Помоги проекту - поделись книгой:
Ну что ж, поговорим на прагматическом языке… Памятуя, что ничто не является настолько политически прагматичным, как уроки истории.
22 июня 1941 года не только советское государство и советский народ, но и те русские, которым всё советское было глубоко чуждо, воззвали к тому же самому. Мол, давайте забудем об идеологических разногласиях и выступим единым фронтом против Гитлера — этого врага нашей любимой Родины и человечества.
Кто-то действительно забыл об идеологических разногласиях — Деникин, например. Но ведь другие не забыли. Краснов не забыл. Шкуро. Фон Паннвиц, этот эсэсовский палач, восхваляемый Стрелковым.
Почему бы тогда всем этим господам, очень любившим именовать себя русскими патриотами, не сплотиться вокруг советского руководства с тем, чтобы защитить от очевидного врага России свое любимое Отечество, забыв об идеологических разногласиях? Но ведь тогда они не сплотились! И, в общем-то, понятно, почему. Потому что идеология для них была важнее страны. А так бывает, только если страну не любят по-настоящему.
Итак, идеология для них была и впрямь важнее страны. А настоящей любви к стране не было. Спрашивается, как может быть страна важнее идеологии для их прямых последователей? Не может для этих прямых последователей страна быть важнее идеологии! А значит, не может быть и настоящей любви к стране.
А, значит, предположим, вы с ума великого примете за чистую монету их лицемерные подвывания по поводу необходимости отказа от идеологической позиции во имя победы над общим бандеровско-американским врагом и встанете в общий с ними строй. Но они-то на самом деле от идеологии не отказались! Они лишь побудили вас от нее отказаться во имя некоего общего дела. Неужели вы и впрямь не понимаете, что с ними каши не сваришь? Что у нас с ними общего дела быть не может.
Хотя бы потому, что они нас ненавидят гораздо больше, чем бандеровцев и американцев. А также потому, что единственным общим делом может быть защита России от бандеровцев и американцев, а они — и сам Стрелков, и, в особенности, «другие» — давно снюхались и с американцами, под которых легли, и с бандеровцами, с которыми им американцы приказали закорешиться.
И как только мы поддадимся на их лукавые призывы и станем в общий строй, выяснится, что никакого общего строя нет. И что нас сдадут на корню бандеровцами и американцам, перебежав на их сторону в решающий момент. А мы американско-бандеровской нечисти даже боя не сможем дать настоящего. Потому что, поддавшись на лживые призывы к объединению необъединимого, полностью лишимся возможности мобилизации настоящих патриотов России на настоящую борьбу с врагами России.
Нельзя объединяться с власовцами против бандеровцев. Потому что власовцы ненавидят нас больше, чем бандеровцев. Потому что их любовь к России, мягко говоря, крайне проблематична. И потому что воевать с бандеровцами и американцами по-настоящему власовцы не могут, ибо являются подельниками бандеровцев и слугами американцев. Ну и как же объединяться для борьбы против бандеровцев и американцев с подельниками бандеровцев и американскими наймитами? Странная идея, не правда ли?
Если какой-нибудь простой русский человек любит госу-даря-императора и ненавидит коммунистов… Если такой простой русский человек готов при этом умереть за Россию… Если он и впрямь ненавидит бандеровцев и американцев как врагов России… Что ж, с ним можно и должно объединяться против бандеровцев и американцев для того, чтобы отстоять Россию. И нет никаких проблем с тем, чтобы поставить Родину выше идеологии.
Но был, к примеру, такой Александр Беннигсен — потомок знаменитого Беннигсена, про которого Пушкин написал:
И пусть не убеждают нас власовцы и иные прислужники ЦРУ, восхваляющие себя как подлинных русских патриотов, что антиамериканский антибандеровский союз с ними как патриотами может привести к победе России над американцами и бандеровцами.
Дело даже не в том, что мы боимся превращения общей победы над американцами и бандеровцами в кровавую резню, которую власовцы и иные ненавистники СССР устроят сторонникам СССР сразу же после победы над американцами и бандеровцами. Не боимся мы ничего подобного! И запросто готовы пожертвовать своим идеологическим триумфом ради того, чтобы Россия была жива, а ее враги были разгромлены.
Не потому мы отказываемся от союза с такими специфическими патриотами, что нам неуютно в плане общего с ними патриотического российского будущего. А потому отказываемся мы от этого союза, что твердо знаем — в решающий момент власовцы и иные прислужники ЦРУ, рядящиеся в одежды русских патриотов, всегда перебегут на сторону ЦРУ. А, значит, на сторону американцев и бандеровцев. Вдумаемся: власовцы и иже с ними аж на сторону Гитлера перебежали, когда надо было пройти проверку на любовь к Родине. Понимаете? — на сторону Гитлера, лютейшего врага России. Какая уж тут любовь к Родине? Разве что речь идет о специфической любви мертвецов к мертвой Родине. Но зачем живым, любящим живую Родину, объединяться с такими мертвецами?
«Почему бы нам с вами не объединиться теперь, наплевав на идеологические разногласия», — лукаво спрашивают они. Они, являющиеся последователями тех, кто предпочел объединиться с Гитлером против своего Отечества — именно в силу нежелания наплевать на свои идеологические разногласия со Сталиным. Они, именующие 22 июня 1941 года «днем отмщения» (предлагаю ознакомиться со статьей господина Прос-вирнина, написанной в 2012 году). Днем отмщения, понимаете? Эти ходячие мертвецы, чьи последователи теперь призывают к созданию единых патриотических блоков, тогда вступали в вермахт и СС потому, что им были бесконечно ненавистны советские коммунисты. Настолько ненавистны, что впору было объединяться… нет, вовсе не с коммунистами, защищавшими Россию и русских, а с Гитлером, уничтожавшим Россию и русских.
Вот каковы были те патриоты, чьи нынешние последователи дурят голову наивным людям, вопрошающим нас о причинах нежелания строить антиамериканский антибандеровский союз с теми, кто работал плечом к плечу с бандеровцами, кто называл американцев своими хозяевами. С теми, кто даже Гитлеру стал прислуживать, только бы отомстить своим идеологическим врагам, проливающим свою кровь ради защиты Отечества. Это они-то поставят Отечество выше своей идеологии?
Они, которым было наплевать на то, что враг, в ряды которого они вступили, хочет окончательного решения русского вопроса.
Они, готовые быть палачами на службе этого врага, прямо говорящего о том, что он не намерен сохранять государство российское ни в каком его качестве. Что его план в том, чтобы расчленить это государство. В том, чтобы русский народ был лишен не только права на образование, но и всех прав, позволяющих хотя бы с минимальным человеческим достоинством проживать на родной земле. В том, чтобы большую часть представителей этого народа просто ликвидировать, а оставшуюся часть превратить в жалких рабов.
Почему же им было настолько наплевать на исступленную, фундаментальную, ликвидационную русофобию Гитлера?
Проще всего сказать, что они вовсе не любили Россию. Но на самом деле это не так. Они любили Россию как ходячие мертвецы любят мертвое. Они любили ее какой-то частицей своей полуистлевшей души.
А в другой части той же души было другое — ненависть к России как таковой! Подчеркиваю — не к Советской России, а к России как таковой. И понятно было, почему они ее так люто ненавидят. Потому что Россия, поддержавшая ненавидимых ими большевиков, уже не была для этих людей их Россией. Она была для них всего лишь Совдепией.
И народ, поддержавший большевиков, уже не был для этих людей русским народом. Он был для них, представьте себе, совком. То есть народом-перерожденцем. Всю Гражданскую войну они ныли: «Народ-богоносец надул». Потом в эмиграции превращали это нытье в накаленный символ веры. А потом… Потом пошли к Гитлеру.
Когда в одной части твоей полуистлевшей души — любовь к какой-то России, которую ты считаешь безвозвратно ушедшей в прошлое, то толку ли в этой любви? Тем более что в другой части твоей души — ненависть к тому, чему ты отказываешь в праве преемства, праве выбора той или иной доли, в праве на историософскую интуицию и многое другое. Когда ты так ненавидишь частью своей души, души ходячего мертвеца нечто реальное, а другой частью души любишь только нечто виртуальное, то ненависть плюс нечто реальное обязательно победят в твоей душе любовь плюс нечто виртуальное.
Почему другие, столь же ненавидящие Совдепию, не станут служить Гитлеру? И будут защищать от него Отечество, утверждая, что СССР — всего лишь одна из ипостасей вечной и прекрасной России, этой Незнакомки, чье поведение может казаться уродливым и безумным, а на самом деле таит в себе некий высший провиденциальный замысел? Потому что они живы и любят Россию живой любовью, верят в нее живой верой, надеются живой надеждой на то, что их понимание благого Россия рано или поздно поддержит.
Они-то живы, а ты — ходячий мертвец. И у тебя нет ни живой веры, ни живой надежды, ни живой любви. Как мертвец ты вступаешь в СС или вермахт. Как мертвец убиваешь не только комиссаров, но и воинов, отражающих атаки иноземного поработителя. Как мертвец проводишь карательные операции против своего же мирного населения.
Кстати, негодяй по фамилии Просвирнин, называющий 22 июня 1941 года «днем отмщения», это всё прекрасно понимает. И потому пишет в своей поганой статье, что
Чувствуете, о чем говорит мерзавец? О холодных костлявых пальцах — то есть о пальцах белогвардейско-нацистских мертвецов, так ведь? Каких мертвецов? Живых. Почему же они мертвецы? Потому что потеряли веру, надежду и любовь к своему Отечеству.
Я навязываю автору чуждую ему мысль? Полно! Несколькими строками ниже, в той же статье, автор пишет:
Меня часто спрашивают, зачем вообще нужна политическая метафизика? Да и возможна ли она в XXI столетии, когда, казалось бы, вопрос о сверхчувственном вообще снят с повестки дня? Не хочу подробно говорить об этом в своем вступлении к не вполне обычной политической монографии. А вкратце сказать обязан.
Только победительная политическая метафизика возвращает (или сохраняет) метафизическую перцепцию. То есть способность отделить подлинность от подделки, героя от назначенца. Только победительная политическая метафизика позволяет в условиях поражения обрести не выдуманную, а настоящую честь. И, наконец, только такая метафизика позволяет различать живое и мертвое. Или точнее, обнаруживать мертвое в живом. И принимать вызов, бросаемый живыми мертвецами. Понимая при этом, что живые мертвецы Россию полюбить не могут. Что вся сила России в том, что она жива вопреки всему. Да, она живет очень странной и почти что призрачной жизнью. Но ведь живет!
А вот живет ли Дания в 2014 году? Та Дания, про которую за столетия до этого пророчески было сказано:
Живет ли Европа в 2014 году? Конечно, я понимаю, что многие европейцы являются вполне себе живыми людьми. И я знаю этих людей, уважаю их. Но живет ли континент и входящие в него страны?
И что лучше — призрачная, изуродованная, но живая жизнь нынешнего моего Отечества или та «смерть вживе», которая уже возобладала на Западе? И под диктовку которой творятся там чудовищные дела — и ювенальные, и иные.
Но не был ли нацизм первым натиском на Европу этой самой «смерти вживе»? И не ее ли притягательный запах уловили русские мертвецы — эмигранты? Не ей ли поклонялись и поклоняются? Не к ней ли тянутся сейчас на Украине тамошние бандеровцы и их приспешники? И не воюем ли мы в очередной раз по принципу «живое против «мертвого вживе»? Да, в очередной раз, потому что, в каком-то смысле — если верить в данный метафизический расклад — мы именно так уже и воевали с 1941 по 1945 годы. Живые — против живых мертвецов.
«Тотенкопф» (дивизия СС «Мертвая голова») в нацистской Германии… Возглас: «jViva la muerte!» («Да, здравствует смерть!») в нацистской Испании… И так далее.
Однажды Сталин написал по поводу произведения Горького «Девушка и смерть»:
Наша блудливая интеллигенция сознательно превратила осмысленный текст Сталина в нечто всяческого смысла лишенное. Для этого она «всего лишь» (тут главное, что «всего лишь») искромсала его высказывание, утаивая последнее предложение. Интеллигенция, воюя со Сталиным, и отнюдь не только с ним одним, обманула общество и убедила его в том, что для Сталина великий гётевский «Фауст» является произведением менее значимым с художественной точки зрения, чем горьковская поэзия. Притом, что поэзия Горького гораздо ниже по художественному уровню, чем его проза.
На самом деле, Сталин предлагал не эстетическое, а метафизическое сопоставление. Он уловил в «Фаусте» Гёте нечто, отдающее той самой «мертвечиной вживе», которую мы обсуждаем. Но разве он один это уловил? А разве Томас Манн, восхищавшийся Гёте, не уловил того же самого?
Кто является и поныне настоящим героем из народа, наиболее емко вобравшим в себя весь героический дух Великой Отечественной войны? Конечно же, Василий Теркин.
Вчитаемся в его диалог со Смертью, имеющий для нас не только эстетическое, но и метафизическое значение:
Сравните эти строки с подвываниями мерзавца, целующего костлявые руки живых мертвецов, каковыми в силу ненависти к стране стали русские белогвардейцы, пошедшие в услужение Гитлеру. Сравните и почувствуйте разницу. Почувствуйте разницу между живым и «мертвым вживе». Между нашим «Смерть не страшна» из песни «Бьется в тесной печурке огонь» и их яростным воплем «Да здравствует смерть!»
Примените для этого сравнения не только обычные эстетические средства, не только средства, предлагаемые этикой и гносеологией, но и особые средства, предлагаемые метафизикой.
Уловите этот живой дух советского солдата, преемственный по отношению к живому же духу защитника святой России,
Московского царства или Российской империи, — и тот мертвый дух, который несли в себе и тевтонские псы-рыцари, и немецкие нацисты. Недаром же эстетическим и метафизическим прологом к Великой Отечественной войне стал «Александр Невский» Эйзенштейна.
Уловите этот живой дух, а я продолжу цитирование Твардовского:
Согласитесь, налицо некое соединение почти лубковой картины с мистерией, причем с мистерией жизни. Теркин понимает всю силу смерти и все таящиеся в ней соблазны. Он понимает всю лживость смерти, уверяющей его, что мрака не надо чураться, что ночь — это тоже здорово. Но самое главное в том, что Теркин, находясь на грани небытия, улавливает коварство Смерти, которой от него еще что-то нужно. Ну, пришла Смерть — и пусть забирает. Так нет, ей от меня еще чего-то нужно! А значит — она не всесильна. Что ж, побеседуем. Так что тебе нужно лично от меня, Косая?
Я надеюсь, что читатель прочитает полностью эту главу из поэмы Твардовского «Василий Теркин». А заодно перечитает и всего «Василия Теркина». А заодно — и великое стихотворение того же Твардовского «В тот день, когда окончилась война». А заодно — и его же «Теркина на том свете»
Мало ли какие еще художественные произведения надо перечитать, какие музыкальные шедевры заново прослушать, какие живописные полотна, картины и спектакли заново пересмотреть, чтобы пережить, а не только понять умом этот фундаментальный конфликт между живым и «мертвым вживе».
Но это надо сделать. И еще что-то надо сделать для того, чтобы не просто сказать себе самому: «Я солдат еще живой», а восстановить в себе полноценную жизнь живого духа, готового сражаться с духом мертвым, тянущимся к тебе костлявыми руками, соблазняющим тебя смертным холодом лживого благополучия и лишающим тебя того счастья, без которого живой жизни нет и не может быть.
И не надо стесняться собственной слабости. Ибо эта слабость живого, слабость естественная и преодолимая. Ведь и Теркин, как вы убедитесь, если не помните наизусть цитируемое мной стихотворение, в какой-то момент оказался
Испрашивая себе возможность прожить вместе с живыми День Победы, насладиться по-живому этим днем, разделить его великую праздничность со своими близкими, Теркин получил от Смерти естественный отлуп. И, приняв ее глумливое «не дам» (не дам тебе ничего из того, что ты просишь, ибо для того с тобой и говорю, чтобы насладиться твоей капитуляцией, твоим поражением), Теркин преодолел и слабость человеческую, и одиночество, и малость.
«Не сдамся»… В каком-то смысле, Россия, ставшая после победы большевиков Союзом Советских Социалистических Республик, сдалась смерти в 1991 году. Да, она сдалась именно той самой смерти, которая дула на нее с Запада своим холодным дыханием. Разве нет? Ах, она просто возжелала большего благополучия, комфорта, процветания? Полно! В достаточно коротком введении нельзя всё детально обосновывать, но неужели интуиция живого духа не подсказывает читателю, что за всеми этими комфортами, гламурами, порнографическими кривляниями, извращениями и многим другим скрывается всё та же «смерть вживе». Она же уже почти не стесняется показывать свое подлинное обличие. Что такое постмодернистские некрофильские фокусы? Разве это не переход от тех соблазнов, которые требуют постоянного педалирования темы живости и жизненности всего того, что является на самом деле «смертью вживе» и не более того — к неизмеримо большей откровенности? Которая является, конечно же, прологом к откровенности окончательной.
Метафизическая война на пороге. И мы к ней пока что в полной мере не готовы. Но, всмотревшись в пляски на украинских площадях, удивительно близкие по своему жанру к разного рода карнавальным шествиям, во главе которых беременная смерть… Всмотревшись в оранжевые радения, именующие себя маршами мира… «Тотентанц»… Пляска смерти… Дух Запада спасовал перед смертью… Запад стал плясать под ее дудку, исполняя эти самые «тотентанц». Сначала «тотентанц» — потом «тотенкопф» — дивизия СС «Мертвая голова».
Глобальная «тотентанц» перерастает в оргию, очень похожую на те, которые исполняют на Украине прыгуны, восклицающие «Кто не скачет, тот москаль». «Тотентанц» — и Россия… Спасует ли Россия перед начавшейся «тотентанц»? Подчинится ли она тем, кто явно наследует дух дивизии СС «Мертвая голова»? Будет ли плясать под дудку госпожи Смерти, перестав различать дух мертвый и дух живой?
К счастью, кое-что свидетельствует о том, что отвращение к исступленной оргиастичности сотворяемой Западом «тотентанц», начинает выводить Россию из сладкого полусмертного потребительского небытия. Выходя из него, подобно Василию Теркину, Россия начинает шептать обледенелыми губами, что она еще не капитулировала перед Смертью. Что она еще живой солдат великого воинства Жизни. Жизни подлинной, метафизически полноценной.
И именно это просыпание — повторяю, еще очень небезусловное и неокончательное, — породило русское сопротивление в Донбассе.
Направляясь туда, я был абсолютно готов к тому, чтобы сражаться в рядах этого сопротивления вместе со всеми, кто отстаивает живую жизнь против «смерти вживе». И мне было в высшей степени безразлично, какую конкретную идеологию отстаивает живое начало в своем поединке с этой самой смертью, запрятавшейся внутрь чего-то живого, извращающей это живое, обрекающей его смерти.
Национализм — так национализм! Фундаментализм — так фундаментализм! Деникинский антикоммунизм — мол, к Гитлеру ни за что не пойду, за СССР против Гитлера готов сражаться, но большевиков по-прежнему ненавижу? — ну и ладно, как-нибудь и с этим общий язык найдем! Лишь бы речь шла о настоящей схватке живого начала со своим метафизическим антагонистом, прикрывающимся разнообразными личинами. В том числе и личиной так называемой Русской весны.
Каково же было мое изумление, когда я обнаружил внутри всего, что мне дорого, рядом с тем, что для меня свято и что меня восхищает, эту самую «смерть вживе». Даже и не очень-то скрывающую, что она именно смерть.
«Смерть вживе» никогда не говорит правды и не смотрит прямо в глаза. Она обрушивает на обрабатываемого ею наивного человека шквал вопиюще недостоверных сведений, крикливость которых должна по замыслу живых мертвецов убивать в людях сокровенное, неброское чувство правды.
Предлагаю читателю сначала ознакомиться со стихами господина Лебядкина, вызывающими у Достоевского тоскливое отвращение
И дело не в том, что Мозговой — графоман. То есть, точнее, дело не только в этом. И для того, чтобы понять, в чем действительно дело, и ощутить масштаб метафизического вызова, надо уметь отличать живую жизнь, пусть даже самую простую, наивную, незамысловатую, от «смерти вживе». С ее кривляющимися «тотентанц», они же Danse Macabre, они же изливаемые на потребителя концентраты вопиющей лживости и нескромности.
Лживость и нескромность… Нескромность и вульгарность… Вульгарность и никчемность. Вот те блюда, которыми наивных потчуют живые мертвецы, готовые притвориться чем угодно. Но не способные ни к честности, ни к скромности, ни к благородству, ни к той дееспособности, которую дарует только живая жизнь. И которая исчезает сразу же после того, как соблазненный «смертью вживе» человек отказывается от настоящей жизни, тяготы которой, конечно, огромны, но которая одна только и может даровать победительное начало.
«Опять Стрелков грустит», — восхищалась наша патриотическая интеллигенция, загадочным образом потерявшая в своем постмодернистском угаре то, что никогда терять нельзя — способность к некоему фундаментальному различению.
«Опять он лжет», — говорил я себе, сдерживая внутреннее негодование. Да, я знал, что он лжет. Но даже это не побуждало меня к каким-либо антистрелковским высказываниям. Потому что единство сил, готовых дать отпор бандеровцам, значило для меня слишком много. Но хотел ли Стрелков давать отпор бандеровцам?
Перед тем, как попытаться ответить на этот вопрос, я должен поведать читателю, о какой лжи Стрелкова я говорю и почему я убежден, что он лгал.
Я говорю о той лжи Стрелкова, согласно которой Россия не помогала ничем своим донбасским братьям, отданным на поругание бандеровской хунте и вынужденным почти что голыми руками сражаться с бандитами, захватившими власть и получившими доступ к украинским государственным арсеналам тяжелого оружия.
Ну так я точно знал, что Стрелков лжет по поводу того, что Россия оставила ополченцев-антибандеровцев без оружия. Что оружие передано. Что передано оно именно гражданским обществом России. Что его — более чем достаточно. Я знал это наверняка и всё время слушал лживые подвывания о том, что героические стрелковцы голыми руками останавливают танки, из рогаток сбивают бомбардировщики. И что, увы, при всем своем героизме они вынуждены проиграть украинским бандеров-цам, потому что оружия нет. Вы понимаете — нет вообще!
На самом деле оружие появилось к концу июня 2014 года. И это, представьте себе, очень огорчило тех «мертвых вживе» (они же ходячие мертвецы), которые, в отличие от подлинно живых людей, вовсе не хотели ни полноценной схватки с бандеровцами, ни принесения на алтарь этой схватки тех жертв, без которых победа в схватке невозможна, ни этой самой полноценной победы.
Возможно, они хотели чего-то другого. Ну, например, чуть-чуть попугать украинскую милицию и после этого насладиться определенными дивидендами от (ожидавшегося ими) ввода войск Российской Федерации на территорию Донбасса. О, этот так называемый крымский сценарий! Кому бы ни хотелось вот так красиво и без перенапряжения собственных сил оказаться на гребне политической волны?! Как говорят в таких случаях, хотеть не запретишь.
Россия очевидным образом не могла себе позволить повторять на Юго-Востоке Украины то, что так удачно и, я бы даже сказал, блестяще было осуществлено в Крыму.
Для существующей российской государственности ввод войск на юго-восточную Украину, последовавший за нашим крымским триумфом, означал бы существенное перенапряжение сил. Такое перенапряжение, которое было чревато крахом этой государственности, этой политической системы. Да, можно было сначала перестроить государственность и политическую систему, а потом вводить войска — хоть в Киев. Но можно было действовать только в этом, а не в обратном порядке. Действия же в обратном порядке были чреваты только желанным для врагов России крахом существующей государственности.
И по ту сторону этого краха никакой новой государственности бы не было.
Также было неясно, докуда надо было вводить войска. Вводить их только в Донецк и Луганск — верх политического примитива и неблагоразумия. Такой ввод войск слишком мелок и одновременно чреват всеми опасностями, которые порождает более масштабный ввод войск. Но в реальной ситуации более масштабный ввод войск в ряде территорий Украины вызвал бы не восторг типа крымского, а нечто прямо противоположное. Поэтому сначала нужно было переломить ситуацию, используя все виды мягкой силы, ведя против бандеровцев все виды войн — информационную, культурную, идеологическую, экономическую и так далее. В противном случае войска столкнулись бы с массовым недовольством распропагандированного русофобами украинского населения. И начал бы реализовываться некий аналог не крымского, а литовского сценария. Я имею в виду литовский сценарий образца 1991 года — когда войска в Литву зачем-то ввели и сразу же вывели под напором массовых митингов, организованных антирусскими силами.
Я мог бы продолжить исследование всего того, что породил бы бессмысленный ввод российских войск на Украину, не сопровождаемый глубокой трансформацией не только политической системы и даже не только государства, но и самого российского общества. Но мне кажется, что сказанного достаточно.
Так почему же всем навязывалась ложная альтернатива, согласно которой якобы либо — либо? Либо такой грубый лобовой ввод войск со всеми его пагубными последствиями — либо так называемый слив Новороссии. Кому нужна была эта альтернатива и зачем? Для победы Новороссии она была заведомо не нужна. Нужна же она была для другого — для того, чтобы поднять власовский мятеж в России и позволить своим бандеровским собратьям не только полностью зачистить Новороссию, но и вернуть себе Крым, осуществив там чудовищные репрессии. В случае власовского мятежа Россия просто не смогла бы ничего противопоставить этим репрессиям. А поскольку власовские мятежники и не собирались ничего противопоставлять бандеровцам, то они позволили бы им сделать свое черное репрессивное дело, ссылаясь на ситуацию и обещая, что потом-то русские возьмут фантастический реванш, осуществят всё, что сулит русская мечта и так далее. Потом был бы «суп с котом» и ничего больше.
Холодное и корректное противостояние Российского государства бандеровцам. Противостояние политическое, дипломатическое, экономическое, информационное, идеологическое. Это — и военная поддержка Донбасса со стороны российского гражданского общества. А почему бы ему эту поддержку не осуществить, не втягивая государство в военные авантюры? Разве нет возможностей негосударственной поставки оружия Донбассу, негосударственной добровольческой помощи Донбассу? Американцы осуществляли такую помощь Киеву. И не одни американцы. Ну так почему же нам не действовать аналогично? Почему вместо этого надо ныть, грустить, внушать своему обществу, что тебя родная страна обрекает на скорую погибель, вести лживую и разрушительную пропаганду, согласно которой Российская Федерация полностью оставила Донбасс на произвол судьбы?
Итак, сначала хныканье о том, что ты вынужден чуть ли не с голыми руками воевать против вооруженной до зубов армии хунты. Глядь — оружие появилось. А ты продолжаешь хныкать. Хныкать лживо, паскудно, приторно, сентиментально. А ведь оружие-то гражданским обществом России передается о-го-го какое серьезное. И в таком количестве, что… Стоп!
Количество оружия, которое получили донбасские ополченцы, сопротивляющиеся бандеровской хунте, нельзя обсуждать в отрыве от числа ополченцев а) уже оказывающих вооруженное сопротивление хунте и б) готовых взяться за оружие, если это оружие будет им предоставлено.
Ответственно заявляю, что оружия, поставленного (буду настаивать на этой формулировке!) не российским государством, а российским гражданским обществом, к началу июля 2014 года было достаточно. И не только для того, чтобы все вставшие в строй ополченцы были адекватным образом вооружены! Его было достаточно и для того, чтобы вооружить — опять же вполне адекватным образом — всех, кто настойчиво добивался своего включения в ряды ополченцев. И подкреплял свои заявления хоть какими-то реальными телодвижениями (письменными заявками, приходами на тренировки и так далее). Остальные же, как мы понимаем, не могут и не должны учитываться в таком серьезном деле, как поставка оружия. Потому что — виртуалы. А коли так, то и оружие им надо вручать виртуальное. Правда же?
Предположим, что вы сообщаете на своем сайте: «Всех желающих встать в ряды ополчения Донбасса, сопротивляющегося бандеровской хунте, просим оформить свои заявки таким-то образом».
Предположим далее, что вы получаете… ну, скажем, десять тысяч заявок. Какой процент из этих виртуальных десяти тысяч реально приедет в Ростовскую область для того, чтобы перейти границу, получить оружие и начать сражаться? Может быть, сто человек приедет. А может быть, и меньше. Но ведь не десять тысяч!
Впрочем, поставленного в Донбасс оружия хватило бы и на всех виртуалов, заявлявших о своем желании участвовать в сражении с бандеровцами. Повторяю, к июлю 2014 года на территории Донбасса, сражающегося с бандеровской хунтой, оружия было предостаточно. А вот семидесяти тысяч граждан Донбасса, готовых взять это оружие и дать отпор бандеровцам, не было. Не было и половины. И это все понимают.
Говоря о семидесяти тысячах, которые должны бы были встать в ряды бойцов, дающих отпор бандеровцам, я исхожу из элементарных выкладок. В мирное время в армии должен служить примерно один процент населения. Если население России — 130 миллионов человек, то в армии должно быть 1,3 миллиона человек. Если население Украины — 38 миллионов, то армия должна составлять 380 тысяч. Если население Приднестровья — 700 тысяч, то армия должна составлять 7 тысяч. Население Донбасса — около семи миллионов человек. Соответственно, в армии мирного времени, защищающей тот самый суверенитет Донбасса, который был провозглашен на референдуме, должны были служить около семидесяти тысяч человек. А поскольку время-то в Донбассе отнюдь не мирное, то она могла бы быть в несколько раз больше. В том же Приднестровье, например, резерва, который может быть мобилизован на случай нападения молдавских нацистов, порядка двенадцати тысяч.
Очень часто народная армия, защищающая суверенитет своего Отечества от нападения врага, убежденного в том, что надо беспощадно расправиться с «сепаратистами», «экстремистами» и так далее, включает в себя чуть ли не всех боеспособных мужчин, проживающих на территории Отечества. Повторяю, это имеет место в случае, если граждане дорожат своим Отечеством и понимают, что Отечеству угрожает именно такой враг — готовый к далекоидущим действиям с тем, чтобы беспощадно подавить проживающие на территории этого Отечества силы «экстремистско-сепаратистского зла».
За примерами далеко идти не надо. Тот же Карабах. Те же Абхазия или Осетия. Подчеркиваю, речь идет не о том, сколь велика страна, желающая себя защитить. И не о том, сколько на ее территории проживает минимально боеспособных мужчин (а в определенных случаях и женщин). Речь идет о том, какой процент жителей готов подключиться к вооруженному сопротивлению посягательству на свое Отечество.
А ведь с момента референдума, проведенного в Донецкой и Луганской областях, территория, заявившая о своем отделении от Украины, стала для ее населения Отечеством. И неважно, каково имя этого Отечества — Новороссия или Донбасс. Важно, что это Отечество. И что проживающие на его территории понимают: бандеровцы будут кроваво подавлять их волеизъявление. И отстоять его можно, только разгромив бандеровцев в реальных боях, принося реальные и немалые жертвы. И так далее.
Я восхищен героизмом тех, кто решился пойти на реальную войну с реальным врагом, совершал реальные подвиги, реально пострадал на этой войне. Более того, и число пришедших на эту войну, и их мужество, и их воинское мастерство позволило добиться главного. Бандеровцы и их охвостье — пресмыкающиеся перед бандеровцами политики типа Порошенко, Турчинова или Яценюка — были посрамлены именно этими благородными и мужественными добровольцами. Которые сорвали блицкриг в Донбассе, на который рассчитывал обезумевший Киев, вообразивший, что он волк, а ему на Юго-Востоке Украины противостоят омоскаленные трусливые овцы.
Целых два месяца — с конца апреля по конец июня — ополченцы, сопротивлявшиеся бандеровской хунте, проявляли стойкость в условиях, когда они и впрямь были не только относительно малочисленны, но и плохо вооружены. Честь им и хвала! Весь вопрос в том, почему они были столь малочисленны не только на протяжении этих двух месяцев, когда это можно было хотя бы отчасти объяснить нехваткой оружия, но и потом.
Ходячие мертвецы любят говорить о том, что виной всему донецкое и луганское быдло. Ходячие мертвецы всегда называют свой народ быдлом. И перекладывают на него ответственность за собственную бездарность. Ровно этим занимались и белогвардейцы в Гражданскую войну, проигранную ими именно в силу такого безвольного, брезгливого, импотентного по своей сути подхода. И власовцы, вышвырнутые вместе с другими белогвардейскими нацистскими холуями, тоже ссылались на никчемность народа, его паскудную осовеченность. А еще на это ссылались гностически ориентированные писатели, такие как Михаил Булгаков с его «Собачьим сердцем» и прочими изысками. Кстати, о гностических изысках Булгакова говорю вовсе не я один. Тем, кто сомневается, предлагаю прочитать, например, работу И. Ф. Бэлзы «Генеалогия «Мастера и Маргариты».
Фраза Бородая о Донбассе «тухляк, надо сваливать» вполне уместна в устах какого-нибудь глумливого поклонника Воланда. И поверьте мне, это не случайно. Не волею случая, а по иным причинам, в живом и благородном ополченческом движении завелись ходячие мертвецы, не способные вести за собой народ. Потому что ведут за собой народ только носители живого духа, а не представители глумливой полувоенной богемы, исповедующей гностическую ненависть к хиликам, они же — хамы, они же — шариковы, они же — совки. И отторгаемые народом, чующим их мертвый дух за версту.
Где этот мертвый дух, там и всё остальное. Идеологическое бесплодие. Военная бездарность. Психопатия, граничащая с очень серьезным психическим нездоровьем. Приверженность всем коммерческим соблазнам, сколь бы грязны они ни были. И, наконец, прямое предательство.
Я твердо знаю, что Стрелков уходил из Славянска — сдавая половину той территории ДНР, которую контролировали ополченцы, — по собственной воле и сообразуясь с весьма специфическими мотивами своего «собогемника» по фамилии Бородай. Я знаю столь же твердо, что, придя в Донецк, «собогемники» намеревались а) сосредоточить всю военную власть в своих руках и б) сосредоточив ее, бежать из Донецка. И не один я всё это знаю. В том-то и состоит закавыка, что знаю это вовсе не я один. Но почему-то говорить об этом решаемся фактически только я и мои соратники.
Так что же происходит с обществом, которое молчит по поводу того, что очевидным образом требует накаленного публичного обсуждения? Почему молчат наши военные? А кое-кто из них даже пытается доказать невозможное — что отступление из Славянска было прологом к будущему наступлению, закончившемуся согласием Киева на переговоры с Донецком.
Говорящие об этом твердо знают, что бегство Стрелкова не имеет ни малейшего отношения к последовавшему за этим наступлению совсем других народно-освободительных сил, обладающих совсем другими возможностями и совсем иным генезисом. Когда-нибудь об этом будет сказано совсем развернуто, совсем внятно. Но, повторяю, и сейчас правда ясна для многих, и эти многие молчат.
Молчат не только военные. Молчит наша патриотическая интеллигенция, загадочным образом не захотевшая негативно отреагировать даже на самое очевидное — на позорное бегство Стрелкова из Славянска и других ключевых населенных пунктов, контролировавшихся ополченцами, находившимися под его командованием.
Поделиться книгой: