Серебряный блеск Лысой горы

Один за другим раздалось еще несколько выстрелов из пещеры. Упала чья-то лошадь. Кто-то выругался.

Кучкар отдал свою лошадь Джанизаку, а сам укрылся за камнем и, сделав руки рупором, крикнул тем, кто был в пещере:

— Не надо зря проливать кровь! Если хотите остаться в живых, то сдавайтесь!

На его предложение те, кто был в пещере, ответили выстрелом. После этого отряд, оставив лошадей, стал окружать пещеру.

Кучкар предупредил своих товарищей, которые стреляли не прицеливаясь:

— Цельтесь на огонь в пещере. — И пополз на четвереньках к большому камню.

Умат-палван почувствовал, что его халат промок от крови, которая стекала из маленькой раны на кончике правого уха.

— Ты еще попадешься мне в руки, — прошептал он и зарядил ружье.

Туламат, укрываясь за большими камнями, подобрался близко к темному отверстию пещеры, которое казалось ему ртом сказочного дракона.

Рассвет беспокоил Кучкара. Перед пещерой, метрах в шестидесяти, была чистая поляна. На ней не было ни еловых кустарников, ни камней. Пока перебежишь эту поляну, даже неприцеленная пуля может убить или ранить. Пробраться в пещеру сверху нельзя, там отвесная скала. Если бы была граната — другое дело. Бросить ее в пасть пещеры, и каменное укрытие перед пещерой и Разык-курбаши со своими джигитами разлетелись бы на куски.

Кучкар установил свою винтовку между рогатками кустарника и приготовился стрелять, как вдруг услышал за спиной чье-то тяжелое дыхание. Оглянувшись, он увидел Умат-палвана. Все лицо у него было в крови.

— Ранило? — забеспокоился Кучкар.

— Да ухо зацепило. Оказывается, в детстве мало драли, — сказал Умат-палван.

Кучкар потянул Умата за кустарник. Вырвав из чапана кусок ваты, он зажег его и приложил к ране, а потом своим платком перевязал ухо. В это время густой туман, поднявшийся с реки, прикрыл их и стал подниматься выше, в горы.

Кучкар понял, что для атаки не может быть более удобного момента, и крикнул:

— Вперед!

Кто-то пробежал мимо него. То здесь, то там слышался топот сапог. Выхватив из ножен саблю, которая осталась на память о Бадалшо, Кучкар устремился к пещере.

Пули со свистом пролетали над его головой. Вот она, эта черная громадная пещера, во рту которой преграда — камень по пояс человека. Кучкар перепрыгнул через него, и в этот миг высокая черная фигура будто выросла перед ним из-под земли. Едва Кучкар успел оттолкнуть рукой ствол ружья, раздался выстрел. Как его учили на военной подготовке, он с силой размахнулся и опустил саблю на голову врага. Перед его глазами мелькнул широко открытый рот, в ушах зазвенел душераздирающий крик.

Кучкар посмотрел под ноги и увидел скорченное тело врага. Человек был мертв, но Кучкару казалось, что он все еще кричит. Недалеко от него сцепился с кем-то врукопашную Туламат. Оба, тяжело дыша, катались по земле. Кучкар как пьяный стоял над ними, не зная, что делать. Подскочивший Умат-палван наступил на руку врага и стал давить ее подошвой, будто перед ним была гадюка.

Из темного угла пещеры вытащили дрожащего Баки-байбачу.

Туман рассеялся. Засверкало солнце. Пещера наполнилась голосами людей и лязганием оружия. Но не обнаружив ни среди живых, ни среди мертвых Разыка-курбаши, все забеспокоились.

Кучкар сказал Баки-байбаче:

— Найди курбаши! Иначе обмотаем тебе голову твоими же кишками.

От реки ползком поднялся в пещеру Абдулазиз,

— Убийца постового, — показал Абдулазиз пальцем на Баки-байбачи. — А убийца семьи Турдыкула— Разык-головорез! Мы с сыновьями не грешны. Аллах свидетель!

Обозленный тем, что Разык-курбаши ускользнул, Умат-палван, услышав от Абдулазиза, кто убийца бедного Бадалшо, с силой ударил Баки.

— Бей кровопийцу! — закричал он, еще раз ударив его в живот ногой.

Кучкар задрожал от крика Баки: «Умираю! О братцы!» Он хотел сказать: «Оставь его», но перед глазами возникли окровавленные головы Турдыкула, его беременной жены и маленьких детей, лицо ушедшего бесследно из этого мира Бадалшо. Они будто твердили ему: «Кого ты жалеешь?» Его сердце превратилось в камень. Ему не было жалко даже Абдулазиза, который плакал над телом убитого сына. И Кучкар с возмущением сказал товарищам:

— Эх, упустили Разыка-курбаши, а ведь он почти попал к нам в руки!

Пока Абдулазиз сидел у пещеры и с нетерпением ждал, когда захрапит Разык, тот раздумывал и составлял план действий.

Курбаши был недоволен Максумом: он должен был ходить по кишлакам, собирать недовольных советской властью людей и направлять к нему в отряд. Он обещал укрепить войско ислама. «Почему же никто не идет? Или все довольны советской властью? Разве мало таких, кто потерял свой хлеб во время продналога, вату из одеял во время хлопкового налога и кто теряет в эти дни землю и лошадей? Эти трусы боятся сами начать борьбу и ждут призыва храброго человека. Да, именно так. От того, что мы лежим в пещере, толку не будет. Надо побродить по кишлакам, уничтожить похожих на Кучкара безбожников и сжечь их дома. При виде этого спрятавшиеся в норы рабы Магомета выползут на свет. Да, да, надо ходить по кишлакам. Коммунистов и комсомольцев надо как следует наказать!» Приняв окончательное решение, Разык-курбаши крепко заснул и проснулся только перед рассветом. Он вышел из пещеры и увидел винтовку, стоявшую у камня. Сторожа не было. Разык подумал, что Абдулазиз отошел куда-то недалеко, и вдруг услышал конский топот. Чьи это лошади? Сердце его дрогнуло, почуяв недоброе. Он различил в темноте несколько всадников. Вот они остановились. Это, конечно, враги. Люди Максума дали бы о себе знать. Разык разбудил своих джигитов.

У него не было сейчас времени размышлять о том, где же лавочник. «Может быть, убежать?» — подумал он в смятении. Но куда можно дойти пешком? А лошади внизу, у реки. Нет, надо защищаться здесь. Разык взял на прицел одного из всадников.

Пещера оглушила его гулким эхом. Но все равно он уловил чей-то голос: «...Сдавайся!» Чтобы джигиты не слышали этого страшного слова, Разык-курбаши стрелял все чаще и чаще и кричал своим джигитам:

— Стреляйте!

От выстрелов со стен и потолка пещеры сыпались камни, песок. Разык поднял голову, чтобы воодушевить своих джигитов, в тот же миг шапка его была сбита метким выстрелом. Он посмотрел на племянника, который лежал возле него, и сказал: «Видел? Шапка, которую ты подарил мне, сбита пулей». Но сын лавочника не откликнулся. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю.

— Эй, мужчина ли ты? Подними голову, трус!

Разык хотел поднять голову племянника и, коснувшись его лба, почувствовал под рукой что-то липкое. Кровь! Разыку стало тяжело дышать.

Он понял, что конец близок. В голову пришла мысль: «Бежать!» Какой-то внутренний голос кричал ему: «Беги, а то умрешь».

— Стрелять! Стрелять, говорю вам, трусы!.. — хрипло закричал он джигитам и, не помня себя, на четвереньках пополз из пещеры. Над его головой со свистом пролетали пули. Разык будто сровнялся с землей, припав к ней лицом, он прикрыл ладонями голову. Ему показалось, что земля стучит громче, чем его сердце. Или это у него в груди так стучит? Нет, это не похоже на стук сердца, это скорей топот ног. Кто-то бежит к нему. Разык пополз изо всех сил. В ладони впивались колючки, ногти кровоточили, острые камни царапали колени. Только одна мысль сверлила мозг: как бы не рассеялся туман. Пусть он будет душить его, пусть намочит одежду, но только бы не рассеялся. Он согласен, чтобы вечно был туман, только бы...

Перед ним замаячила еловая роща. Он оглянулся, вскочил на ноги и побежал. Через некоторое время в ногах не осталось силы. Споткнувшись, он упал в яму, выполз из нее на четвереньках. Внутренний голос настойчиво повторял ему: «Беги, беги!» Он опять побежал. Как рыба без воды, он глотал воздух, широко раскрывая рот. Винтовка так отяжелела, что вот-вот оторвет руку. Разык бросил винтовку. Ему стало немного легче. Через некоторое время и сабля показалась ему лишним грузом: она все плотнее сжимала поясницу, задевала за камни и, попадая между ног, мешала бежать. И саблю бросил Разык-курбаши. Но легче почему-то не стало. Выбиваясь из последних сил, он сбросил чапан и пояс-платок. В это время земля под его ногами будто задвигалась. Снизу, издали, белые тополя на берегу Куксая будто побежали ему навстречу. Сзади что-то обрушилось. Разык с опаской оглянулся, и в глаза ему бросился крутой берег оврага. «Мне, наверное, показалось. Ведь не было оврага», — подумал он и продолжал бежать. Зеленая поверхность земли заколыхалась, закачались кустарники и ели, а из глубины земли раздался страшный шум. В голове Разыка промелькнула мысль: «Не схожу ли я с ума?»

Он хотел остановиться — и не мог. Теперь он бежал не по своей воле, его словно подталкивала какая-то неведомая сила.

Вдруг земля раздвоилась, и перед ним появилась бездонная пропасть. Мелькнула лёссовая земля, толстый, желтоватого цвета корень травы явяпрок. Пропасть все шире и шире. «Оползень», — с ужасом подумал он. Вот она, бесцветная лёссовая земля... Корень травы явяпрок и бездонная пропасть, как ад...

Он снова попытался остановиться, но ноги, его продажные ноги не слушались, а отяжелевшее тело тянулось вперед. Еще два шага, шаг…

В этот миг он почувствовал толчок и острую боль под левой лопаткой. Звука выстрела он уже не услышал...

Кучкар, бежавший по следам Разыка, нашел винтовку, потом саблю и, поднявшись на небольшой холмик, увидел далеко впереди, на краю обрыва, фигуру полураздетого человека. Он размахивал руками, как будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое.

«Разык-курбаши!» — мелькнуло в голове у Кучкара. Он опустился на колено и прицелился. Прогремел выстрел, и курбаши, в последний раз взмахнув руками, исчез в пропасти...

Глава пятая

Кучкар, передав конвоирам, прибывшим из центра, Баки-байбачу, Абдулазиза и его старшего сына, занялся делами. Плодородные земли Максума были розданы беднякам еще до трагической смерти Турдыкула и его семьи, но сады и виноградники все еще оставались в руках Максума. На смену весне приходит лето, а виноградники Максума все еще не открыты. Если они еще неделю будут под землей, то почки перерастут и при открытии рассыплются. А то, что останется, погибнет от солнца. Думая об этом, Кучкар собрал людей, которые не получили земли или получили очень мало. Прежде всего он отделил четверть гектара виноградника для того, кто его выращивал — для старого садовника муллы Махмуда. Этот человек не знал ни одной буквы алфавита, но люди звали его муллой за мудрость и мягкое, отзывчивое сердце.

Во время раздела виноградника мулла скромно стоял в стороне, а потом подошел к Кучкару и сказал:

— Простите меня, мулла Кучкар, спасибо за внимание, но я не могу взять эту землю...

Эту фразу «не могу взять» Кучкар слышал уже второй раз, как начал делить богатство Максума. А в соседнем кишлаке такое случалось еще чаще. Люди, получившие землю Разыка-курбаши, услышав о том, что он убежал из тюрьмы, возвратили ее в комиссию по земельной реформе. В Аксае, как и в соседнем кишлаке, прошел слух, что Разык-курбаши пригрозил смертью тем, кто взял чужую землю. А после трагической смерти Турдыкула и Бадалшо люди говорили, что этому извергу ничего не стоит убить человека.

— Вы испугались угрозы Разыка-курбаши? — спросил Кучкар у муллы Махмуда. — Его тело лежит на берегу Куксая. Не бойтесь! Берите землю.

Мулла Махмуд, потупив взор, слегка улыбнулся и стал играть с бородой.

Кучкар, подумав, что он не верит, сказал:

— В конторе лежат его чапан и пояс. Я покажу вам.

Мулла Махмуд укоризненнно посмотрел на Кучкара и тихо сказал:

— Я не людей, а бога боюсь, мулла Кучкар. Ведь этот виноградник остался от Ишан-бобо. Если я обижу потомков Ишан-бобо, он поднимется из могилы.

После слов муллы Махмуда некоторые верующие дехкане тоже отказались от виноградника. Одни ссылались на то, что они не умеют ухаживать за виноградником, другие — на то, что у них достаточно земли и им некогда будет работать на винограднике.

Кучкар долго уговаривал дехкан взять землю, но из этого ничего не вышло.

Он возвратился в сельсовет рассерженный. Как мог он убедить этих бедных, темных людей, если сам ничего в жизни не видел, ничему не учился! Еще ребенком он должен был помогать отцу в кузнице. Только начали жить свободно — появились басмачи. Разык-курбаши убил его отца, сжег кузницу. Оставив молодую жену с ребенком, Кучкар записался в Красную Армию. Потом вернулся, надеялся на мирную жизнь, но опять появился Разык-курбаши. Разве было время на учебу, на повышение политической грамотности? В центре пообещали: «Вот закончим раздел земли, пошлем тебя в партийную школу». Но как можно делить землю, если даже хорошие люди, поверив лжецам, становятся преградой на этом пути! Бог, Ишан-бобо! Да пусть провалится могила Ишан-бобо! Кучкару показалось, что сидящий перед ним секретарь Фазлиддин-кары смеется.

— Позовите своего родственника!

Фазлиддин-кары встал:

— Кого позвать?

— Своего брата! Кого же еще!

Фазлиддин-кары вышел. Кучкар давно хотел освободить этого человека от должности секретаря. Но увы! Среди бедняков не нашлось ни одного грамотного, чтобы взять на это место. Кучкар не знал о преступлениях Фазлиддина, но душа его чувствовала недоброе: все неприятности в кишлаке исходили от потомков Ишан-бобо. Не только в Аксае, но и в других кишлаках много преданных Максуму людей. Разве они поймут, что такое классовый враг? Лучше всего было бы изгнать Максума из кишлака, тогда прекратится клевета на советскую власть, исчезнут все страшные слухи. Но как избавиться от Максума? От этих мыслей у Кучкара распухла голова. «Надо посоветоваться с районными руководителями», — решил он.

Кучкар понимал, что он теперь не просто красноармеец, который владеет винтовкой и играет саблей. Теперь он председатель сельсовета и много раз предупреждал себя, что должен хорошо разбираться в людях, называя старшего — старшим братом, младшего — младшим братом. Но при виде классового врага у него в жилах закипает кровь, и он не может преодолеть ярость. Ведь сколько зла принесли враги только одной его семье. Когда Разык-курбаши убил его отца, Максум не только не прочитал надгробной молитвы, но и не разрешил похоронить его на кладбище. Он объяснял это тем, что отец погиб от руки воина ислама и должен быть похоронен как безбожник. Если бы он был убит рукой красноармейца, то, по его словам, все было бы по-другому, можно было бы хоронить на мусульманском кладбище. Он издевался над человеком, который умер, вытерпев столько горя! А теперь...

— Вы, наверное, знаете, что труп Бадалшо был найден в вашем винограднике? — Этими словами Кучкар встретил Максума на пороге конторы.

Ожидавший каждую минуту, каждый час расплаты Максум лукаво улыбнулся и легко дал отпор первому удару Кучкара.

— Э, товарищ сын Закира, где суждено человеку умереть, там он и остается. Никто не знает, где и когда он умрет. Об этом есть предание...

— Потом расскажете свою сказку. А сейчас решайте вот какую задачу. Зачем понадобилось убийце Бадалшо Баки-байбаче приходить весной в ваш виноградник? Уж, наверное, не для того, чтобы воровать виноград? Наверно, для этого были более серьезные причины?

— Товарищ сын Закира... Мулла Кучкар, не понимаю...

— Все равно не поверю, хоть тысячу раз божитесь. Если не ответите мне, то ответите в другом месте. И еще одно: с сегодняшнего дня покончите с антисоветскими разговорами среди мюридов. Да, все клеветнические разговоры против советской власти и раздела земли...

— Вот оно что, товарищ сын Закира! — Максум обиженно покачал головой. — Ведь...

— Помню, вы держали речь на собрании! Землю и воду вы отдали добровольно! — перебил его Кучкар. — А разве могли не отдать?! Вы думали, если отдадите добровольно, то народ будет еще больше уважать вас и советской власти покажете себя с хорошей стороны. Мы понимаем вашу хитрость! Хватит! Завтра я отправлюсь в районный центр и вернусь послезавтра. Если ваши мюриды, отказавшиеся от земли, изменят свое решение до моего возвращения, хорошо. Если нет, вам придется ответить. Да, вам! Я буду обвинять вас в том, что вы ведете скрытую агитацию против земельной реформы. Плюс к этому обвинению еще труп Бадалшо, найденный в вашем винограднике...

— О аллах, спаси меня от клеветы!

— Почему вы считаете это клеветой, Максум? Разве ваш зять Баки-байбачи приехал ночью в кишлак, чтобы побеседовать со мной?!

— У меня нет такого зятя! Будь он проклят! Пусть его накажет аллах...

— Максум, вы будете беседовать со своими бедными мюридами, которые отказались от земли, или нет?

— Хотите, чтобы они взяли землю? Хорошо, беру это на себя. Я изо всех сил готов служить советской власти, товарищ сын Закира.

Когда Максум вышел из конторы, Кучкар усмехнулся. Он был доволен своей принципиальной политикой. «Для охоты хороша местная собака, знающая это место», — подумал он.

Максум не мог прийти в себя даже во время вечерней молитвы. Путаясь, он начинал молитву снова. Ему казалось, что по обе стороны от него стоят конвоиры с винтовками. Окончив молитву, он долго сидел в раздумье на молитвенном коврике. В комнате Максума было темно, но еще темнее были его мысли. «Оказывается, Кучкар все знает, — думал он. — Теперь он меня не оставит в живых. Для этого он и поехал в центр. Этот Разык-курбаши ни на что не годится, кроме болтовни». Он вспомнил, как благословлял Разыка-курбаши: в душе смеялся, называя его полководцем войска ислама, которого еще нет. И все же он не думал тогда, что курбаши так скоро придет конец. Он думал, что Разык успеет по крайней мере уничтожить Кучкара и других активистов, этих аксайских змей. Но лев, даже мертвый, страшен человеку. Как хорошо, что он распространил слух, что Разык-курбаши жив. Это хоть немного держит людей в страхе! А Баки-байбачи! Попадись он сейчас Максуму, он отрезал бы его пухлые щеки и бросил собакам. Ведь он предупреждал это ничтожество, что царское время прошло и надо действовать осторожно. Но сколько глупцу ни говори, бесполезно. И вот последствия!

Максум поднял голову. Его глаза были красные, будто он не выспался. Он злобно прошептал: «Ты дойдешь до центра, если аллах этого захочет. Если аллах не захочет, ты не дойдешь, безбожник!»

В дверях показался Фазлиддин-кары.

Максум жестом пригласил его:

— Садись сюда, дело есть.

«Нет, так легко Максума не посадишь в тюрьму. У него слишком много почитателей, — думал Кучкар, погоняя лошадь. — Сначала надо разоблачить этого человека перед людьми. Иначе его верные мюриды поднимут смуту против большевиков. Но чует сердце, что и у этой хитрой лисы руки в крови».

В раздумье ехал Кучкар, не отрывая глаз от ястреба, который что-то клевал на середине дороги. Когда он приблизился, ястреб устремил на него красные глаза величиной с пуговицу и нехотя взлетел, оставив добычу. На дороге лежал заяц с выклеванной грудью.

Красные ястребиные глаза и его острый клюв напомнили Кучкару Разыка-курбаши. «Нет, Максум, может быть, и не участвовал лично в кровавых делах. Ведь он очень осторожен и умен. Для этих дел он использует таких людей, как Разык-курбаши, которые не брезгуют ничем. А факты? Факты? А преступление Баки-байбачи? Но и он может отрицать связь с Максумом. Да, есть же лавочник! Абдулазиз не будет скрывать. Для него ничего не стоит изменить своей шайке. Разве до Максума ему, когда он сам между жизнью и смертью».

А что скажет председатель райисполкома о событиях в Аксае? Одобрит ли его действия? Он представил себе председателя в кожаной тужурке и кожаной фуражке, своего бывшего командира эскадрона. Он хорошо знает его характер. Председатель начинает заикаться, когда доволен или зол. Будет ли он ходить с довольной улыбкой из угла в угол, слушая Кучкара, или будет стоять перед ним как вкопанный, с подергивающимся на губе шрамом?

Когда Кучкар переехал через ненадежный, построенный на скорую руку мост в самом узком месте Чукурсая, он бросил взгляд на разрушенные холодом и жарой, облизанные ветрами отвесные горы справа и невольно подумал: «Дорога ненадежная. Если споткнешься — конец...»

Прошел небольшой дождь. Разорвав тучи, засверкало солнце. Над бурным Чукурсаем повисла радуга.

Кучкар вспотел и лениво склонил голову. «Зря надел шинель, — подумал он. — Это Хури, она предсказала плохую погоду... Вдруг Хури родит до его приезда?!»

Лошадь споткнулась, и Кучкар очнулся от дремоты. Перед ним все еще извивалась узкая тропинка, внизу шумел Чукурсай. Кучкар подумал: «Скоро, наверное, настанут такие времена, что не будет этой опасной тропинки. А вместо нее ляжет широкая, удобная дорога. — Он оглянулся на утес, о который ударился плечом. Из трещин посыпался щебень и песок. — Насколько стала бы шире дорога, если бы взорвать этот утес», — подумал он. В этот момент вверху что-то загрохотало, лошадь, вздрогнув, навострила уши. Кучкар посмотрел на горы, и сердце его замерло. Он ударил кнутом лошадь, но было уже поздно. Впереди и сзади сыпались, как град, камни. Едва он прильнул к лошади, прикрыв голову шинелью, как на спину ему упал камень. Потом он почувствовал сильный удар по голове. В глазах потемнело...

Глава шестая

Когда Бабакул гнал овец обратно на стойбище, он увидел Максума, поднимавшегося со стороны Куксая на черном скакуне. Бабакул обрадовался: как давно он не слышал человеческого голоса!

Передавая поводья своей лошади Бабакулу, Максум увидел в руках пастуха винтовку, которую когда-то отдал ему, чтобы она не досталась Кучкару.

— Ну, как охота? — спросил он Бабакула.

— Слава богу... — Только сейчас Бабакул вспомнил, что надо отнести винтовку в шалаш. — Эти нахальные волки даже среди бела дня нападают на овец, — сказал он, привязывая лошадь к дикой яблоне.