Серебряный блеск Лысой горы

— Э, что говорить, Бабакул, когда у людей нет совести, то у волков и подавно. Не те времена, у людей не осталось ничего святого.

При этих словах Максума Бабакул покосился на мясо, которое висело на деревянной перекладине. Три дня назад волк утащил барашка. Бабакул отбил его с помощью собак, но барашек был еле жив, пришлось его зарезать. Послать хозяину мясо было не с кем, вот теперь оно сушится на перекладине. Бабакул рассказал хозяину и о том, как приезжали четверо всадников и забрали четырех баранов. Свидетель — Абдулазиз — лавочник, которого он узнал.

Максум понял, что вор, о котором говорит Бабакул, — Разык-курбаши, и спокойно ответил:

— Взял так взял, съел так съел. Не расстраивайся!

Бабакул был удивлен щедростью Максума. Повесив винтовку, он отнес в шалаш тяжелый хурджин своего благодетеля. Разжигая огонь для обеда, он с удивлением думал: «Вот что значит сын почтеннейшего Ишан-бобо! Он, видно, тоже не простой человек».

Бабакул расстелил палас и скатерть в тени возле шалаша. Разломив лепешки, которые принес Максум, он положил в деревянную чашку мясо.

— Бог дает, сколько заслужишь. Некоторые безнравственные люди, осквернив души, забрали чужие земли. Но разве они получат какие-нибудь блага от этого? Один из них Джанизак. Землю-то он получил, а засеять ее нечем, вот он и ходит по улицам в поисках хлеба, — сказал Максум и взял в рот кусок вареного мяса. — Благодаря аллаху ты никогда не будешь униженным. Потому что твой дед получил благословение моего деда, твой отец — моего отца. И твоя верность мне известна. Я помню, как ты дал отпор Кучкару и Умату. Молодец! И я всегда молюсь за тебя.

— Спасибо, почтенный... — сказал Бабакул, сложив на груди руки.

— На днях видел во сне отца. В белом халате, в белой чалме, а лицо светится. Длинная белая борода. Как пророк! — Максум положил в рот упавший на скатерть костный мозг и посмотрел исподлобья на онемевшего от удивления Бабакула. Потом закрыл глаза и продолжал: — Отец, открыв рот, промолвил: «О сын мой, если хочешь, чтобы на свете осталась твоя добрая слава, делай добро, добро, добро».

Бабакулу показалось, что он сидит перед самим Ишан-бобо, и, восторженно улыбаясь, он прошептал:

— О всевышний!

— Потом отец вспомнил о тебе…

— А?!

— Да, и тебя он вспомнил... «Выращенный нашими руками, он как сын нам...»

— Так и сказал? — заволновался Бабакул.

— Так и сказал: «Бабакул делает только добро, он честнейший из честных. И ты ответь ему добром...»

— О, за такие слова я готов пожертвовать своей жизнью, о святой! — со слезами сказал Бабакул. Согнувшись, он приложил к глазам кончик платка-пояса.

— Мой долг выполнить завет отца, Бабакул, — сказал Максум. Он оглянулся на стадо баранов. — Из них сто баранов я дарю тебе.

— Сто?! — Бабакул обезумел от такого дара. — Я до конца своих дней не забуду вашей доброты, благодетель мой! — Он подполз к ногам Максума, поцеловал полу его халата, вытер им глаза. — Вам, почтеннейший, я готов жизнь отдать…

— Молодец, именно это я и ожидал услышать от тебя, — сказал Максум.

Бабакул принес в черном кумгане кипяток и насыпал туда щепотку чаю из пачки, привезенной Максумом. Налив чай в единственную глиняную пиалу, Бабакул протянул ее дорогому гостю.

Он сидел перед Максумом на коленях, для приличия опустив голову. Только его колени были на паласе, а ступни ног на земле. Весь его вид как будто говорил: «Моя жизнь в ваших руках». Все это с одного взгляда почувствовал Максум. И тихим голосом начал:

— Если нас благословит Гаиб-ата и все будет так, как мы хотим, я женю тебя.

Сердце Бабакула дрогнуло. Сон это или наяву? Это сказал Максум, тот самый Максум, что сидит перед ним, или... У Бабакула не хватило духу поднять голову и посмотреть на Максума.

— Спасибо, почтенный... — смущенно сказал он,

Максум, посмотрев на него, слегка улыбнулся, достал из часового кармана зубочистку и спросил, ковыряя в зубах:

— Сколько тебе лет-то?

— Мать говорила, что я родился в то утро, когда карнай и сурнай[18] созывали всех на ваш суннат той[19], — с улыбкой сказал Бабакул, протягивая Максуму чай.

— Мушк... бакар... асп... — посчитал про себя Максум по старому летосчислению. — Сейчас тебе сорок один. Говоришь, в день торжества? У тебя счастливое будущее. Ведь целую неделю тогда кормили всех пловом. Что там говорить! Здесь смех, там борьба, в степи конные состязания, певцы, музыканты из Самарканда, Бухары и Ташкента. День и ночь гремели карнай и сурнай. Были эти дни и прошли. И не вернутся больше, Бабакул! Ведь безбожники топчут шариат, смешали святое с грязью. Исчезло все святое! Большевики уничтожают религию. От них мусульманам нет жизни. Если хочешь спастись от грехов и не хочешь гореть в аду из-за этих безбожников, бежать надо, бежать, Бабакул!

Как заблудившийся в пустыне странник, Бабакул с надеждой обратился к Максуму:

— Укажите путь темному человеку, почтенный...

— Пойдем в чужие страны, Бабакул. Там еще есть мусульманство. Там празднуют, пируют. Что хочешь — купи, что хочешь — продай. Там свободная жизнь! В лавках мешками зерно, мука, разноцветные ткани, горы кишмиша, орехов, различных сладостей...

— Вах! Как в раю, да, почтенный?

— Да, как в раю. Если захочешь — увидишь своими глазами.

— О аллах, помоги увидеть это...

— Как только доберемся до тех мест, сделаю тебя семьянином.

— Да приумножатся ваши богатства, почтенный...

— Это мой долг. Мы устроим такую свадьбу!

— Я готов служить вам всю жизнь, благодетель...

Собирая скатерть, Бабакул раздумывал об отъезде: ведь правительство забрало у Максума и лошадей, и телегу, и верблюдов, а вещей у него немало. Да и на чем поедет госпожа с детьми? Но когда он спросил об этом Максума, тот ответил:

— Потом... Потом приедем и заберем.

Когда Бабакул пошел отвязывать лошадь, Максум подумал: «Ну и простак же он...» Если бы была возможность свободно уехать, стал бы он приезжать в горы и уговаривать какого-то пастуха! Закрыв ноги тулупом, Максум прилег на подушку. Оттого ли, что он остался один, на сердце у него стало темнее темной ночи. Кто знает, может, дома уже ищут в его сундуках, шкафах, на скотном дворе, угрожая жене. А что с Фазлиддином? Он представляет себе, как ночью приходит Умат и, схватив за плечо, уводит Фазлиддина. Пусть каждый волосок на твоем теле превратится в змею, проклятый Умат! Подожди, найдется и на тебя управа! Максум сжал кулаки в досаде на свое бессилие. Ведь он уговаривал брата бежать, но тому жаль стало бросать жену и детей. Еще хорошо, что они успели пустить слух о том, что Разык-курбаши жив. И когда исчез Кучкар, он, Максум, сказал начальнику конвоя: «Убийца Кучкара может быть Разык-курбаши, кто знает?» Только после этого его отпустили домой, а то разве оставили бы они его в покое!

На всякий случай Максум вынес хурджин из шалаша и положил под голову. Укрывшись тулупом, он закрыл глаза и задремал. Его разбудил печальный крик какой-то ночной птицы. Он схватил обеими руками свой хурджин и поднял голову. Почему же не возвращается Бабакул? Наконец в темноте он различил силуэт Бабакула, поднимавшегося от речки.

— Бабакул! — сказал он. — Готовься в дорогу! Утром уйдем.

Сердце Бабакула затосковало. Ему показалось, что Лысая гора, оберегающая ночной покой, смотрит на него с укором. Он сел у порога шалаша и, прислонившись к своей палке, тяжело вздохнул. Внизу шумел Куксай, будто прощаясь с ним, а самые близкие друзья — звезды, которые не давали быть одиноким на пастбище, с жалостью смотрели на него.

Недалеко от стойбища печально поющий родник огибает рощу. В середине рощи растет такая громадная чинара, что ее нельзя обхватить руками. Рощу так и называют: «Кладбище с чинарой». Там похоронены отец и мать Бабакула. Их могилы он обложил камнями. Иногда приходил сюда и ставил свечи. Он радовал дух отца и матери, читая молитву, услышанную от Максума. Если он уйдет отсюда, кто будет посещать их?

Бабакул не знает, сколько времени он сидел в раздумье. Сильный храп Максума привел его в себя. Как он спокойно спит, может быть, уже раздумал ехать? Бабакул приготовился в дорогу, потом постелил старое ватное одеяло рядом с Максумом, лег и, укрывшись тулупом, положил руки под голову. Постепенно рассеялась грусть разлуки, и он уснул с мыслями о прекрасной мусульманской стране. Во сне он увидел эту страну такой, как рассказывал Максум. Лавки на рынке полны ореха, кишмиша и урюка. В огромных котлах готовят плов. На площади Туламат борется с медведем. «Странно, ведь Туламат боролся с цыганским медведем в Аксае?» — удивился Бабакул. В это время появился Кучкар. Он был одет в свою армейскую одежду и в руках держал тетрадь и карандаш. «Земля и вода только тем, кто работает!» — сказал он. И опять Бабакул удивился и обрадовался: «Ведь говорили, что Кучкар уехал в районный центр и пропал без вести? Оказывается, и он тут!»

Потом Бабакул встретил парикмахера, который работал рядом с чайханщиком. «Дай-ка постригусь, оброс в горах», — едва подумал Бабакул, как появился Умат-палван. Поставив ногу на пень, он взял в руки топор и лукаво предложил: «Давайте посмотрим силу жениха, достоин ли он нашей девушки». Мимо людей важно прошел Максум. Он был одет в парчовый халат, на голове чалма из белого шелка. Он тоже сказал Бабакулу: «Теперь твоя очередь, жених». Бабакул удивился: «Оказывается, это моя свадьба?» Не успел он опомниться, как одежда его переменилась: полосатый ферганский халат, на поясе шелковый платок, на голове новая чустская тюбетейка, обмотанная чалмой из голубого шелка, лаковые сапоги на каблуках. От радости Бабакул заплакал. Все это сделал Максум! Он хотел сказать: «До конца дней своих не забуду вашей доброты», но подумал, что Кучкар и Умат-палван, смеясь, скажут: «Оближи ноги своего хозяина», и промолчал. Кроме того, все смотрели на него. На крышах было много женщин и девушек. Прикрываясь платками, все они показывали в его сторону: «Вот тот жених». Его забрасывали цветами и сладостями.

В этот момент Бабакула разбудил Максум.

— Человек и во сне должен быть бдительным. Поторапливайся, уже пора идти.

Бабакул, завороженный сном, нехотя поднялся с места. Вокруг было темно, и только на востоке слегка посветлело. «Почему он спешит? Враг за нами гонится, что ли?» — подумал Бабакул.

Максум все торопил пастуха. Он ехал впереди отары на лошади, сзади шел Бабакул, подгоняя овец. Так двигались они, обходя кишлаки, прячась от людей. Только ночами останавливались на отдых. Да и то, какой там отдых! Ночами Бабакул пас овец, измученных от жары и быстрой ходьбы.

Глаза его не знали сна, не считая тех минут, когда он дремал сидя, прислонившись к палке. С рассветом начиналось то, что было вчера: впереди Максум на коне, за ним козел, за козлом двухтысячное стадо овец, самым последним, прикрытый облаком пыли, шагал Бабакул.

— Бабакул! Гони быстрее! — подгонял время от времени Максум.

Бабакул с трудом поднимал красные от пыли и бессонницы глаза.

— Сидя на лошади легко говорить — быстрее. Сам попробовал бы подгонять, тогда узнал бы, — шептал он.

Солнце в зените. Оно так печет, будто хочет переварить мозг. Пот льет по лицу, оставляя грязные потеки. Вдыхая пыль, Бабакул сплевывает почти глину. Силы его истощались. Ему уже не жаль израненных овец, которых бросили в пути. Будто вся доброта, наполнявшая его сердце, по капле иссякла в пути. Кого жалеть: себя или баранов? Иссохшие сапоги сдавливали ноги. С каждым шагом Бабакул испытывал такие муки, что искры сыпались из глаз. Вдобавок к этому Максум подгонял его окриком:

— Гони быстрее!

Бабакул был готов даже вернуть подаренные ему сто баранов.

— Откуда знать здоровому состояние больного,— ворчал он.

Когда они добрались до высокой травы, Максум, пожалев своих овец, приказал остановиться.

— И самим надо поесть, — сказал он, готовясь к дневной молитве.

Вчера Бабакул зарезал одного барана, который не мог идти и, положив в мешок, взвалил на ишака. Теперь, отрезав кусок мяса от этого барана, он начал готовить обед, несмотря на усталость. Не прошло и часа, как обед был готов. Бабакул накрошил в суп сухой хлеб и только хотел начать есть, как вдруг взгляд его упал на нож в руках Максума. Рукоятка ножа была сделана из рога. Где он видел этот нож? Сердце вздрогнуло, почуяв недоброе. А Максум, ничего не подозревая, спокойно резал мясо.

После обеда Бабакул, прихрамывая, собирал овец, которые разбрелись по окрестностям. Увиденный в руках Максума нож стоял у него перед глазами. Он не мог ошибиться — это нож Кучкара. Четыре года назад он сам дал эти рога Кучкару, подковавшему его ишака. И он прекрасно знает, что Кучкар сделал из них рукоятку для своего ножа. Многим джигитам и самому Бабакулу нравился этот нож, и они просили отдать его за барана. Кучкар не соглашался.

Бабакул вспомнил собрание, которое проходило в эту зиму в бывшей мечети. Выйдя на трибуну, Кучкар сказал тогда: «Эй, бедняки, не имевшие никогда ни одежды, ни сапог, раскройте глаза! Отличите друзей от врагов». Тогда эти слова, влетев в одно ухо Бабакула, тут же вылетели через другое. И все потому, что у него была одежда, хоть и старая, была и пища. К тому же ему не нравилось, как Кучкар обращается с почтеннейшими людьми кишлака. Но теперь он подумал: «Может быть, он и безбожник, как называет его Максум, но защитник бедняков и сирот. Главное, тяжело теперь придется его семье. Ведь если бы Кучкар был жив, он дал бы о себе знать. Но почему же нож, его нож из черной стали с рукояткой из рога находится сейчас у человека, которого он ненавидел больше всего на свете? Ведь Кучкар никому не доверял этого ножа, как же он попал в руки Максума?!»

«Не может быть! — тряхнул головой Бабакул, отгоняя от себя страшные мысли. — Не увидав глазами, не поймав руками, так думать? Это грех!»

Так говорил ему отец. При воспоминании об отце Бабакулу стало еще тоскливее. Далеко позади осталось кладбище с чинарой и Аксай, где родился и рос он, и сочные пастбища около Лысой горы, и река, по берегам которой росли густые деревья, и шалаш, и родник. Странный был этот родник: когда Бабакул подходил к нему в хорошем настроении, он смеялся, как жизнерадостный ребенок, а когда он был чем-то огорчен, родник скорбно журчал. Родник слез был другом Бабакула. Когда умер отец и он остался сиротой, родник оплакивал вместе с ним его горе.

Были бы у него крылья, полетел бы он сейчас к Лысой горе. Поцеловал бы землю на могиле отца и матери и выпил бы воды из Родника слез. Не зря говорят, чем царствовать в чужой стране, лучше нищенствовать в своей. Зачем ему понадобилось хождение по мукам? Не видать конца-края этому тяжкому пути! «О аллах! Стоило Максуму сказать «пойдем», и я побрел, как баран, погоняя его стадо».

Бабакул вернулся на место ночлега, когда уже стемнело. Максум пытался разжечь огонь, чтобы вскипятить чай. Увидев Бабакула, он закричал:

— Где ты пропадал?

Бабакул ничего не ответил и, собрав хворост, разжег огонь.

Когда они пили чай, Максум тем же ножом резал оставшееся от обеда мясо.

— Почтенный, этот нож не Кучкара? — неожиданно для себя спросил Бабакул.

Максум, растерявшись, порезал ножом палец на левой руке.

— А-а? — Он запнулся. — Да... нет, нет! — Выпучив глаза, он посмотрел на рану, потом на Бабакула и закричал: — Не можешь не помешать, поганый?!

Бабакул оторвал кусок от своего платка и склонился над пальцем Максума.

— Пусть будет место Кучкара в раю... Но жене тяжело без него...

Максум, протянувший палец Бабакулу, отпрянул.

— Какая низость! Недаром говорят: вырастишь ягненка — получишь сало, вырастишь сироту — получишь кулак. Вы все: ты, твой отец и дед ели наш хлеб...

— Почтеннейший, если мы ели ваш хлеб, то не зря, наверное? Мы работали на вас, вылезая из кожи... Жалко человека...

— Ты печалишься об этом безбожнике, да? Сколько моих земель, сколько райских садов, сколько богатства он отнял у меня, даже спрятанное зерно откопал! Все сделал этот сын кузнеца! Будь он проклят! Сколько я сделал тебе добра, а ты горюешь не обо мне, а о нем? Ты жалеешь такого человека, место которого в аду!..

— Почтенный, возьмите обратно свои слова, ведь и Кучкар сын мусульманина.

— Нет! Нет! Он безбожник!!! Он оскорбил дух Гаиб-ата! Он испачкал мечеть — собрал туда таких же безбожников, как сам!.. — Максум гневно вскочил с места и кричал, размахивая кнутом, неизвестно как попавшим в его руки: — Что посеешь, то и пожнешь! Это возмездие за его грехи! Одним нищим стало меньше на свете! Об этом ты горюешь, поганый?!

Напуганный состоянием Максума, Бабакул попятился.

— Побойтесь аллаха, почтенный! Нищий тоже человек. Или в шариате написано, что убить нищего не грех?

— Да! Написано: убить и растерзать их! Да, написано: вырезать язык болтунам и залить рот свинцом!

— О аллах, это не человек, а дьявол. Настоящий палач, — прошептал Бабакул.

— Что ты сказал? Будь ты проклят! Я для этого кормил и поил тебя, неблагодарный?

Кнут Максума заходил по спине, плечам, лицу Бабакула. Через минуту он был весь в крови. Защищаясь рукой, он пятился назад, пока не наткнулся на винтовку.

— Эти глаза поздно открылись! — закричал Бабакул, схватив винтовку.

Максум оцепенел.

— Ты что, с ума сошел, сын поганого?! Поставь на место! Не смей стрелять! — испуганно кричал он, не сводя глаз с дула винтовки.

Бросив кнут, Максум схватился за нож, но в это время раздался выстрел. Бабакул сам не понял, что произошло. В нескольких шагах от него лежало грузное тело Максума. Бабакул закачался. В ушах его гудело. Земля и небо закружились перед глазами. Все было в крови. И он, пошатнувшись, упал...

В эту минуту на берегу мутного, неспокойного Аксая, в низком, бедном доме появился на свет новый человек. Бабка-повитуха, купая ребенка в соленой воде, говорила:

— Вот так кричит! Сразу видно, что он сын знающего свои права.

Хури, лежавшая в постели, улыбнулась и подумала, что назовет сына Шербек. Отец хотел его так назвать. Слова бабки и плач ребенка напомнили ей о Кучкаре. На подушку скатились две крупные слезы. Ей показалось, будто сын спрашивает: «Где мой отец? Найди его!»

Заглушая шум Аксая и щебетание птиц, ребенок плакал, извещая соседей о своем появлении на свет.

Часть вторая

Водопад Аксая

Глава первая