Аэростат. Воздухоплаватели и Артефакты

Георг I

А вот другой анекдот того же времени. Великий скрипач и композитор Арканджело Корелли, величайший виртуоз Европы, исполнял одно из произведений Генделя и с трудом справлялся с темпераментом некоторых пассажей. Импульсивный Гендель выхватил у него скрипку и показал, как следует играть какой-то пассаж. Корелли, человек мягкого склада и щедрый, нисколько не обиделся: «Мой дорогой саксонец, это музыка во французском стиле, а я его совсем не знаю».

Гендель вызывал огромное уважение во всех музыкантах, с которыми он встречался. А встречался он со всеми, изучал все и в итоге попал под очень сильное влияние солнечной итальянской музыки.{148}

В 1710 году Гендель вернулся из Италии в Ганновер как придворный музыкант. Но сразу же отпросился в Англию, где написал оперу для англичан – «Ринальдо». Она была поставлена и имела оглушительный успех. Гендель вернулся в Ганновер, но после столичного Лондона сонная обстановка маленького провинциального двора была не по нему. Поэтому в 1712 году он снова отпросился в Лондон, пообещав вернуться в течение разумного периода времени. В его случае это оказалось никогда. Как сказали бы у нас – ушел в самоволку.{149}

В Лондоне он продолжал писать оперы, а вскоре занялся еще и административно-придворной музыкой. Королева Анна назначила ему годовую стипендию. Прошло два года, а Гендель так и не вернулся в Германию – неизвестно даже, думал ли он об этом.

Титульный лист лондонского издания арий «Ринальдо», 1711

Однако в 1714 году Анна умирает – и новым королем Англии, Георгом I, становится не кто иной, как бывший патрон Генделя Электор Ганноверский, от двора которого Гендель и сбежал в Лондон. Не исключены были неприятности с властью – но сидеть, ожидая у моря погоды, было не в привычках композитора. Он взял быка за рога и написал для нового короля знаменитую «Музыку на воде» – на воде, потому что исполнял ее оркестр, плывущий по реке на огромной барке. Король пришел в такой восторг, что немедленно примирился с блудным композитором. Более того, очевидцы сообщали: королю Георгу так понравилась музыка, что он заставил исполнить ее трижды: два раза до обеда и один раз после.{150}

У Генделя опять все стало хорошо, и даже его стипендия была удвоена. Теперь его было не остановить. Напористый и предприимчивый, он погрузился в светскую жизнь, познакомился с огромным количеством знати, среди которой и ловил спонсоров. На их деньги он основывал оперные труппы, наживал большие капиталы, разорялся – и продолжал писать оперы. Писал он их с удивительной скоростью (всего им написано более сорока опер).

При этом он не считал зазорным пускать в дело музыку других композиторов. Его биографы лезут из кожи вон, чтобы оправдать эту черту, однако тут и оправдывать нечего – все признают, что обычно его переделки были значительно лучше оригиналов.

Попросту говоря, Генделя считали величайшим музыкантом на земле. Виконт Персиваль писал о нем: «Гендель из Ганновера – человек, талантом и умением превосходящий всех музыкантов со времен Орфея».

А Антуан Прево (автор «Манон Леско») вторил ему: «Никогда еще совершенство в искусстве не совмещалось в человеке с такой плодовитостью». Прямо скажем, мало кто из композиторов удостаивался при жизни таких похвал. И было за что.{151}

Это все – факты его биографии. Но каков же он был в жизни? Современники сообщают, что Гендель был крупного сложения, неуклюж движениями, выглядел тяжелым и насупленным – но когда он улыбался, это было как солнце, вдруг выглянувшее из-за туч.

В разговорах он был нелюбезен, но полностью лишен недоброжелательности к собеседникам. Он мог впасть в ярость, но в нем не было ни малейшей злости, и в отношениях с людьми он был безукоризненно честен.

Нрав у него был взрывчатый, особенно это чувствовали певцы, которые перечили ему. Однажды знаменитая сопрано Франческа Суззони отказалась петь арию так, как та была написана. Гендель, выйдя из себя, чуть не выкинул ее в окно с криком: «Мадам, я знаю, что вы чертовка, но не забывайте, кто здесь Вельзевул!»{152}

Как и все импресарио, он был увлекающимся игроком, коллекционером, знатоком искусств – в его коллекции было даже несколько картин Рембрандта. Никогда не женился – собственно, о его личной жизни нам вообще ничего не известно. Да и слава Богу! Вот молодец.

Титульный лист либретто «Юлия Цезаря», Лондон, 1724

По-английски он до конца жизни говорил с сильным акцентом, но был прекрасным рассказчиком; знавшие его говорили, что если бы он был мастером английского, то ничем бы не уступал Джонатану Свифту. Его сухой юмор смешил всех, шутил он всегда с абсолютно серьезным выражением лица. Даже страдая под конец жизни от болезни, к самому себе он относился с очень большой иронией.{153}

Когда итальянские оперы в Лондоне вышли из моды, Гендель легко переключился на оратории и написал их около двадцати.

Его оратория «Мессия» была названа современниками величайшим музыкальным произведением в истории, а во время ее первого исполнения король Георг пришел в такой восторг, что вскочил с места и всему театру ничего не оставалось, как сделать то же самое. По традиции весь зал до сих пор встает во время ее исполнения.

К 1751 году он совсем ослеп, но до самой смерти продолжал играть на органе. Он умер 14 апреля 1759 года в возрасте семидесяти четырех лет.{154}

Не только монархи – даже обычно ревнивые коллеги по цеху снимали перед ним шляпы. Бетховен попросту называл Георга Фредерика «величайшим композитором, когда-либо жившим на земле». Иоганн Себастьян Бах, родившийся в один год с Генделем, но, в отличие от него, никуда не выезжавший, сильно уважал музыку своего коллеги-космополита. Однажды во время визита Генделя домой в Германию принц Леопольд попытался организовать встречу двух гениев и даже одолжил для этого Баху коня; встреча, правда, так и не произошла.

А что до приемной родины Генделя – Британии, – то она полюбила его навсегда. Фрагмент из его знаменитой «Мессии» до сих пор играют часы здания парламента. Музыка из оперы Генделя «Сципио» – современный марш королевских гренадеров. Кстати, его лондонский дом-музей – за стенкой от дома, который когда-то снимал Джими Хендрикс.{155}

Ученые-музыковеды замечают, что он сильно повлиял на музыку композиторов, появившихся после него, включая Гайдна, Моцарта и Бетховена, говорят, что «его музыка послужила переходом от эпохи барокко к классической эре».

Остается один вопрос: нам-то что с того? И есть на это один очень простой ответ: нечасто на свет родятся великие души, воспринимающие мир как цельную и неразрывную гармонию – и могущие передать нам это свое ощущение. Без них мы были бы глухими, слепыми и хромыми черепашками, ползающими по грязи и не замечающими солнца. Говорят, на это и нужна культура.{156}

Гравюра Уильяма Хогарта из серии «Дурные вкусы города» («The Bad Taste of the Town»), высмеивающей культ итальянс-кого искусства и падение анг-лийского вкуса, Лондон, 1724. Слева – оперный театр с афи-шей «Юлия Цезаря» Генделя.

Incredible String Band

{157} Много лет название Incredible String Band – «Невероятная Струнная Группа» – известно было разве что архивариусам, но когда-то эта шотландская группы была на устах у всего мира.

Собственно, в легендарном 1967-м три альбома считались обязательными для каждого продвинутого человека – «Sgt. Pepper», что-нибудь из Донована и «Прекрасная Дочь Палача» («The Hangman’s Beautiful Daughter») Incredible String Band.{158}

А начиналось все очень скромно. В первой половине 60-х Incredibles – тогда еще дуэт – играли по крохотным пабам Эдинбурга, и выглядело это, со слов очевидца, так: «Мы долго шли по вымощенным булыжником улицам, где единственным звуком были наши собственные шаги; было такое ощущение, что весь остальной мир тихо сидит дома за кружевными занавесками. Наконец мы дошли до заурядного паба с опилками на полу и парой скамеек, взяли по пинте и перешли в спартански простую заднюю комнату, где человек тридцать уже ожидало начала музыки. Робин Уильямсон (Robin Williamson) и Клайв Палмер (Clive Palmer), оба с гривами светлых волос и в тяжелых твидовых пиджаках, оставили свои кружки и вытащили стулья на середину комнаты. Они играли народную шотландскую музыку так, как будто она совершила путешествие в американскую глубинку, а домой вернулась через Марокко и Болгарию».{159}

Клайв Палмер, Робин Уильямсон и Майк Херон

Вскоре к дуэту присоединился еще один веселый шотландский бард по имени Майк Херон (Mike Heron), и, уже как трио, они записали свой первый альбом, который назывался просто «Incredible String Band». После этого Клайв Палмер, как настоящий свободный художник и аристократ духа, устал заниматься одним и тем же, махнул друзьям рукой и направился в сторону Афганистана, предупредив, что ждать его не стоит. Тут-то и настал их звездный час: два следующих альбома группы – «5000 духов» («The 5000 Spirits or the Layers of the Onion») и «Прекрасная Дочь Палача» («The Hangman,s Beautiful Daughter») – были восприняты «прекрасным народом» всего мира как Библия. Пол Маккартни назвал «Дочь Палача» «лучшим альбомом 1968 года». На концерты Incredible String Band начали собираться неисчислимые толпы людей, которые приносили им дары и с любовью выкладывали их на край сцены. А то, что и Майк и Робин играли на огромном количестве инструментов (на двоих – более сорока), превращало их концерты в ни с чем не сравнимое зрелище – при обязательном активном участии публики. Даже сам термин «глобальная деревня» был изобретен каким-то нью-йоркским критиком для описания концерта Incredible String Band. Их альбомы создавали новые и ни что не похожие миры.{160}

«Мне кажется, это была хорошая идея: сломать перегородку между исполнителем и публикой, а еще – расправиться с понятием „виртуозности“ – те, кто умеет играть, и те, кто не умеет. Мы хотели попытаться уйти от этого: попробовать играть на инструментах, на которых мы не умеем играть, попытаться создать музыку наивную, музыку невинную – как живопись примитивистов. Мне казалось, что можно написать песню свободной формы – как поэзия битников – и соединить это со свободной формой музыки: немножко из Индии, немножко из Испании, немножко из оперы, немножко из Африки – и использовать все эти звуки как тональные краски.

LP «Wee Tam and the Big Huge», 1968. Диск I

То, что мы привнесли в музыку 60-х… ну, это как в старинной поговорке: „Дураки кидаются туда, где ангелы боятся ходить“».{161}

Однако звездный час никогда не продолжается долго, поэтому он и называется «час».

Майк и Робин были друзьями Клайва, но не между собой; как только он уехал, между двумя гениями возникло своеобразное соперничество. «Ни один не соглашался включать в альбом песню другого, пока он не оставит на ней своего отпечатка, придумав аранжировку и гармонии». Поначалу это лишь придавало музыке остроту, но потом стало превращаться в неудобство. Робин, будучи сторонником вольного подхода к музыке и к жизни, ввел в группу свою девушку по имени Ликорис – подпевать и играть на бубне. В ответ на это Херон велел своей девушке Розе немедленно научиться играть на басу, и дуэт превратился в квартет. Но если Майк с Робином, как гении, еще могли ужиться друг с другом, то девушки уживаться друг с другом совсем не собирались. К тому же один знакомый на время обратил весь коллектив в сайентологию, что сильно прибавило им уверенности в себе; увы! песни от этого стали много длиннее и несколько нуднее.

LP «Wee Tam and the Big Huge», 1968. Диск II

Робин с Ликорис МакКечни (Licorice McKechnie) и Майк с Розой Симпсон (Rose Simpson)

В общем они записали вместе еще около десятка альбомов, но былого счастья музыка более не приносила, и в 1974 году Incredible String Band решили мирно разойтись.{162}

Но сага Incredible String Band на этом не кончается. Майк Херон записал несколько сольных альбомов, а Робин… Первое, что сделал Робин Уильямсон, оставшись один, – с головой погрузился в любимый им кельтский фольклор. Для начала он выучился играть на арфе, потом начал перелагать старинные предания на музыку. Долгое время он жил в Калифорнии, потом вернулся домой. На его счету – книги, самоучитель игры на скрипке, на флейте, на чем-то еще и большое число альбомов: древние мелодии для арфы, воспроизведение ритуалов бардов и его собственные новые песни. Он ездил по всему миру, распространяя свое восприятие древней кельтской культуры – и занимается этим и по сей день.{163}

Может быть, пение Робина Уильямсона покажется вам немного – как бы это сказать? – странным. Не огорчайтесь, это естественно. Поначалу меня оно тоже сбило с толку. Но потом я вслушался и понял, как оно прекрасно, и без него уже как-то скучновато.

Сам Робин сказал однажды: «Я провел много времени, пытаясь выяснить, не кем я хотел бы быть, а кто я и так есть, и пытаясь научиться петь не „как положено“, а как пою именно я сам». И похоже, что это у него получилось. Недаром один из величайших певцов XX века Роберт Плант сказал однажды: «Кто в юности не мечтал петь, как Робин Уильямсон, тот ничего не понимает в пении». И когда у Led Zeppelin что-то не получалось, они запирались в студии и начинали разучивать песни Incredible String Band.{164}

Роза Симпсон на Вудстоке

CD «Across The Airwaves: BBC Radio Recordings 1969–74», 2007

Оглядываясь на то время, не перестаешь удивляться и восхищаться. Сложно представить себе более некоммерческую и «неформатную» музыку, чем Incredible String Band, однако в конце 60-х их пластинки попадали в Top-10, они собирали самые главные концертные залы Европы и Америки, и слава о них гремела по всему миру.

Похоже, что у тогдашних людей было другое отношение к музыке; она была не развлечением, не «звуковыми обоями», а серьезным духовным приключением, слушание ее меняло жизнь и поддерживало огонь в душе – и как же много мы потеряли, когда такое отношение к музыке ушло в прошлое.

Ведь понимаем мы это или нет, но звуковые волны так или иначе пронизывают всю структуру мира, взаимодействуют с нашей психикой и нашим сознанием, и когда мы сдаемся на милость того, что теперь обычно льется на нас из радио– и телеэфира (то есть песни, слепленные по принципу «за что платят, то и сыграем»), мы делаем свое будущее воистину беспросветным.

По счастью, прекрасная и непривычная музыка существует, она никуда не делась, ее просто сложнее найти – но для тех, кому это нужно, она остается мостом в ясные и чистые миры. Не зря глава англиканской церкви архиепископ Кентерберийский однажды назвал музыку Incredible String Band «святой».{165}

«В 80-е годы среди шотландских „странников“ – а это что-то вроде шотландских цыган – была обнаружена живая традиция устного рассказывания историй. Они до сих пор сохраняют свою культуру, рассказывая истории под музыку. Так что народное пение в Шотландии никогда никуда не уходило, не подвергалось стороннему вмешательству и не превратилось в коммерцию; как и в Ирландии, традиция там жива по сей день с незапамятных времен. И когда мы появились со своим подходом, мы ничего не возрождали – мы взяли ее прямо из истоков». Эти слова Робина Уильямсона объясняют все: Incredible String Band никем не притворялись – они были живой частью старинной традиции, и, смешивая все вместе и нарушая любые каноны, они лишь продолжали эту традицию – через сегодня в завтра.{166}

Incredible String Band были одной из самых популярных, любимых и влиятельных групп эпохи – и неудивительно, что музыка их спокойно претерпела период забвения и вновь становится любимой новыми поколениями, оставаясь все такой же свежей и живой, как в тот день, когда она была написана. Не для всех, совсем не для всех – но на благо тех, кто умеет слышать.{167}

Jethro Tull

{168} В энциклопедии пишут так: «„Джетро Талл“ – уникальный феномен в истории популярной музыки. Их смесь тяжелого рока, народных мелодий, блюзовых ходов, сюрреальной и невероятно густо замешанной лирики и общая фундаментальность не просто поддается анализу – но это не помешало их любителям сделать одиннадцать альбомов группы золотыми, а пять – платиновыми».

Но как много стоит за сухими строчками ученого текста…

А началось все в 66 году, тогда будущие «Джетро Талл» были полублюзовой группой и меняли название каждую неделю. Их бессменный шкипер Йен Андерсон (Ian Anderson) вспоминает:

«Это не я изобрел название Jethro Tull. Настоящий человек по имени Jethro Tull был сельскохозяйственным работником в XVIII веке… и кем-то вроде изобретателя. Он изобрел бурилку-сеялку. И построил первый прототип из ножных педалей местного церковного органа. Наш агент предложил нам это, как одно из еженедельных названий, и мы сказали „ОК“.