непременно тебя видеть. Я представляла ему опасность умножить тем болезнь твою; он обещал дожидаться, когда не будет опасности; но его пребывание было также ужасно: я дала ему то почувствовать. Он перервал грубо мои слова. Береги варварское свое красноречие, сказал он мне раздраженным голосом: это будет уже слишком его употреблять на мою погибель. Не надейся опять также меня выгнать, как ты сделала при моей ссылке. Я сто раз приеду с конца света, чтоб видеть ее одно мгновение. Но я клянусь творцом моего бытия, прибавил он стремительно, что не поеду отсюда, ее не увидев. Отведаем, я ли сделаю тебя жалостливою, иль ты меня клятвопреступным.
Видя, что он решился непременно, господине д’Орбе изыскивал способы его удовольствовать, чтоб можно было тем склонить его к отъезду, пока не узнают о его прибытии; ибо никто не знал о нем в доме, кроме одного Ганца, в котором я была уверена, и мы называли его перед нашими людьми другим именем[1]. Я ему обещала, что в будущую ночь он тебя увидит, с тем условием, чтоб он не был больше, как одно мгновение, чтоб не говорил с тобой ни слова, и назавтра до свету поехал. Он дал мне слово; тогда я успокоилась, и, оставив моего мужа с ним, сама к тебе возвратилась.
Я нашла тебя гораздо лучше, оспа уже высыпала совсем; лекарь возвратил мне надежду. Я наперед согласилась с Баби, и хотя повторение жару было уже меньше, но как беспамятство еще продолжалось, то я выбрала сие время, чтоб удалишь всех, и велела сказать моему мужу, чтоб он привел своего гостя, судя, что пока не пройдет еще беспамятство, ты не будешь в состоянии его узнать, Нам трудно было удалить огорченного твоего отца, которой всякую ночь упорно хотел оставаться. Наконец я сказала ему с сердцем, что он ни чьих беспокойств ни во что не ставит, что я также положила сидеть; и что ему очень известно, хотя он и отец, что моя нежность не меньше его попечительная. Он пошел с огорчением: и так мы одни остались. Господин д’Орбе пришел в одиннадцатом часу, и сказал мне, что он оставил на улице твоего друга: я за ним пошла. Я взяла его за руку; он трепетал как лист. Проходя переднюю, силы ему изменили; едва он мог дышать, и принужден был сесть.
Тогда рассмотрев некоторые виды при слабом блеске отдаленного света: так, сказал он с глубоким вздохом, я узнаю те же места. Один раз в жизнь мою я их проходил… в том же часу… с такой же тайностью… я трепетал, как теперь… сердце у меня также билось… О дерзкий! я был смертный, и смел наслаждаться… Что я вижу теперь в том же убежище, где все дышало сластолюбием, чем была упоена душа моя; в том же самом предмете, которой производил и разделял мои восторги? образ смерти, печальное приготовление, несчастную добродетель, и умирающую красоту!
Я избавлю бедное сердце твое от подробностей сего жалостного зрелища. Он тебя увидел и замолчал, исполняя свое слово; но какое молчание! Он бросился на колени; рыдая целовал завесы твоей постели; поднимал глаза и руки; испускал глухие стоны, я едва мог удерживать горестные вопли. Не видев его, ты опустила нечаянно одну руку: он схватил ее с некоторым родом исступления; пламенные поцелуи, коими осыпал он сию больную руку, скорее тебя разбудили, нежели движение и голос всего тебя окружающего: я увидела, что ты его узнала; тогда, невзирая на его сопротивления и жалобы, в ту же минуту вытащила его из комнаты, надеясь истребить мысль такого мгновенного свиданья предлогом беспамятства. Но видя, наконец, что ты мне ничего о том не говоришь, я думала, что ты забыла; я запретила Баби тебе сказывать, и знаю, что она мне сдержала свое слово. Тщетная предосторожность, которую любовь разрушила, и которая только усилила воспоминания, кои истреблять уже поздно!
Он поехал, так как обещал, и я принудила его дать слово, что он близко не остановится. Но еще не все, моя любезная; должно открыть тебе, что также не может от тебя долго утаиться. Милорд Эдуард проехал два дни спустя; он спешил его догнать; и, догнав в Дижоне, нашел его больным. Несчастный получил оспу. Он утаил от меня, что на нем ее не было, и я к тебе привела его без всякой предосторожности. Не могши облегчить твоей болезни, он хотел разделить ее с тобою. Припоминая, каким образом целовал он твою руку, нельзя сомневаться, чтоб он не добровольно себе привил оспу. Хотя нельзя быть к ней хуже приготовленной; но сие прививание происходило от любви, оно счастливо кончилось. Отец жизни сохранил ее нежнейшему любовнику на свете; он выздоровел; и по последнему письму Милорда Эдуарда, они оба точно намерены ехать опять в Париж.
Вот, любезная сестрица, чем можно разогнать страхи о смерти, которые безе причины тебя тревожат. Давно уже ты отказалась от твоего друга, и его жизнь в безопасности. Не думай же больше ни о чем, как только хранишь свою, и старайся о жертве, которую сердце твое обещало любви отеческой. Перестань, наконец, быть игралищем суетной надежды, и питать себя мечтою. Ты очень рано тщеславишься своим безобразием; будь умереннее, и поверь мне, что к сей умеренности ты еще имеешь великую причину. Ты вытерпела жестокую оспу, но она пощадила твое лицо. Что ты принимаешь за рябины, то лишь красные пятна, которые сойдут очень скоро. Она меня мучила гораздо больше, однако ты видишь, что я еще не вовсе дурна. Мой Ангел, ты останешься прекрасна против твоей воли, и равнодушной Вольмар, которого трехлетнее отсутствие не могло излечить от любви, полученной в восемь дней, исцелится ли, всечасно тебя видя? Ах! если одно то осталось твоим прибежищем, чтоб не нравишься, как безнадежна твоя участь!
Письмо XV
ОТ ЮЛИИ
Это много, это уж очень много. Мой друг, ты победил. Опыт такой любви превосходит мои силы; сопротивление мое истощилось. Я употребляла все старания, в чем моя совесть дает мне утешительное свидетельство. Пусть Небо не требует от меня более, нежели от него мне дано. Сие печальное сердце, которое столько раз ты покупал, и которое так дорого стоит твоему сердцу, принадлежит тебе все совершенно; оно было твое с первой минуты, когда глаза мои тебя увидели; и останется твоим даже до последнего моего дыхания, Ты столь много заслужил его, что не должен никогда лишиться, и я уже утомилась на счет истины служить мечтательной добродетели.
Так, нежной и великодушной любовник, твоя Юлия пребудет всегда твоею, и станет любить тебя вечно: так должно, я того хочу, я тем обязана. Возвращаю тебе власть данную любовью, которая у тебя больше никогда отнята не будет. Тщетно обманчивой голос ропщет в глубине души моей: он уже меня не обольстит. Что значат суетные должности, кои противополагает он должностям вечной любви к тому, кого Небо любить мне повелело? К тебе ли обязана я самой священной из всех должностью? К тебе ли единому я всё обещала? Не в том ли состоял первой обет сердца моего, чтоб никогда не забыть тебя; и непоколебимая верность твоя – не новые ли узы для моей верности? Ах! в любовном восторге которой меня тебе возвращает, о том только я жалею, что боролась с чувствами столь приятными и законными. Природа, о сладкая природа, прими опять все свои права! Я отвергаю жестокие добродетели, кои тебя уничтожают. Склонности данные мне тобою, могут ли быть обманчивее ослепленного рассудка, которой столько раз приводил меня в заблуждение?
Почитай сии нежные влечения, любезнейший мой друг; ты столь много им обязан, что не должен их ненавидеть; но сноси драгоценную и сладкую разлуку; сноси, да права крови и дружества правами любви истреблены не будут. Не думай, чтоб я оставила когда дом родительской, и последовала за тобою. Не надейся, чтоб отказалась я от уз, налагаемых на меня священною властью. Жестокое лишение одной из даровавших мне жизнь, научило меня страшиться огорчать другого. Нет, та, от которой ожидает он ныне всего своего утешения, не оскорбит никогда души его, скуками обремененной; я не причиню смерти всему тому, что мне даровало жизнь. Нет, нет, я знаю мое преступление и не могу его возненавидеть. Должность, честь, добродетель, все молчит; однако я не чудовище; я могу иметь слабость, но не буду никогда извергом. Намерение мое уже принято, я не хочу оскорблять никого из тех, кои мне любезны. Пусть отец, став невольником слова своего, и ревнуя о тщетном титле, располагает моею рукою, которую он обещал; пусть любовь единая располагает моим сердцем, пусть мои слезы не перестанут проливаться в недра нежной подруги. Пусть я буду презренна и несчастна; но все то, что мне мило, будет наслаждаться благополучием и удовольствием, если возможно. Составьте все трое одно бытие мое, и ваше благополучие да заставит меня забыть кои бедствия и отчаяние.
Письмо XVI
ОТВЕТ
Мы вновь рождаемся, Юлия все справедливые чувствования наших душ принимают опять свое течение. Природа сохранила наше бытие, а любовь жизнь нам возвращает. Не уже ли ты сомневалась? Смела ли ты думать, что можешь отнять у меня свое сердце? Нет, я лучше тебя знаю сие сердце, для моего от небес сотворенное. Я чувствую их соединенных общим существованием, которого ничто не может лишить их, кроме смерти. От нас ли зависит разлучить их, и даже того желать? От людей ли утвержденными соединяются они узами, и могут ли люди разрывать их? Нет, нет, Юлия! если жестокий рок лишаете нас сладкого имени супругов, то ничто не может у нас отнять имени верных любовников; оно будет утешением печальных наших дней, и мы понесем его в гроб.
И так мы опять начинаем жить, чтоб начать страдать, и чувствование нашего бытия не что иное для нас, как чувствование горести. Невластные! к чему мы приведены? Как перестали мы быть тем, чем были? Где сие восхищение высочайшего блаженства? Где сии пресладкие восторги, коими добродетель оживляла наш пламень? Ничего более не остается от нас, кроме нашей любви; любовь единая остается, а прелести ее уже затмились. Чрезмерно послушная дочь, любовница робкая; от твоих страхов все наши муки происходят: увы! не столь чистое сердце гораздо меньше приводило бы тебя в заблуждение! Так, одна честность сердца твоего влечет нас в погибель; и правые чувствования, коими оно наполнено, выгнали из него благоразумие. Ты хотела согласить нежность дочери с неукротимою любовью; но предав себя вдруг всем чувствованиям, ты их только смешала, вместо того чтоб согласить, и от чрезмерной добродетели стала виновною. О Юлия, какое непостижимое твое владычество! Какою чудесною силою ты помрачаешь мой рассудок! Даже заставляя меня стыдиться нашей страсти; ты побуждаешь еще чтить тебя за твои пороки; ты принуждаешь меня тебе удивляться, разделяя твои угрызения… угрызения… тебе ли их чувствовать?.. Тебе, которую я любил… тебе, которую не могу я перестать боготворить… может ли порок приблизиться к твоему сердцу?.. Жестокая! возвращая сие принадлежащее мне сердце, возврати его таким, как оно отдано мне было?
Что ты сказала?.. что ты смела мне сказать?.. Тебе отдашься в объятия другого…. Другому тобою обладать!.. Ты не будешь больше моею!.. или, к совершению бедствия моего, не одному мне принадлежать будешь! Я? я могу испытать сию ужаснейшую казнь!.. Я могу увидеть, что ты переживешь сама себя!.. Нет! Я лучше хочу тебя лишиться, нежели разделять. Для чего Небо не дало мне храбрости достойной колеблющих меня восторгов!.. Прежде, нежели бы рука твоя посрамила себя сими пагубными узами, ненавистными любви и отвергнутыми честью, я вонзил бы в грудь твою кинжал своею рукою; я истощил бы кровь из чистого сердца твоего, чтоб оно не помрачилось неверностью. А с сею непорочною кровью, я сметал бы пылающую в моих жилах таким огнем, которого ничто погасить не может; я упал бы в твои объятия; я испустил бы на устах твоих последнее мое дыхание… я принял бы твое… Юлия умирающая! Сии столь прелестные очи, угасающие в ужасах смерти! Сия грудь, сей престол любви, растерзана моею рукою, изливающая ручьями кровь и жизнь… Нет, живи и страдай, сноси казнь за мою робость. Нет, я желал бы, чтоб тебя больше не было, но не могу любить столь много, чтоб отнять у тебя жизнь своею рукою.
О, если б ты знала состояние сего тоской стесненного сердца! Никогда не горело оно толь священным огнем. Никогда твоя невинность и добродетель не были ему столь драгоценны. Я любовник, я умею любить, я то чувствую: но я только человек, а то выше силы человеческой, чтоб отказаться от высочайшего блаженства. Ночь, одна ночь навсегда переменила всю мою душу. Отними от меня пагубное о ней воспоминание, я буду тогда добродетелен. Но сия бедоносная ночь живет в глубине сердца моего, и будет покрывать своим мраком остаток моей жизни. Ах, Юлия! предмет обожаемый! Если должно быть навсегда злосчастными, то пусть еще один час благополучия, и вечные угрызения!
Послушай того, кто тебя любит. Для чего мы одни хотим быть разумнее всех людей, и с детскою простотой следовать мечтательным добродетелям, о которых весь свет говорит, и никто не исполняет? Будем ли мы лучшие нравоучители всего множества ученых, населяющих Париж и Лондон, кои все смеются брачному блаженству, и прелюбодеяние считают забавою? Такие примеры не почитаются и соблазнительными; даже не позволяется осуждать их, и все честные люди смеялись бы здесь тому, кто из уважения к супружеству сопротивлялся бы сердечной своей склонности. В самом деле, говорят они, вина, которая только во мнении, значит ли что-нибудь, когда она тайна? Какое зло терпит муж от неизвестной ему неверности? Какими ласками не заглаживает жена свои проступки. С какою тихостью старается она предупредишь, или истребить подозрения? Лишенный мечтательного добра, луж ее живет преблагополучно и сие мнимое преступление, о котором делают столько шуму, не что иное, как умножение союзов в обществе.
Поделиться книгой: