Александр у края света

(Очень проницательно с моей стороны. Внешний вид Диогена был своего рода произведением искусства, и когда я узнал его получше, то обнаружил, что по утрам он работает над своим лицом, одеждой и волосами дольше, чем самая разборчивая светская львица).

Я уселся в тени и стал ждать; через какое время появился Диоген, катящий перед собой свой проклятый горшок, подобно Сизифу из сказок. О его приближении можно было узнать издалека, поскольку сосуд производил грохочущий звук, напоминающий шум далекого пресса для оливок. Стоял жаркий день, и когда Диоген показался наконец в поле зрения, он уже сильно потел.

— Нечего рассиживать, — задыхаясь, сказал он, поймав мой взгляд, — иди сюда и помоги мне с этой хреновиной.

Я осторожно положил сумку и поспешил к нему. Он ухитрился закатить сосуд в выбоину на дороге, где тот и застрял, и нам вдвоем пришлось изрядно потрудиться, чтобы его освободить. Когда нам удалось наконец установить его на нужном месте, Диоген рухнул на землю и приказал мне пойти и принести воды, что я и сделал.

— Так-то лучше, — сказал он, утирая бороду и передавая мне чашу.

— Ладно, давай-ка проясним несколько вещей сразу, перед тем как начинать тебя учить.

Он некоторое время рассматривал меня, потом покачал головой.

— Ты умный парень, это с первого взгляда можно сказать, поэтому я не стану тратить время и силы, чтобы произвести на тебя впечатление. В общем, я обдумал нашу ситуацию и решил, что могу научить тебя нескольким вещам помимо того бессмысленного дерьма, которым я занимаюсь за деньги. Предполагается, конечно, что ты хочешь учиться, — добавил он. — Поскольку если это не так, то вали отсюда и развлекайся весь день как хочешь. Мне достанутся деньги твоего отца и мы оба останемся довольны.

Я немного подумал.

— Я не возражаю против учебы, — ответил я, — если она интересна и полезна. Отец думает, я должен стать философом.

Диоген кивнул.

— Весьма достойное желание. Понятия не имею, что значит это слово. А ты?

— Возлюбивший мудрость, — ответил я. — По крайней мере, таково его буквальное значение.

Диоген прислонился затылком к теплой стенке сосуда и закрыл глаза.

— Возлюбивший мудрость, — повторил он. — Возникает парочка вопросов: что такое мудрость и является ли она тем, что можно любить?

— Прощу прощения? — сказал я.

— Э, да брось, — ответил Диоген. — Это же самые основы. Ладно, давай сначала ответим на второй вопрос — но учти, только потому, что первый слишком для меня сложен. Возлюбивший мудрость; допустим, ты знаешь, что такое любовь.

— Более или менее, — сказал я.

— Ладно. Итак, существуют вещи, которые ты можешь любить — красивые люди, город, в котором ты живешь, твои родители и дети — а есть другие вещи, которые ты любить не можешь, например ручка мотыги, стрижка ногтей или очистка плуга от засохшей грязи. Ты можешь ценить хорошо сделанную ручку мотыги — ясеневую палку без сучков, тщательно обструганную и отполированную, от которой твои руки не покроются волдырями — но я не могу представить, чтобы кто-то в здравом уме влюбился в ручку мотыги. Уловил ли ты это различие?

— Думаю, да, — сказал я. — Ручка мотыги должны быть полезна в практическом смысле. Другие вещи, о которых ты говорил, более... ну скажем, духовные.

Диоген кивнул.

— Неплохо сказано, — заметил он. — И то же самое относится к двум другим примерам, полагаю. Подстриженные ногти не мешают при ходьбе, а чистое лезвие плуга легче врезается в землю. Красивые мужчины и женщины, город, друзья и родственники, с другой стороны, могут быть бесполезны или даже совершенно несносны, но ты все равно будешь их любить. Пока что все верно?

— Думаю, да, — сказал я.

— Хмм.

Его голос становился все ниже, говорил он все медленнее, мне казалось, что он засыпает.

— Значит, если философия — это любовь к мудрости, то мудрость относится к вещам, которые можно любить; мы ценим полезные вещи, но любим то, что вдохновляет нас и при этом не обязано быть полезным — и чаще всего бесполезно; на самом деле, если учесть все несчастья и боль, приносимые любовью, следует заключить, что вызывающие любовь сущности также способны превратить жизнь человека в сплошные страдания; в то же время ручку мотыги, которая начинает обдирать руки, при наличии хоть капли здравого смысла немедленно чинят или заменяют на новую. Отсюда заключаем: мудрость гораздо в большей степени является чирьем на заднице, нежели чем-то полезным. Разумно ли будет тебе, юноша, тратить время на ее изучение?

Я покачал головой.

— Полагаю, нет, — сказал я.

Диоген открыл глаза и уселся прямо.

— Ты полагаешь совершенно правильно, — заявил он с неожиданным воодушевлением. — О, я кое-что смыслю в мудрости, видишь ли, и если тебе очень хочется, могу и тебе рассказать. Я могу научить тебя немного разбираться в человеческой природе, изучая историю, и тогда ты увидишь, в какой беспорядок мы, люди, приводим все вокруг, пытаясь жить совместной жизнью в городах. А вот и вдохновляющий момент: у тебя появится это пьянящее, головокружительное чувство, отмечающее моменты величайшего озарения. Но все, что оно принесет тебе — это уныние, желание завязать с попытками быть добрым гражданином и переселиться в горшок. Вместо всего этого я предлагаю тебе поверить мне на слово, когда я говорю, что мудрость — а это всего лишь другое название истины — совсем не то, с чем стоит связываться. Держись от нее подальше; продавай ее другим, если это принесет тебе хотя бы драхму, но даже не думай пробовать ее на себе. Нет, я думаю, ты хочешь научиться чему-нибудь полезному и практичному, чему-нибудь такому, что позволит тебе заработать на безбедную жизнь в будущем. Как думаешь?

— Звучит в высшей степени разумно, — сказал я.

— Хорошо, потому что я в высшей степени искушен в этих материях. Я могу научить тебя противоположности мудрости, то есть безумию, и противоположности правды, то есть лжи. Договорились?

Я серьезно посмотрел на него.

— Договорились.

— Молодец, пацан.

Он оглянулся вокруг, рассматривая прохожих, затем опять посмотрел на меня.

— Ладно, — сказал он. — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Прошу прощения? — переспросил я, озадаченный вопросом.

— Ты меня слышал, — сказал Диоген. — Чем ты хочешь заниматься всю оставшуюся жизнь? Земледелие? Сочинение речей? Война по найму? Хочешь ли ты стать человеком, который ходит с ведром и ветошью и моет бани, когда все остальные отправляются по домам? Или ты предпочел бы стать царем Персии, скажем, или диктатором Сиракуз?

Я улыбнулся.

— Не так-то это просто, — сказал я. — Есть вещи, мне недоступные, как бы сильно я их не хотел.

Диоген нахмурился.

— Это почему еще? — сказал он. — Ты просто не подумал хорошенько. Ладно, давай подойдем к вопросу научно. Что общего между мной, тобой, слепцом, торгующим колбасками около театра Диониса, и персидским наместником Ионии?

Я почесал в затылке.

— Я не знаю, — признался я.

— Для начала, — ответил Диоген, — все это двуногие, лишенные перьев.

Я решил, что он шутит, но он был серьезен.

— Ну конечно, это так, — сказал я. — Все это люди. Человеческие существа. Но это о ком угодно можно сказать.

— Правильно, — сказал Диоген. — О ком угодно.

Он встал, не утруждая себя скрюченной позой.

Я даже не представлял, какого он высокого роста.

— И если бы за бессмысленные обобщения награждали так же, как за представления, нас бы с тобой увенчали лаврами прямо сейчас. Пошло оно все в преисподнюю; пойдем заработаем немного денег. Занятие не столь почетное, как сидеть целый день в тени, неся околесицу, но... — он внезапно наклонился ко мне и понизил голос. — Ты умеешь хранить секреты?

— Конечно.

— Оно гораздо веселее.

Я посмотрел на него.

— Не уверен, что согласен, — сказал я.

Он вздохнул, скрестил ноги и уселся в пыль.

— В том-то и проблема с вами, что у вас нет чувства прекрасного, вы не цените волшебное и сверхъестественное. Поэтому вы столь ограничены.

Я нахмурился.

— Извини, — сказал я. — Я в замешательстве. Мне казалось, ты говорил о деньгах, а не о волшебстве.

— Правильно. — Он снова понизил голос; позже я научился распознавать этот сценический шепот, признак того, что меня сейчас одурачат. — Ладно, а что ты скажешь на такое предложение? Допустим, я расскажу тебе, что существует магический талисман, артефакт, обладающий силой заставить кого угодно отдать тебе что угодно и что угодно сделать. Интересно?

— Было бы интересно, — ответил я. — Если бы я верил, что такие вещи существуют.

— О, они существуют, — сказал Диоген. — И более, того, одна есть и у меня.

— Правда? — не забывай, я был очень молод. — Я тебе не верю.

— Что ж, я тебе докажу. — Он вскочил и пошел прочь. Мне пришлось бежать, чтобы не отстать от него.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Увидишь.

По пути он продолжал расписывать выдающиеся возможности своего талисмана. Он не только подчинял людей своей воле, да так, что они и возразить не могли — он мог вызвать в них симпатию к тебе. Он мог заставить их даже любить тебя. Невольно я заинтересовался всем этим; Диоген, однако, шагал так быстро, что у меня недоставало дыхания, чтобы расспросить его подробно. С помощью своего магического амулета, продолжал он, он мог бы двигать горы — буквально, он мог бы заставить гору сняться со своего места и переползти на другое. Он мог создавать города и разрушать их; он мог накормить и одеть голодных и холодных или обратить в рабство целый народ; этот чудесный предмет был способен перенести человека через море, доставить в самые далекие уголки мира — от Островов Олова на дальнем западе до крайних пределов Согдианы…

Мы остановились перед пекарней.

— Но для начала, — сказал он, — давай сделаем что-нибудь попроще. Смотри внимательно. Я собираюсь заставить пекаря дать мне каравай хлеба.

— Ладно, — ответил я.

Он решительно кивнул, подошел к окну и стукнул по подоконнику.

— Утро доброе, — сказал он. — Мне бы каравай в четверть меры. Пшеничного, не ячменного.

— Изволь, — ответил пекарь. — Один обол.

Диоген разинул рот, выудил монету (в те времена мы носили мелкие деньги за щекой) и положил ее на прилавок.

— Спасибо, — сказал он и вернулся ко мне.

— Удовлетворен? — спросил он.

— Но ты не сотворил никакого волшебства, — запротестовал я. — Ты купил каравай.

— Точно, — ответил Диоген. — За мой магический талисман.

Я ничего не сказал — что тут было говорить. Все это было попросту глупо.

— Ты удивишься, — продолжал он с набитым ртом, когда мы возвращались к его сосуду, — когда узнаешь, на какое могучее волшебство мы все способны.

— Да уж конечно, — мрачно сказал я.

— О да. Например, я могу заставить воду течь в гору.

Я нахмурился.

— Правда? Без обмана?

— Без обмана. Конечно, мне понадобится мой волшебный талисман.

У меня начала болеть голова.

— О нет, — ответил я. — Ты не сможешь заплатить воде, чтобы она потекла вверх.

— Нет, но я могу купить кувшин, чтобы нести ее.

Это звучало так глупо, что я едва не ответил ему грубостью. Но не ответил. То есть я вообще ничего не сказал.

— Волшебство, — продолжал Диоген, — это просто. Так же, как и большинство других вещей в жизни. Хитрость в том, чтобы заставить людей верить, что они трудны.

Я остановился, как вкопанный.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, я понял, к чему ты ведешь. Ты хочешь сказать, что... — я помедлил, подыскивая верные слова. — ... что все зависит в первую очередь от того, как мы определяем то и это. Ты определяешь волшебство как возможность заставить людей выполнять разные действия, но исключаешь из определения деньги, которые им платишь. Вот как тебе удалось задурить мне голову.

Он покачал головой.

— Я тебя не дурил. Ты сам для себя все усложнил.

— Но, — настаивал я, — многие вещи действительно трудны, потому что... ну, просто они трудны.

Он улыбнулся.

— Правда? Назови хоть одну.

— Ладно, — я задумался на мгновение. — Полет по воздуху.