Помоги проекту - поделись книгой:
Индюшка с бриллиантами (Сборник юмористических рассказов)
Алекси Андреев. Целые сутки кошмара
— Эй, Коста, а ну-ка пробей билет!
— Тю-ю… Засмотрелся на каштаны — так красиво расцвели, и надо же, чуть не забыл! — пробормотал Костадин Такев, достал билетик и закомпостировал его. Потом резко обернулся, стрельнул взглядом туда-сюда. Странно: автобус пустой. Кто же напомнил ему пробить билет и даже по имени назвал? А-а-а, это же бай Насо, шофер из их дома, он как раз на этой линии работает. Костадин заглянул в кабину водителя. Нет, не Насо. Там совсем незнакомая девушка.
Автобус остановился. В распахнутые двери ворвался многоголосый гам, и вслед за ним — ребятня со школьными портфелями. Автобус тронулся, притормозил и снова набрал скорость. Такев прилип к кабине, любуется девушкой. Молоденькая, а как ловко вертит баранку. А ручки какие беленькие…
— Перестань таращиться на девушку — ты ей в отцы годишься! Кроме того, ты уже проехал свою остановку, — раздалось в ушах.
Костадин оглянулся, но тут двери распахнулись и он спрыгнул на тротуар.
Странно, чертовщина какая-то. В автобус вошли только дети, а голос, который опять резанул по нервам, был баритоном. И если бы не этот металлический, как у дешевенького транзистора, тембр, он бы сказал, что это его собственный баритон.
Костадин шел по обыкновению медленно, с достоинством и, естественно, опоздал на работу. Вахтер открыл журнал. Только было собрался Костадин написать в графе «час прихода» 7.25, как его остановил тот же странный голос:
— Пиши, сколько на твоих часах: семь сорок…
Бросив испытующий взгляд на вахтера, Такев спросил:
— Слушай, ты слышал голос?
— Какой еще голос? — подивился вахтер и в свою очередь посмотрел на Такева, спустив очки на нос. — Никто и словом не обмолвился!
На бесхитростном лице вахтера отразилась такая неподдельная искренность, что все сомнения Костадина Такева рассеялись: да, голос исходил из него самого и слышался только ему. Нацарапав в графе «7.40», Такев стал подниматься по лестнице. «Ну, вот, уже и голоса слышу, — сказал он себе, — а это, как известно, первая стадия шизофрении».
У себя в кабинете Такев закурил, расслабился и понемногу успокоился. Да и дела навалились: то нужно было что-то втолковать подчиненному, подписать документы, а тут еще донимали телефонные звонки. Настроение заметно улучшилось, теперь уже можно было заняться сводкой для объединения. Меньше чем за час все было проверено. Такев уже было собрался отправиться с докладом, но…
— Стой! — остановил его металлический голос. — Ты несешь на подпись документ, а ведь тебе прекрасно известно, что данные в нем фиктивные и что это самое что ни на есть очковтирательство!
Костадин хотел ответить, дескать, не пойман — не вор, но тут зазвонил телефон:
— Алло, кто-кто? — но, узнав голос в трубке, он изменил тон. — О, Ванек, привет! Ну, чем порадуешь? Ничем? Слушай, друг, я прекрасно знаю, что участок дан во временное пользование. Так что достань мне разрешение на строительство дачи, а то другие, вон, уже дворцы отгрохали…
— Это нечестно! — раздался металлический голос.
— Да замолчи же ты! Нет, это я не тебе, Ванек, как ты мог подумать? Кто-то встревает в разговор… Ты меня хорошо слышишь? А я тебя не слышу…
Ну, бывай, я потом тебе перезвоню…
Такев бросил трубку. Зашагал из угла в угол. Нет, так не может продолжаться. Завтра же надо пойти к психиатру.
Обуреваемый черными мыслями, Такев вдруг заметил, что время обеда уже прошло. Впрочем, какая теперь разница, подумал он. Лучше пойти в буфет и выпить кофейку, может, полегчает.
Действительно, ароматный горячий кофе взбодрил Костадина, вернул ему радость жизни. За окнами бурная весна, деревья цветут, птицы заливаются, а какая травища вымахала на холме у стен старого монастыря. Надо бы позвонить Сийке, встретиться после работы…
— Старый бабник! — возмутился голос.
— Кто? — недоуменно спросил Такев.
Наглый голос не замедлил с ответом, и между ним и Костадином завязалась перепалка.
— Полсотни стукнуло, оглох на одно ухо, а все никак не угомонишься. Надка, Тинчето, а сейчас Сия…
— Но речь идет о взаимных чувствах.
— Интересно, почему-то все твои пассии только из числа подчиненных?
Почему бы тебе не попробовать с начальницей, ты же сам отмечал ее привлекательность?
— Да заткнись в конце концов!
После работы Костадин Такев вернулся домой пораньше, оставил жене записку, чтобы никто его не беспокоил, и лег спать. Долго вертелся, пыхтел, уговаривал себя, что надо постараться заснуть, а на утро все станет на свои места. Но все случилось как раз наоборот. Едва заснув, Костадин погрузился в пучину кошмарных сновидений.
Вот какой-то милиционер вводит его в зал, на двери которого висит табличка:
ГОРОДСКОЙ СУД
уголовные дела по фиктивным отчетам
В зале судьи, публика, съемочная группа с телевидения.
«Подсудимый Такев, — раздается торжественно — строгий голос председателя, — поклянитесь, что вы будете говорить только правду!»
Костадин открывает рот, чтобы сказать «клянусь», но тут раздается трубный голос, словно усиленный десятками динамиков: «Не верьте его клятвам, он все равно будет говорить только то, что ему выгодно! Позвольте мне ознакомить вас с фактами — я знаю его много лет…»
Лицо Такева искажается судорожной гримасой.
«Камера!» — кричит режиссер.
…Вот Такев у себя дома, он говорит сыну и дочери: «Запомните на всю жизнь — всегда нужно думать о своих личных интересах. Природа, создавая человека, позаботилась об этом. Стоит ребенку появиться на свет, а он уже сжимает кулачки, словно говорит: это мое! Пять пальцев у нас на руке, и все пять загибаются вовнутрь, к себе!» А сын и дочь смотрят на него в ужасе: вместо головы у отца на плечах торчит огромная рука, разжимающая и сжимающая пальцы в кулак — к себе, к себе…
…Вот Костадин почему-то оказывается в психиатрической больнице. Его встречают два санитара-великана и протягивают какую-то робу. «Что это?» — спрашивает он.
«Смирительная рубашка», — отвечают ему.
«Но я не ношу готовой одежды!»
Великаны насмешливо переглядываются и принимаются напяливать на него робу.
«Вы за это ответите! — сопротивляется он. — Да вы знаете, кто я? Я зам. начальника Такев!»
Утром Костадин проснулся подавленным, оглушенным. Что за чертовщина! А может, это не сон и он уже умер? Нет, живой. Такев ощупал себя, тепло разливалось по всему телу. Потянувшись, Такев чуть было не свалил термос с ночной тумбочки. Это жена, прежде чем уйти на работу, сварила ему кофе и поджарила гренки. Не переставая размышлять, Костадин сел завтракать. Может, не ходить сегодня на работу, позвонить, что нездоровится. Или сначала сходить к врачу, хотя, впрочем, этим утром таинственный мучитель не давал о себе знать. Нет, надо сначала побриться, а уж потом решать, что делать. Такев встал, натянул брюки, сунул в правое ухо улитку слухового аппарата и снова потянулся.
— Хватит валандаться, — внезапно зазвучал в нем противный голос, — и без того опоздал на работу! Где же…
Такев схватился за голову, потер глаза, подергал себя за волосы. Улитка выпала из уха и повисла на проводке. Машинально вставив ее в ухо, он тут же услыхал голос:
— Где же личный пример, о котором ты так любишь говорить?
Такева пронзила страшная мысль.
— Ах, негодяй! — закричал он.
Через минуту Такев уже несся по бульвару. Задыхающийся, небритый, в пижаме под плащом, ворвался он в мастерскую.
— Ах, это вы, — любезно встретил его мастер. — Знаете, вчера я второпях нечаянно спутал аппараты. Прошу прощения.
— Как это? — сердито спросил Такев.
— У меня был точно такой, как ваш, но только экспериментальный. Внося некоторые коррекции в схему, я пытаюсь приспособить его для усиления голоса человеческой совести. Понимаете, встречаются люди, у которых он совсем заглох, другие же просто не желают к нему прислушиваться…
— Послушайте! В нашем обществе эксперименты на людях абсолютно запрещены!
— Извините, но ведь в вашем случае об эксперименте не может быть и речи! — улыбнулся мастер. — Ставлю тысячу против одного, что вы честный и почтенный человек.
Такев смягчился, пробормотал что-то вроде «да-да, конечно», взял свой аппарат и вышел.
А весна уже вступила в свои права. Благоухали цветы, пели птицы, ярко зеленела трава. Особенно на холме, у стен запустелого монастыря…
Валентин Пламенов. Полуночный разговор с нерожденным сыном
Как давно, мой мальчик, я собирался поговорить с тобой по-мужски, да все откладывал. Меня всегда тянет поговорить с тобой именно в это время — когда стрелка часов перевалит за полночь. Тогда я иду в кухню, сажусь за стол, будто собираюсь ужинать, и смотрю на холодильник. И вот тогда ты возникаешь предо мной — крохотный, пухленький. Но иногда сон одолевает меня. И нет сил дотащиться до кухни. А иногда та, что родит тебя, чувствует, как я собираюсь осуществить свою ночную вылазку, и хватает меня за шиворот. Ее бесят мои полуночные размышления в кухне.
А иногда я просто-напросто боюсь тебя. Знаешь, я припрятал пузырек в корзине для грязного белья. Пропущу глоточек-другой для храбрости, и меня тут же развозит. Ясное дело. Ну, а ты, дай бог, сумеешь останавливаться на одном глотке для поднятия настроения. Не то что я: стоит мне начать — и пошло — поехало… а по утрам маюсь.
Но время не терпит, мой мальчик. Смотрю я, как бежит жизнь, и говорю себе: когда ты начнешь подрастать, у тебя будет намного меньше причин уважать меня, чем сейчас, когда ты все еще моя розовая мечта. Пока мы все еще равноправные собеседники. Потом все будет иначе.
Во-первых, о той, что тебя родит. Ты, понятное дело, должен ее любить, потому что мать у человека только одна. Но мне хочется рассказать тебе и о другой — той, которую я люблю. Она тоже немножечко приходится тебе матерью, потому что помогла мне почувствовать себя мужчиной. И так бывает, что тут поделаешь? Та, которую я люблю, не могла родить тебя, потому что мы с ней не расписаны. Тебе это покажется странным. Но когда ты родишься, все поймешь. С той, которую я люблю, нам негде было жить. А с той, что тебя родит, — есть.
То есть — у нее есть. В том-то и все дело. А что я, по-твоему, должен был предпочесть: твою обеспеченность или свою любовь? Мне уже за тридцать пять, толстею, на лестнице мучает одышка. Скоро облысею. Так что со мной все ясно. Любовь — кто спорит — самое прекрасное чувство на свете, но и самое преходящее. На нее нельзя рассчитывать, глядишь, в самый ответственный момент ее и след простыл.
Конечно, есть и такие мужчины, что пускаются за ней в погоню, а потом рвут на себе волосы, а это уже никуда не годится. Естественно, сейчас я не встречаю после работы ту, что тебя родит, с букетом цветов. И не просыпаюсь на час раньше только затем, чтобы полюбоваться на нее спящую. А вот она будит меня… когда я храплю. Зато какую комнатку я тебе соорудил, сынок. Тебе непременно понравится, вот увидишь. Что, что?
Я рисковал? С какой стати, что я автогонщик? Ты думаешь, что я не говорил всего этого и той, которую люблю, а сейчас вот распинаюсь у нее за спиной? Слушай, мой мальчик, мужчина может соврать кому угодно, но не любимой или своему сыну! Ну, ладно, хватит тебе морщиться! Я не желаю, чтобы ты в один прекрасный день начал обвинять меня, как я своего отца, что он не обеспечил мне отдельной комнаты! Если хочешь знать, мой отец даже не научил меня драться! И от пацанов во дворе мне всегда доставалось по первое число — вечно ходил с расквашенным носом! Я был самым классным футболистом, а всегда киснул в воротах! Стоило мне только открыть рот, как я тут же получал кулаком по носу! Так что, сынок, как только ты начнешь передвигаться на своих двоих, я мигом отдам тебя в школу дзюдо. Ты никогда не будешь вратарем в своих первых детских матчах, в своих самых важных матчах! И к скрипке я не дам тебе даже прикоснуться! Зато зимой повезу тебя в горы — реви не реви — ты у меня научишься кататься на лыжах. А летом — на море! Сиди хоть до посинения в воде! И научись плавать, сынок, потому что я до сих пор плаваю топором! Мой отец не давал мне и шагу ступить к воде, когда он целыми днями резался на пляже в карты. А на песке пловцом не станешь. А когда твое лицо покроется юношескими прыщами, я буду давать тебе деньги. Я не допущу, чтобы ты мусолил журнальчиками с откровенными картинками, в то время как другие ходят с девчонками. Куска хлеба себя лишу, но ты в свои двадцать пять лет не будешь восторженным рохлей, которому любая девчонка, стоит ей обратить на тебя свое благосклонное внимание, покажется феей. Я научу тебя распознавать породистых фей! Потому что, когда ты доживешь до моих лет, тебе уже будет не до фей. В мои годы мужчина довольствуется счастьем провести несколько денечков в командировке с какой-нибудь бывшей феей. А уж на другое у него нет ни воли, ни денег, и уже, конечно, ради этого он не пожертвует каким-нибудь телесериалом.
Как? Сам сориентируешься? До чего я дожил! И в кого ты такой пошел? Да ты вместо того, чтобы вертеть носом, должен меня благодарить, что я ценой таких унижений зацепился в Софии! Чтобы ты мог родиться здесь, а не тратил ценные годочки в погоне за столичной пропиской. С моим-то дипломом в провинции меня бы встретили с распростертыми объятиями. Ты еще не родился, не сталкивался со всякими там распоряжениями, постановлениями и прочими буквами закона, поэтому и рассуждаешь так. Жизненного опыта еще не набрался. Ничего, и это придет. А когда, сынок, тебе скажут, что твой отец был пешкой и шмакодявкой, ты высокомерно вздерни подбородок и скажи: «Подумаешь! У ваших папаш все было с малолетства, а моему пришлось вгрызаться в жизнь зубами, чтобы я сейчас был наравне с вами». Так-то, сынок, лучше тебе не заблуждаться насчет своего происхождения. Другим можешь вешать лапшу на уши, но себе — не лги.
А как здорово, сынок, иметь собственное мнение! С комнатой, которая у тебя имеется, ты просто обязан быть честным! Когда сильный попробует скрутить тебя в бараний рог, ты держись, сынок! И не бойся! Чем сильнее будет отпор, тем больше тебя зауважают. А вот я из-за своей слабохарактерности и с тобой опоздал. Сам увидишь: у моих товарищей дети давно в школу ходят, а ты еще лепетать не можешь. Чего только я не передумал о тебе, мой мальчик. Сколько раз собирался плюнуть подлецу в физиономию, да каждый раз плевок замерзал на губах, стоило мне подумать о тебе! Пока тебя женю, наверное, вся слюна высохнет. И не держись так надменно со своим отцом, а то я подумаю, что все было напрасно. Что зря я расстался с той, которую люблю, ради такой неблагодарной личности, как ты. Знаешь, как я себя чувствовал, когда она ушла?! Будто грудь мне засыпали могильной землицей…
Да, сырой землицей, засыпали мою собственную могилу…
Да пожалей ты отца, не будь таким бессердечным. Эх, детки-деточки, растущие в отдельных комнатах, черт бы вас подрал. Горделивые. Неподкупные! А я выходит во всем виноват. В чем же я ошибся, сынок? Почему и ты, как другие? Это что ж такое? Это чтобы собственная кровиночка — да объективный сторонний наблюдатель? Кто ж тогда меня пожалеет, а? Ну, хочешь… хочешь, обмани меня, идет? Ну, я прошу тебя, соври что-нибудь. Скажи, кланяюсь тебе, папочка! Упади мне в ноги, а я подниму тебя и расцелую в обе щечки!
Поблагодари меня, ну что тебе стоит! Я ведь, сынок, очень люблю ту женщину, что приходится тебе чуточку матерью! Помню каждый час, проведенный с ней!
А жизнь моя с той, что тебя родит, ползет как слизняк. Так что ж, всего-навсего этот слюнявый след останется от всей моей жизни, а?! Слушай, ну и вмажу же я тебе сейчас! Некоторые мужики и сами не знают, как становятся отцами. Так сказать, ненароком. Любой пьяница-алиментщик тебе это подтвердит! Уж не говоря о спортсменах. А какая сталь, уверенность какая во взгляде! А мой блуждает, заискивает перед каждым ничтожеством! Не будь так заносчив и горд со своим отцом, сынок, хотя бы на первых порах, пока ты еще сосунок! Я разбил жизнь единственной женщине, которой нельзя было пустить пыль в глаза какими-то там бицепсами или пошлыми шуточками. Ну а теперь…
Постой! Не уходи, мой нерожденный сын, прошу тебя! Не покидай меня, только ты у меня остался один на этом свете! Ну, улыбнись своему папочке! И не смей так держаться со мной, ты ведь плоть от моей плоти! Ты ведь не сын какого-нибудь там спортсмена, ты — мой сын! Я научу тебя быть жестоким, но это потом, а сейчас побудь со мной еще чуть-чуть, ну самую малость!
А? Что? Ну, и попались же мы с тобой! Тс-с-с, тихо, беременная идет!
Ну, бывай, сынок! Ищи меня! Завтра вечером, идет? И не забудь появиться!
Знаешь, сколько мне надо еще тебе сказать, пока ты не родился!
Васил Цонев. Как колют поросенка
Снег как зарядил, так и не переставал идти целую неделю. Наконец, небо посветлело и над матушкой-землей засияло огромное золотистое солнце.
Я стоял, утопая по пояс в снегу, и размахивал двумя огромными мясницкими ножами, которые бросали отблески на умное лицо Спаса.
— Вот, Спас, — сказал я, — время сейчас колоть поросят. Слушай внимательно и запоминай как следует, потому что тебе это понадобится, как пить дать.
Спас покорно сосредоточился.
— Похвально, — заметил я, — весьма похвально. А сейчас слушай:
Что необходимо для того, чтобы заколоть поросенка?
Прежде всего, расчищаем снег лопатой или другим подручным инвентарем так, чтобы образовался круг примерно в двадцать квадратных метров. В круг ставим большой медный таз, предварительно вылуженный до такой степени, чтобы отблески солнечных лучей ослепляли свинью. Это крайне необходимо, ибо ослепленные существа всегда легче поддаются соблазнам, а следовательно, — и гибельным влечениям. Ослепленная свинья решит что свет ей ниспослан самим раем, и в ее воображении начнут порхать свиные ангелы, издавая мелодичное похрюкивание. Рядом с тазом ставят три кадушки — одну для окороков, другую — для холодца из свиной головы и ножек и третью — для кровяной колбасы. Кадушки предварительно следует окурить серой, сполоснуть кипятком и еще раз окурить — и на сей раз ладаном, против сглазу. Справа от кадушек (а можно и слева — в зависимости от того, правша экзекутор или левша) ставят старинный деревянный сундук с лесными целебными травами, с сельдереем и морковью, чесноком и луком, тмином и чабрецом и еще многими-многими другими, необходимыми для образования нужного аромата. Немного позади — котел с розовым капустным рассолом, в который большими пригоршнями бросают морскую соль, зерна черного и душистого перца, лавровый лист, дикую мяту, толченый горький перец и заготовленный еще весной сок вареной алычи. Хорошо бы, кроме того, немного поодаль расположиться цыганскому оркестру в составе: зурна, барабан, волынка, скрипка и контрабас, который крайне необходим для создания подходящего настроения среди участников церемонии убоя. В прежние времена, когда у людей водились лишние деньги (тогда не было ни машин, ни дач), хозяева кроме оркестра приглашали и молодых цыганок, которые плясали вокруг музыкантов. А кое-где на месте убоя строили деревянные подмостки со скамейками, где пристраивались любопытные и знающие. Советами и замечаниями они помогали тем, кто колол поросенка, и в решительные минуты поддерживали их дружными криками. Рассказывают даже, будто рядом с подмостками раскатывали ковер, на котором с криками — «Машалла, машалла!» — кувыркались народные борцы, намазанные оливковым маслом.
Неплохо также позвонить по телефону 66-17-84, чтобы с телевидения пришли товарищи, ведущие «Каждую неделю», и взяли интервью у главного действующего лица и его помощников, а также сняли сцены самого действа, которые можно показывать по второй программе в перерывах между спортивными состязаниями.
Непосредственно перед столь важным событием обычно устраивают бега и скачки на лошадях и ослах, запряженных в расписные повозки, в которых красуются разряженные в пух и прах девушки и парни, размахивающие баклажками и пастушьими посохами. На баклажках же и посохах, словно знамена, развеваются пестрые носки. Давным-давно, когда в наших краях водились черкесы, они — ну, черкесы — именно на таких праздниках демонстрировали свой знаменитый танец с саблями (см. «Гаянэ» Хачатуряна). Собирались торговцы из Валахии и Молдовы — продавать прирученных волков из Турну-Мэгуреле, чернокожие арапы доставляли четки с гроба Господня и обломки Христова креста. В некоторых случаях разбивали свои палатки и циркачи, пожиратели огня и кинжалов, канатоходцы, спускались с гор медвежатники, питомцы которых показывали, как «бабка месит тесто» и как «дед ракию пьет», из Англии прибывали туристы с фотоаппаратами и блокнотами, проводились научные симпозиумы по убою поросят (это — в последние годы). Сбор великого множества людей использовали ораторы, которые разъясняли свои политические и религиозные убеждения; представители туристических агентств обходили народ, одаряя каждого проспектами, самолеты выписывали в воздухе подходящие мысли, а поэты набрасывали будущие стихотворения вроде такого:
БОЖИДАР — СВИНЬЯ!
Говорят, что именно во время такого события Мидхат-паша стукнул себя по лбу и решил провести железнодорожную линию между Русе и Варной. Разумеется, это всего лишь легенда, что Генрих Восьмой Английский, глядя, как колют поросенка, догадался, каким образом уладить вопросы, связанные с его шестью супругами. Утверждают также, что в предсмертные минуты слепому Галилею явилось видение далекого отрочества: он увидел огромный вертел, на котором поджаривали поросенка, и воскликнул: «А все-таки он вертится!»
Согласно достоверным сведениям, город Кельн появился именно таким образом — сначала на том месте собирались, чтобы колоть поросят, затем появились торговцы Кельнской водой (Кельнише вассер), а потом монахи воздвигли кафедральный собор, после чего не составило труда построить и остальные дома. И только тогда появился Кеннет Кларк, которому мы обязаны прекрасными объяснениями относительно красот упомянутого собора. Не менее важен тот факт, что я лично тоже посетил этот город. Вот как это случилось: Мне нужно было в Пазарджик. Один из друзей пригласил меня на поросенка. Мы привязали поросенка за ножки к пастушьему посоху, взяли по острому ножу, взвалили поросенка на плечи и отправились подыскивать подходящее место. Смотрим туда, смотрим сюда — места нет! И вот из-за этого самого «туда да сюда» оказались мы аж перед самым Кельнским кафедральным собором, где лично бургомистр (о мэре идет речь) указал нам историческое место убоя, подле которого возник и сам город.
Расположились мы на этом месте, да вспомнили, что нет у нас луженого медного таза. Пришлось домой телеграмму отбить, и из института по убою поросят прислали семь человек, чтобы основательно изучить вопрос: какой именно таз нужен. Когда размеры были уточнены, к нам командировали искусных мастеров, затем лудильщиков… Гораздо проще оказалось переманить сюда оркестр с цыганками, отгрохать деревянные подмостки со скамейками для зевак и найти ковер для борцов. А потом как потянулись торговцы прирученными волками из Валахии и Молдовы, черкесы с саблями, наездники с ослами и скакунами, расписные повозки с девушками и парнями, циркачи, пожиратели огня и кинжалов, медвежатники, рекламные агенты, английские туристы, арапы от гроба Господня, ораторы и поэты — только держись! Вот тогда-то мы закололи поросенка и наполнили три кадушки: одну окороками, залитыми капустным рассолом с морской солью, горьким перцем, соком алычи и разными специями (сверху набросали лесных и горных лекарственных трав, дикой мяты, сельдерея, чеснока, лука, душистого и черного перца, тмина и чабреца), все это сверху прижали двумя округлыми булыжниками. Другую кадушку наполнили холодцом из головы и ножек, а в третью напихали кровяную колбасу. Весь этот шум и гвалт мы засняли на пленку, которую и продали западным телевизионным фирмам — таким образом, нам удалось выплатить командировочные научным сотрудникам, лудильщикам, цыганскому оркестру с цыганками, зевакам с деревянных подмостков, циркачам, пожирателям огня и кинжалов, черкесам, девушкам и парням в расписных повозках, торговцам из Валахии и Молдовы, медвежатникам и арапам, ораторам и поэтам… А англичанам ничего не досталось, потому что деньги кончились. На оставшиеся пять долларов мы купили жевательной резинки и подобру-поздорову вернулись домой — я в Софию, мой друг — в Пазарджик.
— Да, совсем забыл, — стукнул тут я себя по лбу, — приехали туда и двое шотландцев с волынками, которые…
Тут Спас не выдержал.
Поделиться книгой: