Помоги проекту - поделись книгой:
— Как бы не так, — пробормотал он. — Не двое, а трое. И не с чем-нибудь, а с волынками…
— Да где же ты видел шотландца без волынки?
— А ты где-нибудь видел мохеровую болонью? Тут я присмотрелся к Спасовой болонье и ахнул.
В начале рассказа плащ был совершенно гладким, а сейчас его украшала пятисантиметровая рыжеватая шерсть.
Бедняга, у него шерсть встала дыбом от ужаса!
— Ладно, Спас, — примирительно сказал я. — Давай хоть поросенка заколем!
— Какого еще поросенка?
— А твоего!
— Нет у меня поросенка, — ответил Спас.
Когда я начал писать рассказ, со всех концов страны стали приходить письма с вопросом: на кой черт я пишу эту белиберду и что хочу ею сказать?
Рассказ предназначен для литературного чтения в крупных библиотечных и театральных залах. Слушатели обязательно должны быть в болоньях. В конце рассказа у плащей шерсть встанет дыбом от ужаса, они превратятся в мохеровые и могут быть проданы втридорога. Как видите, и от таких рассказов есть польза, и то не какая-нибудь — финансовая!
Георги Друмев. Одинокий мореплаватель
— Бочку рома, два ящика джина, сундук сухарей, две коробки вон тех трюфелей, спички и, по возможности, кусок брезента, чтобы залатать дырку в парусе, — перечислял крупный мужчина с роскошной черной бородой, в грязно-белой капитанской фуражке, изъеденной морской солью тельняшке и сандалиях на босу ногу. — Чертов ураган в Магеллановом проливе снес мне мачту.
— Знаю, в газетах писали, — сказал продавец, не глядя потянулся к полке, над которой красовалась табличка «Уцененные товары», и выложил на прилавок несколько подозрительно вздувшихся банок консервов «Македонская колбаса с фасолью», способных, пожалуй, поднять в воздух судно среднего тоннажа.
— Что-нибудь еще, капитан?
— Карамба! Это превзошло все мои самые смелые ожидания! — воскликнул довольно мужчина, которого назвали капитаном, и начал засовывать консервы в свой моряцкий вещмешок. — Как вы предпочитаете? В американских долларах или японских йенах?
— А нет ли у вас корейских бонов? Хотя, честно говоря, и индийские рупии тоже могут сойти.
— Так и быть! Раз вы настаиваете — в испанских песетах. Тысяча чертей! Я забыл свою чековую книжку в кают-компании!
— Прошу вас не беспокоиться! Снабжать вас провиантом для меня большая честь! Я запишу все в блокнот!
— Ни в коем случае! Капитан Бобоцанов два раза обогнул землю, но нигде, даже в самых захудалых притонах, какие он имел честь посетить, у него не осталось долгов! Я пришлю вам чек из Вальпараисо! Первой же почтой!
Я еле вытерпел, пока со мной рассчитаются за пучок квелой, но еще неплохо сохранившейся для своего возраста редиски, и бросился вдогонку за капитаном. Я налетел на него за первым же углом, где он в задумчивости стоял перед мусорной урной.
— Господин капитан! Разве вы не видите, что вас обманывают! Ведь это же дрянь!
— Не дрянь, а неликвиды! — грустно усмехнулся капитан, вытряхивая содержание своего мешка в мусорник. — Впрочем, капитан Бобоцанов — мореплаватель-одиночка. С кем имею честь?
Я представился.
— Им лень приподнять свой толстый зад, и если бы не я… Впрочем, это не имеет никакого значения. Вы знаете, что мы, одинокие мореплаватели, питаемся водорослями и планктоном. Когда не работает школьная столовка, естественно… Если вы не спешите, не хотите ли пропустить по стаканчику виски в моей кают-компании? Мое корыто стоит на якоре здесь неподалеку.
Приглашение было принято с удовольствием.
Мы подождали, пока засветится зеленый глаз светофора, пересекли еще две улочки и очутились в квартальном сквере. Недавно окрашенные скамейки, аллеи, посыпанные гравием, детская площадка с горкой. На заднем плане, между общественной уборной и пожухлыми от августовской жары липами, синел кусочек лагуны. На затянутых ряской водах озерка послеполуденный бриз покачивал мачту дряхлого тримарана. Облупленная табличка на берегу давала все необходимые сведения:
Капитан Бобоцанов
мореплаватель-одиночка
Время работы с 8 до 12 и с 14 до 18 час. Выходной — среда. Каждый
третий четверг месяца — санитарный полудень. Вход — 20 стотинок. Для детей,
школьников и военнослужащих — скидка 50 %. Бросаться конфетами, булочками и
другими продуктами — воспрещается!
Около тридцати ребятишек с молоденькой учительницей ждали, когда капитан приступит к выполнению своих обязанностей. Бобоцанов оторвал им билеты, погладил по головке несколько школьников, ущипнул учительницу за щечку, попозировал перед фотоаппаратом и легко перебросил свое тело на палубу.
— Над воспитанием молодых нужно еще работать и работать, — задумчиво сказал он, наливая в стаканы из бутылки с этикеткой «Блэк энд Уайт».
— Вы обратили внимание на прибрежные домишки в наших селах? Все до одного — задом к воде. И это не случайно. Болгарин никогда не был в душе моряком, он всегда должен прочно чувствовать под собой землю… Впрочем, извините меня, я сейчас.
Капитан достал из кожаного футляра секстант и, сопровождаемый восхищенными взглядами присутствующих, определил свое местонахождение.
— «32°8′23″ западной долготы и 28°12′8″ южной широты», — оповестил он публику. Координаты были аккуратно внесены в бортжурнал. — Тысяча чертей! — взревел капитан так яростно, что его услышали даже на берегу, что и входило в его планы. — Течением опять снесло меня на юг. — Он вытащил свою подзорную трубу и долго исследовал горизонт. — Я так и знал! Утром я должен был пройти Антильские острова, а еще не прошел и мыса Горн! Так оно и есть: я упустил попутный ветер, давая глупые интервью для радиоузла, а теперь должен ждать пассатов! И буду киснуть здесь, а в Диего-Гарсия-Маркесе, где мы условились встретиться, Тур, наверное, беспокоится…
— Какой Тур?
— Хейердал, какой еще! Хотел о чем-то посоветоваться со мной. Где-то у меня было письмо от него, — порывшись в карманах, он вытащил только квитанцию на сданное утильсырье. — Наверное, я его выбросил. Что поделаешь — каждый день приходят горы писем, а хранить — негде! А надо было бы собирать для Дома-музея. Письма воспитывают. Жизнь и дело, конечно, важнее, но и письма тоже не следует недооценивать. Они раскрывают мой духовный мир. И вещи тоже. Даже если это банка из-под компота, важно, что я прикасался к ней! Это нужно подрастающему поколению! Народ, который веками прозябал в невежестве и не высовывал носа дальше своего села, нужно как следует встряхнуть, чтобы он почувствовал тревожный ветер неведомого, вкус к путешествиям! А посмотрите-ка на этих людей на пляже: лежат себе целыми днями и жиреют, режутся в карты, и никому в голову не приходит сесть в лодку, распустить паруса и отправиться на поиски неведомых земель! Если бы мир надеялся на таких, как они, Америка до сих пор оставалась бы неоткрытой!.. Но что поделаешь: когда, к примеру, голландцы чертили карту планеты, болгарские чорбаджии похвалялись тем, что ходили в Мекку или в Беч.
И этого им хватало на всю жизнь. А тот, у кого выработался вкус к открытию новых земель, новым идеям… Но вы, как я вижу, не пьете?
— Я не любитель крепких напитков.
— Я понимаю вашу деликатность. Более паршивой водки и я не пил. Что делать — наше физкультурное движение очень бедно. Не то что столичные гиганты, у которых куры денег не клюют, и если они решат купить какой-нибудь матч в провинции, то покупают его вместе с публикой и командой. А мы бедны как церковные крысы. Представляете, у нас даже футбольная команда играет на общественных началах — надо как-то выполнять план воспитательной работы! Вот на эту пробитую посудину мы три года собираем утиль. Каждому свое. У одних — золотые олимпийские медали, у других — почетные дипломы за участие в Заочной регате мореплавателей-одиночек…
— А простои из-за безветренной погоды вам зачитываются в трудовой стаж? — попытался я переменить тему разговора.
— Над этим вопросом я как-то не задумывался, но должны идти. Ведь это простои по объективной причине: нет энергии. Впрочем, для меня это не имеет ровно никакого значения — я плаваю во время своего годового отпуска, две недели — во время оплачиваемого, в остальное время-до конца сентября — неоплачиваемого. Нельзя все измерять в деньгах, товарищ! Иначе каким общественником был бы я, имей я и зарплату! Не общественник, а пиявка!
— Ну, наверное, вам все-таки кое-что перепадает и от продажи билетов, — заметил я мимоходом.
— Да что эти билеты, только для отвода глаз, — грустно отметил капитан. — Не заслуживает даже того, чтобы каждый вечер отчитываться в банке. Большинство пользуется разными льготами, и если бы не дети, которые платят честно, нам нечем было бы покрыть аренду организации — «Сады, парки и прочее…»
— Интересное хобби для мореплавателя-одиночки, — кивнул я на резиновые перчатки и пузырек с чернилами в углу каюты.
— Вот еще. хобби! Я ведь вам сказал, что в основном нахожусь в неоплачиваемом отпуске, и поэтому в свободное от работы время заправляю ручки. При этих ценах, рассчитанных на туристов, на одном планктоне не выедешь. Впрочем, не желаете ли попробовать? — и он зачерпнул сачком в лягушатнике.
— Благодарствую! Не хочу посягать на ваши запасы, — лицемерно отклонил я предложение. — И на прощанье один последний вопрос: как вам удается справиться с одиночеством?
— О-о-о! — смущенно усмехнулся капитан. — Когда я работаю, то просто не замечаю его. Не забывайте, что посещаемость у меня больше, чем в луна-парке, филармонии и городском вытрезвителе вместе взятых!
Дамян Бегунов. Бабушка, Другой и я
Я мчался на своем «трабанте» и все время повторял про себя: — Не задерживайте меня придорожные тополя и акации, дикие груши и дубравы, серые холмы и опустевшие поля. У меня важное дело. Вот она, телеграмма. Бабушка умирает, покидает этот прекрасный мир. И из всех внуков и правнуков зовет только меня, старшего, так сказать, престолонаследника.
Такой у нас был уговор — чтобы я закрыл ей глаза, а потом уж пусть приезжают и все остальные.
Каждый знает, что для нас значит бабушка, ее ласки, ее подарки, даже не большие, но такие дорогие — будь то пригоршня сухофруктов, кусок пирога, испеченного специально для тебя, или два лева, вытащенные бог знает из какого шкафа или сундука.
И вот настал час, бабушка умирает.
Моросит дождь, серый, монотонный. Плачет стреха ее одинокого дома. Как вороны, под стрехой стоят выбритые мужчины в черном, печально молчат и пьют горячую ракию, а женщины, кучкой собравшиеся под навесом, о чем-то тихо переговариваются. Наверное, речь идет обо мне. Приехал, мол, внук любимый, который чаще всех навещал бабушку.
Ставлю «трабант» в пустой кошаре и быстро иду к дому. На лестнице сталкиваюсь с фельдшером, краснолицым здоровяком с сербскими закрученными усами. Он только что вышел из дома в сопровождении тети, которая тут же представила меня:
— Молодой человек, — сказал он, — жизнь не вечна, и всему приходит конец. Сердце слабеет, кровь циркулирует не так, как надо. Человек изнашивается. Потому спешите жить.
Говоря о том, что время идет и нужно спешить жить, фельдшер неотрывно смотрел на мою тетю. А она — в черном платке, но так повязанном, что любой фельдшер, глядя на нее, залюбуется.
— Трудный у меня район, молодой человек. В основном старики, но постараюсь сделать все возможное и вечером забегу снова. Скорее, конечно, для того, чтобы еще раз увидеться. Посидеть за рюмочкой. А сейчас нет времени.
Тетя метнула на него строгий взгляд, и он поспешил поправиться:
— Впрочем, и в этом нет бог знает какого смысла. Выше голову и помечтаем о том, чтобы дожить до ее ста трех лет!
Быстро поднимаюсь по лестнице и вхожу в бабушкину комнату, всегда такую чистую, подхожу к кровати и останавливаюсь в изножье. Она смотрит на меня, но не узнает, а, может быть, узнает, но не может сказать. Наверное, нет сил пошевелить губами. В подобных случаях человек не знает, что и думать. Беру стул и сажусь напротив. Буду смотреть на нее, пока не вспомнит, кто я.
Не знаю, сколько прошло времени. Тетя уже потеряла терпение — то и дело входит и выходит из комнаты. А во дворе кто-то начал рубить дрова: бух-бух-бух! Дом весь трясется, вот-вот развалится. Что мне делать? Пойти во двор и остановить человека или, наоборот, сказать, чтобы рубил еще громче? Бабушка нахмурила брови. Значит, ей неприятно. Выхожу во двор, чтобы водворить тишину, но как раз в этот момент слышу, как тетя объясняет:
— Это бревно она берегла как зеницу ока. Оно грушевое. Все мечтала, что кто-нибудь из внуков распилит его и сделает из него красивую вещь.
Тетя завела человека за угол дома, где он снова изо всех сил стал колотить топором.
Увидев кота по кличке Другой, который одиноко лежал, грустно свернувшись клубочком у пустой кошары, я взял его на руки и занес в теплую комнату. Хотя, говорят, кошек нужно держать подальше от постели умирающего.
Я посадил Другого рядом на стул, и мы вместе стали смотреть на бабушку. Мы смотрим на нее, она смотрит на нас.
Бабушка не любила кошек, и однажды я, чтобы она не прогоняла животное, сказал, что еще не известно, кто, в сущности, этот кот. «В Индии, например, верят в переселение душ, и вполне возможно, что этот кот — дедушка!» — «Нет уж, — ответила тогда бабушка. — Это не твой дед, а другой. Я его по взгляду узнаю. Он всегда так лакомо смотрел на меня».
Другой, почувствовав на спинке мою руку, начал, все так же глядя на бабушку, мурлыкать.
А бабушкина рука словно согрелась в моей ладони. Она пошевелила пальцами и попыталась улыбнуться. То ли мне, то ли Другому.
Вошла тетя и сказала, что люди потеряли терпение и разошлись. Всех ждет работа. Сезон такой, нужно копать картошку, убирать кукурузу, план еще не выполнен.
Увидев тетку, Другой весь съежился, будто виноватый в чем-то, и уже готов был прыгнуть к двери, но я прижал его к стулу, чтобы он понял, что находится под моей защитой и никто его не тронет. Тем более, что тетя сказала, что уходит, а вечером придет снова и, если нужно будет, просидит всю ночь. Она подбросила немного угля в печку и ушла.
За окном продолжал моросить дождь. А здесь, в комнате, было тепло и уютно. Втроем мы разговаривали взглядами и сказали друг другу многое. К вечеру бабушка попробовала говорить, и пришлось соединять слоги в слова, слова в предложения и искать в них смысл, задавать вопросы и отвечать. Сначала получилась фраза: «У меня замерзли ноги».
Я взял Другого и положил его к ее ногам. Она улыбнулась и даже попыталась сделать мне рукой какой-то знак. Но я прижал ее руку, мол, не спеши, не трать силы. Взяв с печки кружку с теплым молоком, я поднес ее к бабушкиному рту. К моему удивлению, она выпила половину. С трудом, но выпила.
Другой, очень довольный, начал мурлыкать.
Бабушка не слышала его, но это не имело никакого значения. Важно, что она почувствовала его тепло и пошевелила ногами. И самое главное, что постепенно мы стали разговаривать с ней почти как нормальные люди.
— Первыми умирают ноги, сынок, — с огромным усилием, наконец, сказала бабушка целую фразу и устало расслабилась. Она ждала, что я ей отвечу.
Я сказал:
— Ничто не умирает, если дух человека жив. Она улыбнулась, показав искусственные зубы, зубы-жемчуг, как у девушки. Явно она хотела сказать: «Ах ты, мой вруша! Я уже не знаю, когда ты врешь, сейчас или когда говорил, что человек — это всего лишь мясо да кости и ничего более!»
Через некоторое время она взглядом показала на шкафчик. Я открыл его и увидел там бутылку ракии, домашней, сливовой. Она улыбнулась и показала глазами на печку.
Разумеется, мы ее подогреем.
Подогрев ракию, я разлил ее по стаканам и один поднес к ее губам. Она слегка приподнялась и сделала глоток. Отпил из своего стакана и я. Она улыбнулась уже совсем по-настоящему и даже показала на Другого. Я догадался и налил и ему, разумеется, молока. Он, приятно удивленный, быстро все вылакал.
И только я хотел сказать: «Ну вот, теперь можно и пожить, а на тот свет еще успеется», как бабушка спросила слабым голосом:
— Какой сегодня день?
— Пятница.
Она немного помолчала, закрыла глаза и потом сказала:
— Хочу умереть в воскресенье. Я рассмеялся.
— В воскресенье нельзя, воскресенье-выходной.
— Потому и хочу, что тогда людей соберется больше.
Чтобы обойти этот вопрос, я снова поднес к ее губам стакан. Она немного отпила, но не забыла, о чем говорила. И продолжила свою мысль:
— Наденьте на меня вышитую безрукавку.
— Конечно, черный сарафан и вышитую безрукавку.
— И белый платок на голову.
Я допил стакан и налил себе еще. Горячую, с примесью жженки, домашнюю ракию особенно осенью, в такую вот слякоть, я не променяю ни на что.
— А почему ты хочешь, чтобы на твои похороны собралось много народу?
Поделиться книгой: