МУЖИК. ИСТОРИЯ ТОГО ЧУВАКА ИЗ ANTHRAX

Я занялся музыкой не ради телок. Я занялся ею ради музыки. Ясен перец, за это время были девки, но не в таком количестве, как у пресловутых хэйр-групп 80-х. Долгое время трэш-метал был сценой для мужиков; если на шоу и были телки, их обычно сопровождали парни. По сути я тот парень, который сделал себе имя, вкалывая как вол. Была тьма взлетов и столько же падений, и все их Anthrax стойко выдержали. Мы были награждены за наши старания и вошли в «Большую Четверку» вместе с Metallica, Slayer и Megadeth. Но моя история очень непохожа на другие, несмотря на то большое уважение, с которым я отношусь к каждому из этих парней. У меня нет трагичных рассказов о насилии и о том, как меня бросили родители, о том, как я спал на улицах, выбирал между следующей дозой или приемом пищи или ввязывался в драки между бандами и бил парней по башке пустой «сорокушкой». Как любит говорить моя мама, в душе я хороший еврейский мальчик.

Я вырос в Квинсе, штат Нью-Йорк, получал хорошие оценки и был помешан на комиксах, ужастиках и научной фантастике. Потом я открыл для себя рок-н-ролл, и вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. В этом плане я был похож на многих подающих надежды музыкантов, но у меня всегда была неугасимая энергия. Начиная с 13 лет у меня была цель найти музыкантов, с которыми можно было играть, писать песни, подписывать контракты с лейблами, давать шоу, короче — расти, расти и еще раз расти. Я был чертовски настойчивым, упорным шилом в заднице, если так можно выразиться. Каждый раз при виде преграды на своем пути я использовал свой лазерный фокус, чтобы придумать, как обойти ее и пойти дальше. Постоянно идти вперед. Преодолевать проблемы, переживать перемены. Вокалисты и гитаристы приходили, уходили и временами возвращались. Я продолжал делать свое дело. Моя история в Anthrax — это история о целеустремленности, преданности, об удачах и невезениях. Это история, полная триумфов и трудностей, но одной драмой и борьбой она не ограничивается. Я повидал тонну веселья и пришел к пониманию, что музыкальный бизнес — наименее предсказуемое дело на планете. Может случиться буквально все. Потратив более тридцати лет на выпуск альбомов и гастроли, я собрал вагон и маленькую тележку веселых и поразительных случаев на основе опыта группы, друзей, коллег и людей, с которыми я познакомился с того самого момента, как взял в руки акустическую гитару, до того, как взошел на сцену Янки-стэдиум на фестивале «Большой Четверки». Если говорить об Anthrax, то я мужик и вот моя история.

ГЛАВА 1

ЕЩЕ МАЛЬЧИК[2]

Я родился в больнице Ямайка в Квинсе в 7 часов утра в канун Нового 1963-го года. В каком-то роде это было удачное начало. Как это ни странно, именно там некогда находилось легендарное Мьюзик Билдинг, где Anthrax, Metallica и другие группы вершили историю, сочиняя и репетируя одни из самых первых и самых незабываемых трэш-композиций. Metallica даже какое-то время жили в этом местечке. Чувак, это были трущобы. Бывая там с Anthrax, я частенько думал: «Боже, этот райончик — такая дыра. Наверняка он был совсем другим, когда здесь жили мои родители». А может и нет, и это было одно из испытаний, с которыми им пришлось столкнуться. Если так, оно было одним из многих.

У моих предков жизнь медом никогда не была. Они были эмигрантами второго поколения, и когда я был подростком, мой отец, Герберт Розенфельд, работал в ювелирном бизнесе, а мама, Барбара Хаар, была домохозяйкой. Думаю, отчасти поэтому она была так несчастна. Она не хотела быть счастливой домохозяйкой. Она не была создана для этого и не обладала достаточной долей терпения. Мои родители происходили из семей рабочего класса и поженились слишком рано. Отец моего отца, Гарольд Розенфельд, родился в 1908-ом в Ворчестере, штат Массачусетс, а бабушка Сильвия родилась в 1912-ом в Манхэттене. Они познакомились на южном берегу Бруклина, когда он водил грузовик Гуд Хьюмор. Они поженились в 1938-ом, и он продолжил работать летом. А зимой, еще до рождения моих тети и дяди, мои бабушка и дедушка каждую зиму ездили во Флориду на Форде Модель-Ти и жили там на деньги, которые он зарабатывал от продажи мороженого — они все равно что ездили на отдых.

Отец и его сестра выросли в большом жилом доме в квартире на четвертом этаже. У них никогда не было денег, даже когда мой дедушка получил работу продавца обуви, чтобы заработать еще немного наличных. Он был хорошим, работящим человеком, но они не могли позволить себе какой-либо роскоши, и он вел дневник, где записывал каждый пенни, потраченный за день.

Моя бабушка по маминой линии, Лена, была из России, а ее муж Мо родился в 1902-ом в крошечной польской деревушке под названием Ниско, которой уже нет на карте. Во времена Первой Мировой Войны немцы оккупировали деревушку и начали истреблять мужчин. Поэтому, когда дедушке было 17, родители тайком вывезли его из страны. Он жил в Амстердаме с семьей, которая взяла его на работу зеленщиком. Однажды он накопил достаточно денег, чтобы приобрести фальшивое удостоверение личности, проник на корабль до Нью-Йорка, и проделал долгий путь до острова Эллис. Он сошел с корабля и встал в очередь со всеми беглецами, но, когда в иммиграционном контроле увидели, что у него нет нужных бумаг, его развернули и отправили на корабле обратно в Амстердам. Он провел следующие полгода или около того, работая, а потом смог получить нужные документы. Затем он сел на другой корабль, вернулся в Нью-Йорк, и на этот раз иммиграционный контроль разрешил ему въезд.

Мой дедуля Мо был умным мужчиной, но был гол как сокол. Он отправился в Нижний Ист-Сайд, где располагалась еврейская община, и все в какой-то степени заботились друг о друге, и получил работу зеленщика. Он работал как проклятый и очень быстро поднялся по карьерной лестнице. Когда ему было около двадцати, у него уже был собственный гастроном на Рокэвей, и когда Мо заработал достаточно денег, он перевез и своих родителей. Они были строгими православными евреями, что было дико для моей мамы, потому что она выросла в Квинсе в нерелигиозной семье. Они даже бывало использовали рождественскую елку по праздникам, пока в дом не въехали ее бабушка и дедушка. И вдруг она оказалась в одной доме с родителями ее отца, которые общались только на идише и даже не пытались говорить по-английски. Они были убежденными евреями. Они терпеть не могли жену Мо и мою маму, потому что считали, что Мо заслуживает большего. И очень плохо относились к детям. Когда они делали все до крайностей религиозно, моя мама бунтовала и пыталась сбежать, но они всегда ее возвращали. А потом отец бил ее ремнем.

То были другие времена. Проще говоря: ты бил своих детей, если они не слушались. Это не считалось ненормальным. Так было принято. Ты отхватывал. Мне трудно в это поверить, потому что бабушка и дедушка всегда с любовью относились ко мне и моему брату Джейсону, но оба моих предка подверглись изрядной доле насилия будучи подростками. Отец однажды поведал мне историю о том, как что-то крикнул другу через открытое окно, когда был ребенком. Его мать так взбесилась, что схватила его, перевернула верх ногами, и держа за подмышки, высунула из окна на высоте в четыре этажа. И когда мой дядя застукал, как она крадет сигареты, она положила его руку на горячую плиту. Они особо не церемонились, когда дело касалось дисциплины. Никаких тебе таймаутов или позитивного настроя. Все сводилось к принципу «пожалеешь розгу — испортишь ребенка».

Даже притом, что у них было сложное воспитание, нам с Джейсоном это не передалось от родителей. Они не были сторонниками насилия. Может, раз в сто лет, если один из нас действительно нарушал правила поведения, то получал шлепок. Но когда я был ребенком, одного только повышенного голоса отца было достаточно, чтобы испугать меня до усрачки. Я бы с радостью сказал, что у меня была уравновешенная жизнь дома, но это было бы не совсем правдой. Моему отцу было двадцать два, а маме двадцать, когда они поженились. А потом мама сразу забеременела мной. Они оба этого не планировали, но в то время, если ты беременела, ты выходила замуж. Ни один человек из хорошего еврейского дома не делал аборт. Это было неслыханно — к счастью для меня!

Вскоре после моего рождения мама изменила отцу с любовью всей ее жизни, который до этого отверг ее, Ленни Чамски, и отец узнал об этом. На какое-то время они расстались. В это время мама начала сильно пить, а ее отец Мо, пристыдил ее, заставив просить прощения у моего отца. Он принял ее извинения, и они снова сошлись. Это был 1964-ый, разводиться тогда было не принято. Возможно было бы лучше, если бы они полностью разорвали отношения. Мне кажется, их брак был обречен с самого начала.

Мы переехали во Флориду, когда мне было три года, потому что отца несправедливо обвинили в краже бриллиантов из компании, где он работал, Гарри Винстон Джюелри. Он провалил тест на полиграфе, потому что не пригоден для тестирования — я имею в виду, он завалит все, что только можно — и его уволили, хотя он ничего не брал, и никто не застукал его за этим делом. Ему поступило другое предложение от семьи во Флориде о работе в Мэйерс Джюелерс в Майами — заниматься починкой и калибровкой колец. Родители решили, что смена обстановки пойдет семье на пользу. Я не помню большую часть времени, проведенного во Флориде, за исключением моего первого яркого воспоминания в июле 1966-го.

Может это было предзнаменование или метафора эмоциональной травмы, готовившей удар по нашей семье — ладно, ничего такого уж трагичного. Меня ужалила пчела. Я не был аллергиком или что-то в этом роде, но боль была чертовски сильной, и я никогда не забуду этот день. Мы жили в многоквартирном комплексе, и в задней части здания были вращающиеся стеклянные двери, которые вели наружу. Рядом с бассейном располагалась лужайка, и я гулял по траве босиком. Пчела сидела на небольшом листке клевера, а я наступил прямо на нее. Пчела ужалила меня не сразу. Она взлетела, и я побежал. Помню, как думал: «Прыгну в бассейн, чтобы спрятаться от пчелы», но не успел я добежать, как пчела ужалила меня во внутреннюю часть уха. Это было очень громко, и я закричал из-за гула и боли. Так началась моя многолетняя ненависть к самым жалящим и кусающим насекомым. Я ненавижу пауков, и не могу смотреть на осу, не испытывая желания ее убить. Сейчас мы с пчелами относимся друг к другу со сдержанным уважением. К счастью, жало вынули, и оно не вызвало никаких серьезных последствий, потому что пчела не ужалила мою барабанную перепонку. Ухо просто распухло и болело как черт.

Мама терпеть не могла Флориду и хотела вернуться обратно в Нью-Йорк. Отец любил Флориду. Но, как распорядилась судьба, кто-то в компании отца украл несколько ювелирных изделий, и босс всех заставил пройти тест на полиграфе. Отец объяснил, что с ним произошло в Нью-Йорке. Его все равно заставили пройти проверку на полиграфе, и разумеется, он снова ее не прошел, и босс — который был связан с мафией, скупающей и продающей ходовые ювелирные изделия — уволил отца и сказал, что если узнает, что он вор, то окажется на дне океана с башмаками в цементе. Отец возмутился и в гневе покинул здание. Позже босс узнал, что его личный секретарь и ее дочь сидели на тяжелых наркотиках и воровали. Но отец так и не получил извинений.

Как только он потерял свою работу, мы переехали обратно в Нью-Йорк, и девять месяцев моей маме пришлось работать в магазине по продаже бейглов[3], чтобы помочь платить по счетам. Отец получил еще одну работу оценщика в ювелирном бизнесе у Джимбел Бразерс, а потом стал менеджером отдела производства и скупщиком камней в компании Аарон Перкис. От богатства мы по-прежнему были далеки, но уже хотя бы имели стабильный доход.

Отец делал все, что только можно, чтобы сделать маму счастливой, но у нее всегда находился повод для жалоб. Именно тогда я заметил, что моим родителям не нравится быть вместе. Когда мне исполнилось четыре или пять, мама стала казаться странной и холодной. Она делала все, что считала нужным делать как мать, заботившаяся о двух детях, но даже в этом возрасте я мог сказать, что никакой радости ей это не доставляло. Став немного старше, я понял, что она не хочет быть домохозяйкой и ей не нравится жить с моим отцом. Потом я узнал, что она прикладывается к бутылке.

Все, что я знал тогда, это что в доме есть алкоголь. Она пила много скотча и для нее это было проблемой. Позднее я узнал, что она также принимает таблетки — кваалюд, валиум, таблетки для похудания, все, к чему можно было достать рецепт, чтобы помочь уйти от реальности. Она была несчастна, потому что никогда не хотела быть с моим отцом. Она хотела Ленни Чамски, но ей пришлось пойти на компромисс. Для отца это было дерьмовое положение, и с четырех до одиннадцати лет, когда мои родители окончательно расстались, в доме было много ссор. Не думаю, что они когда-нибудь любили друг друга. Но по какой-то причине они решили, что еще один ребенок может улучшить их отношения, и вот спустя три с половиной года после моего рождения, мама родила Джейсона, который стал и моей заботой, и моей правой рукой в течение всего детства.

Как бы тяжело ни было с мамой, бывали и хорошие времена. Когда мне было четыре года, она бывало читала мне журнал MAD. Когда она была ребенком, у нее был каждый выпуск, но моя бабушка убирала у нее в комнате и выбрасывала их. Кто знает, какую ценность они могут иметь сегодня?

Кроме того, мама была большой поклонницей фильмов ужасов. Она любила пугающие фильмы. В Нью-Йорке в субботние и воскресные утра на канале WPIX шла программа «Chiller Theater» и «Creature Feature» на WNYC, 11 и 5 каналы соответственно, еще до появления кабельного. И часто, вместо того, чтобы смотреть мультики субботним утром, мы смотрели с мамой фильмы ужасов. В основном это были старые черно-белые классические фильмы о монстрах производства компании Юниверсал — «Франкенштейн», «Оборотень», «Дракула» — и с четырех или пяти лет я обожал их все.

Когда показывали оригинальную версию «Нечто», мама сказала: «Когда я была твоего возраста, это было самое страшное кино всех времен. Этот фильм напугал всех». Мы начали его смотреть, и я приготовился вскочить и выбежать из комнаты в страхе, только этот фильм оказался совсем не страшным. Я сказал: «Мам, он выглядит как ходячий овощ. Как это может быть страшным? Оборотень гораздо страшнее», и мама сказала: «Скотт, в 1950-х это было страшно».

Дело в том, что меня не пугали фильмы ужасов. Я любил их, и до сих пор люблю, но я всегда знал, что это не по-настоящему. И до сих пор фильмы меня не пугают. Несмотря на это, книги временами пугают меня до усрачки, потому что действие и диалог происходят в моей голове. Это совсем другая реальность. Ты создаешь собственные образы, тело покалывает или сердце уходит в пятки, когда случается что-нибудь плохое. Именно поэтому Стивен Кинг всегда был одним из моих любимых авторов. «Сияние» напугало меня так сильно, что спустя все эти годы я до сих пор не могу идти по холлу отеля, не думая, что какие-нибудь ебнутые приведения-близнецы сцапают меня.

Если уж на то пошло, я ощущаю эмоциональную связь с монстрами в классических фильмах. Не с Джейсоном в «Пятница, 13-е» или Майклом Майерсом в «Хэллоуине». Это были не более чем бестолковые, бессмертные психопаты. Само собой, клевые. Но монстр Франкенштейна — вот вам печальный чувак. Он уже мертв, его вернули к жизни, а потом его только преследуют и ненавидят, а он уродливый и страшный. Все, чего он хочет, это чтобы его оставили в покое, а все над ним издеваются. Мне всегда было жаль таких монстров. Лон Чейни-младший в «Оборотне» передал эти эмоции с использованием или без использования грима. Он сыграл Ларри Толбота, на которого нападает вервольф и убивает его, но во время схватки он получает укус. И каждое полнолуние он превращается в вервольфа. Он вызывает столько сочувствия, потому что не заслуживает такой участи. Он не хотел убивать людей как Оборотень; все произошло очень быстро. Дракула — совсем другая история. Дракуле особо не сочувствуешь — он вампир, который делает свое дело. Дракула был моим наименее любимым из первых монстров Юниверсал.

В то время мы этого не осознавали, но на психологическом уровне мы с братом установили связь с героями, которые были вынуждены жить той жизнью, которой они не хотели для себя. Детьми мы старались оградить себя от несчастья наших родителей, насколько это было возможно. Как Франкенштейн, мы просто хотели, чтобы нас оставили в покое.

Мы жили в Бейсайде, Квинс, на Бей Террес, пока мне не исполнилось восемь. Это была чисто еврейская часть города, в которой жили все — от верхушки среднего класса до богачей. Мы определенно не входили в верхушку среднего класса. Мы жили на бульваре Белл в доме на две семьи. Мы жили на одной стороне, а вторая семья на другой. Но прямо вниз по улице от нашего дома громоздились гигантские особняки. И в зимнее время мы брали лопаты для расчистки снега и ходили по району, предлагая людям очистить подъездную дорожку к дому за двадцать баксов. Для нас это была неслыханная удача — по меркам детей предподросткового возраста. У меня была тонна друзей с этого района и с соседнего тоже. Все знали друг друга. На остальной части Бейсайда жили ирландцы, итальянцы, немцы, и он варьировался от очень низкого среднего класса до несметно богатых — мешанина достатка и этнических меньшинств.

Где-то в 1972-ом мы уехали из Квина, и это было хреново, потому что мне пришлось оставить всех своих друзей сразу после третьего класса. Мы переехали в Сифорд, Лонг-Айленд, и я пошел в четвертый класс в новой начальной школе. Как ни плохо было мне, маме было намного хуже. У отца были благие намерения. Мы сдавали квартиру в Квинсе, и вдруг он смог купить дом в Лонг-Айленде, и вот йу-хху, мы следуем американской мечте. У нас был задний двор и подъездная дорожка к дому. Мама не хотела переезжать из Квинса и бросать друзей даже больше, чем я. Отец сделал это, чтобы она оказалась в новой обстановке, где она может стать счастливее. Эффект оказался прямо противоположным. В Сифорде она была даже еще более угнетенной, и вот тогда ее жизнь начала становиться очень мрачной. Она не была мамой из «Степфордских жен». Она стала больше пить, принимать больше таблеток, и у нее даже стали проявляться суицидальные наклонности. Самые сильные воспоминания, которые у меня сохранились о том времени, это когда у нее истерика, она плачет или кричит на меня и брата. Она теряет над собой контроль, а мы изо всех сил стараемся не попадаться ей на глаза. Временами, как бы осторожен я ни был, а я был очень осторожным сукиным сыном, я попадал в ее безумный вихрь, и тогда мне буквально приходилось бороться за свою жизнь. Помню один из таких очаровательных случаев, когда она кричала на меня за что-то, и я развернулся и побежал от нее, из гостиной в холл, со всех ног в марафонском спринте, надеясь оказаться в относительной безопасности своей комнаты, когда вдруг мне в спину прилетело что-то тяжелое. Я неуклюже упал вперед, и к счастью приземлился на руки. Я быстро вскочил, держась за спину и пытаясь понять, что меня ударило, и увидел, как в конце холла кричит мама. Я тоже кричал, боль в спине просто убивала меня, и я понял, что она чем-то кинула в меня. Она вопила в истерике и извинялась, и я увидел керамическую кружку кофе Эксон (подарок при покупке от 5 баксов!), лежащую разбитой на полу. Я просто смотался в свою комнату и захлопнул дверь. Мама не появлялась, и я избегал ее, пока отец не пришел домой, и мы сели обедать. Она рассказала отцу, что натворила и как она сожалеет и это была пища (простите за каламбур) для очередной перебранки позднее тем же вечером, после того, как мы с Джейсоном легли спать. В физическом смысле со мной все было окей, но в психическом я был чертовски зол, и вспоминая об этом сейчас, это было вероятно начало того, как я начал прикидывать, как мне убраться из этого дома ко всем чертям и уйти прочь от всего этого расстройства.

Мы с Джейсоном провели большую часть времени в Сифорде, играя в подвале с нашими солдатиками и читая комиксы, прячась от наших родителей, которые постоянно воевали. Подвал был нашей крепостью одиночества, нашим Санктумом. Мама была жалкой и сумасшедшей, постоянно психовавшей, а отец ходил на работу каждый день, и когда приходил домой, у нас был обед, полный разногласий. После этого они воевали, а мы с братом играли и ложились спать. Время от 1973 до 1975-го — когда мои родители окончательно расстались, и моя мама, брат и я переехали обратно в Квинс — был самым бурным периодом моего детства. Дети, с которыми я тусил, когда уехал из дома, были моего возраста и даже немного старше. И некоторые из пятиклассников уже начали пить и курить травку. Некоторые из них отсутствовали дома после полуночи по вечерам в пятницу и субботу. Я был слишком юн для этого. Я как-то пошел с ними погулять, и юные дети пили эту дрянь под названием Танг-О, готовую «отвертку» — апельсиновый сок с говенной водярой. Я попробовал его — на вкус он был просто отвратительным. Но десяти-одиннадцатилетние дети нажирались им каждую неделю.

Они бывало говорили: «Ты идешь тусить?», а я им: «Нееее». И кто-то отвечал: «Кончай быть малышом. Чем ты займешься — пойдешь домой и будешь играть со своими солдатиками?»

Я не говорил «да», но именно этим я занимался. Я полностью сбегал от реальности в эту фантастическую страну в своей голове, потому что везде, куда бы я ни посмотрел, был хаос. Дети нажирались дешевым пойлом, а я еще не был к этому готов. Потом я поворачивался, мама и отец кричали друг на друга, и мама бросала стаканы и посуду. Я чувствовал себя в большей безопасности в подвале со своим братом.

Мои родители без сомнения любили меня и Джейсона, но нас не холили и не лелеяли — даже близко ничего подобного. Отец работал в городе даже когда родители были вместе. Поэтому мы видели его только в обед и по выходным. И мама сидела дома злая, когда мы приходили из школы. Иногда она напивалась, выходила из себя и кричала, что ее жизнь получилась не такой, как она этого хотела, и что во всем виноваты мы. Иногда у нее случались серьезные приступы, и она начинала бросаться игрушками. У нас была капсула миссии Аполлон с солдатиками. Или я, или мой брат сделали то, что ее расстроило, и она закричала: «Ну, погодите, пока вернется отец!» Потом она схватила эту игрушку и бросила ее через всю комнату; она стукнулась в верхнюю часть стены гостиной и разлетелась на кусочки. Помню, думал: «Ты купишь мне новую, черт возьми. Ты сломала мою игрушку с солдатиками!»

ГЛАВА 2

МУЗЫКА — ЭТО МЕССЕДЖ[4]

Мир в нашем доме наступал только когда родители слушали музыку. Никто из моей семьи не зарабатывал на жизнь музыкой, но отец бывало что-то пел, а в 50-х он как-то спел ду-воп[5] на улице с Полом Саймоном и Артом Гарфанкелем (еще до того, как они стали знаменитым дуэтом Саймоном и Гарфанкелем), которые ходили в ту же школу, что и он. У обоих моих родителей были в коллекции такие пластинки, как саундтрек Вудстока, Нил Даймонд, Элтон Джон, Кэрол Кинг, Дуби Бразерс, Боб Дилан и Зе Бэнд. Я любил их, но ничего не знал об агрессивной музыке, пока мне не исполнилось семь, и я не открыл для себя Black Sabbath.

У отца был младший брат всего на десять лет старше меня — дядя Митчел. Я считал его самым клевым парнем в мире. Когда мне было шесть или семь, мы ходили домой к дедушке и бабушке, и я заходил в комнату дяди Митча. У него на стенах висели постеры Zeppelin и других рок-групп, клевые ультрафиолетовые постеры, обширная коллекция винилов и куча комиксов. Я сидел и смотрел на его пластинки часами. Я думал: «Это самое клевое место на свете. Все это будет у меня, когда я немного подрасту».

Как-то я просматривал его коллекцию — Битлз, Дилан, Стоунз — и вдруг увидел первую пластинку Black Sabbath. Я глянул на обложку и подумал: «Что это такое?» Какая-то жуткая ведьма стоит в лесу. Я спросил Митча: «Что это такое у меня в руках?» И он такой: «Это Black Sabbath. Они играют кислотный рок». Я спросил: «А что такое кислотный рок?» Тогда я еще даже не знал, что такое кислота. И никто не употреблял термин «хэви-метал» для описания музыки.

Он поставил пластинку. Она начинается с дождя, грома и зловещего звона. И тут вступает этот супер ужасный и тяжелый гитарный рифф Тони Айомми, который, как я позже узнал, был самым известным тритоном в роке. Я без сомнения испугался, но все же был в восторге. Постеры черных пантер со сверкающими глазами глазели на меня, а злые колдуны пожирали своим взглядом. Потом парень с гнусавым голосом, напоминавшим колдуна, начал петь о Сатане и вопить, чтобы Бог помог ему. Я подумал, что не вполне понимаю, что там творится. Но при этом хотел услышать еще.

А еще у дяди Митча было навалом всяких комиксов, поэтому каждый раз бывая у него в комнате, я садился и читал. Он познакомил меня со звездами Вселенной Марвел и ДиСи: «Невероятным Халком», «Фантастической Четверкой», «Спайдерменом», «Капитаном Америка», «Мстителями», «Людьми Икс», «Тором», «Конаном», «Бэтменом», «Суперменом», «Флэшем» и «Лигой Справедливости». Я погружался в миры, созданные Стэном Ли, Джеком Кирби, Стивом Дитко, Нилом Адамсом, Джимом Стеранко и во все эти прекрасные комиксы серебряного века художников. В те времена комиксы стоили 12–15 центов, так что каждую неделю я заглядывал в кондитерскую и тратил карманные сбережения, чтобы купить их для себя.

К счастью, когда мама съезжала с катушек, отец всегда был рядом со мной и братом. Тусить с отцом было весьма клево. Он обладал совсем другим типом темперамента, в отличие от мамы. Он был уравновешенным, твердым и спокойным. Он повышал голос только в случае самой крайней необходимости. Это был человек-скала, и я отдаю ему должное за эту составляющую моей личности, за то, что могу сохранять хладнокровие и справляться со стрессовыми ситуациями. Если бы отец был таким же нервным, как мама, я бы кончил тем, что загремел в какую-нибудь психушку. Когда была возможность, отец брал нас с Джейсоном кататься на лыжах и водил на бейсбол.

В 1972-ом мы начали посещать первый стадион Янкиз, и с того времени повидали немало игр. Это немного странно, потому что, так как жили в Квинсе, мы должны были быть фэнами Метс. Мой отец даже не был фэном Янкиз. Он был фэном Доджерс. Янкиз были его врагами. Думаю, именно поэтому я стал фэном Янкиз. Меня уже тошнило от разговоров о Доджерс из Бруклина, которые, понятное дело, на тот момент были Доджерс из Лос-Анджелеса, поэтому тяготел к соперникам Доджерс.

Все считают Янкиз командой международного уровня: они участвовали в первенстве сорок раз и становились чемпионами двадцать семь раз — больше, чем любая другая команда Высшей Лиге. Но когда я был ребенком, Янкиз безбожно лажали. Они играли ужасно до самого 1976-го. Но все же, когда я ходил на бейсбол, это был такой кайф. Совершенно другой мир. При каждом ударе биты тысячи людей болели за команду в полосатой форме. Клевая форма. Метс носили дурацкие цвета. У Янкиз был свой стиль.

Я не просто любил смотреть бейсбол. Мы с друзьями любили и играть в него. Все началось со стикбола, в который мы играли ручкой от метлы и теннисным мячом. Когда жил на PS 169 по Бей Террес, я всегда играл после школы, и у меня довольно сносно получалось. Там было поле для стикбола с нарисованными на стене коробками. Так что это был мой естественный шаг в Малую Лигу, в которой я играл многие годы. Обычно я играл на второй базе или шорт-стопе. Моим образцом для подражания был Фредди Патек, который играл за Канзас Сити Роялс и имел рост всего пять футов пять дюймов. В то время в спорте все еще было много парней нормального роста, и это вселило надежду в такого ребенка, как я.

Несмотря на важность, которую на меня оказало первое прослушивание Sabbath, Элтон Джон также оказал на меня большое влияние в детстве. У нас дома были все его пластинки, и в 1974-ом, до того, как мои родители окончательно расстались, мы все пошли посмотреть на Элтона в Нассау Колизеум во время тура Гудбай Йеллоу Брик Роад. Во время шоу вырубили электричество, но все же оно было потрясным. Он постоянно менял костюмы, и это научило меня тому, что можно развлекать, не просто играя музыку. Песни были отличными, но при этом он был очень профессиональным актером и действительно играл для зрителей. Мы видели Пола Саймона в 1975-ом, и он тоже был потрясающим.

Хотя об этом сложно догадаться, у меня было полно друзей, которым было плевать на музыку. Им было насрать на концерты и покупку пластинок. Все, что их интересовало, это бейсбол и комиксы, чем я очень увлекался. Но я хотел вывести свою любовь к музыке на новый уровень. У отца дома всегда лежала акустическая гитара. Он редко играл на ней. Думаю, он знал два — три аккорда, но я знал, что она лежит где-то поблизости. Я видел The Who по телеку. Я знал эту группу, потому что у них были одни из лучших песен на пластинке Вудсток моих родителей. И вот я смотрю на них, и тут Пит Таунсенд начинает вращать своей правой рукой будто винтом самолета. Это выглядело очень круто, и тогда я спросил родителей о гитаре и сказал: «Я хочу научиться. Могу ли я брать уроки гитары?»

Они ответили конечно, но не разрешили мне начать с электрогитары. Отец настоял на том, что я начну играть на акустике, и если я смогу доказать ему, что я серьезно настроен к этому инструменту, тогда смогу перейти на электрогитару. Мой учитель гитары был высоким парнем с длинными волосами, ему было где-то около девятнадцати или двадцати. Его звали Рассел Александер, и я считал его самым крутым чуваком в мире. У него был Стратокастер, а у меня моя тупая акустика. Ни в какие ворота. Немного времени спустя он сказал моему отцу: «У него хорошо получается. Он увлечен всерьез». Так и было. Я практиковался каждый день и выучил все основные аккорды. Я научился читать, играть гаммы и освоил элементарную теорию. Прошло несколько месяцев уроков, и Рассел начал давать домашние задания для гитары. У меня раз в неделю был урок, и мне приходилось практиковаться и выписывать схемы, что я терпеть не мог, потому что это совсем не было весело. Я просто хотел играть.

Каждый раз, когда приходил Рассел, я говорил: «Научи меня играть «Whole Lotta Love». Покажи, как играть «Pinball Wizard». Все, чего я хотел, это выучить песни. Плевать я хотел на выписывание схем на клочках бумаги. Его это расстраивало, и он говорил: «Слушай, тебе придется выучить это, чтобы уметь…» И я такой: «Ты хочешь сказать, каждый парень из всех этих групп знает все это и владеет теорией?»

«Да, знает и владеет» — говорил он.

«Я так не думаю» — отвечал я со скептицизмом непослушного ребенка. Казалось невозможным, что все эти клевые рок-звезды потратили кучу лет, корпя над домашним заданием, чтобы научиться играть.

Какое-то время я продолжал брать уроки у Рассела, и он научил меня некоторым песням на акустической гитаре. В третьем классе я сыграл дилановскую «Blowin' In The Wind», «Bad, Bad Leory Brown» Джима Кроуса и «Wipe Out» Surfaris на конкурсе талантов начальной школы в Лонг-Айленд. В актовом зале были только я, моя акустическая гитара и микрофон. Все аплодировали мне. Я был маленьким ребенком. А что им еще делать, фукать на меня? Но я знал песни. Я реально ЗНАЛ эти песни.

Поэтому, когда я играл на акустике уже шесть месяцев, отец выполнил свое обещание. Он отвез меня в музыкальный магазинчик в Квинсе на Юнион Тернпайк и купил мне подержанный Фендер Телекастер Делюкс 1972-го года. Он был цветом журнального столика с черной накладкой[6]. Хотел бы я сейчас его иметь, он бы стоил под девять косарей. Я продал его где-то в 1978-ом, потому что очень хотел купить Фендер Стратокастер. Тогда я не слишком много знал, и для меня Телек совсем не выглядел клевым. Страт был клевым, Лес Пол был клевым. Никто из тех, кто мне нравился, не играл на Телеках. Мне больше нравилась форма Страта. Он был гладким и менее фолковым. Я скопил немного денег и вернулся в магазин, где мы брали Телек. У них был Страт из натурального дерева, который я очень хотел. Я обменял свой Телек и добавил сверху еще две сотни баксов. Так я обзавелся новым оборудованием на многие годы, я использовал его даже в годы становления Anthrax в начале 80-х. Я постоянно покупал и продавал оборудование, стараясь достать больше и лучше и находить хорошие предложения.

Как только мне купили этот первый Телек, я сказал родителям, что мне больше не нужны уроки. Я хотел учиться сам. Я был достаточно дальновиден, чтобы сказать: «Я не хочу, чтобы гитара звучала как у моего учителя. Я хочу, чтобы она звучала как у меня», потому что я боялся, что иначе они у меня просто заберут гитару. Сработало! Мне разрешили заниматься самостоятельно.

К тому времени я очень хорошо умел играть основные аккорды, и у меня был хороший слух, поэтому я включал пластинки и подбирал последовательности аккордов — практически все, за исключением соло. После этого я сказал себе: «Мне нужен комбик получше». На тот момент у меня был небольшой Фендер Делюкс. Я хотел себе Твин Реверб, потому что он был больше, но он был слишком дорогим. И я купил фузз, педаль Электро-Гармоникс Биг Мафф. Я подключил ее к Фендер Делюкс, и уверен, она звучала ужасно, но тогда мне казалось, что это улет.

У отца был двоюродный брат Эдди в Лонг-Айленде, который, как и Митч, был на десять или двенадцать лет старше меня, и он жил всего в двух милях от нас, так что я частенько его видел. Он был байкером, и жил в одном доме с парочкой других байкеров. У них в подвале была устроена комната для джемов с ударной установкой и кучей комбиков, и они все спускались туда и играли. Я следил за их творчеством, когда мне было восемь или девять. У них были Лес Полы, Гибсон ЭсДжи и Страты, «квакушки» и фуззы. Вот они подключаются, и ни с того, ни с сего эти чуваки в косухах с бородами и длинными волосами начинают жарить. Это было самое клевое из того, что я видел, и благодаря этому я еще больше захотел играть на гитаре.

Так же сильно, как я любил Битлз, Элтона Джона и Саймон и Гарфанкел, я определенно смотрел на них как на развлечение, вроде комиксов и фильмов ужасов. Так продолжалось до сентября 1975-го, когда я услышал «Rock and Roll All Nite» с альбома «KISS Alive!». Тогда я подумал: «О Боже, да ведь это совсем другое дело». Я устремился к их музыке как мотылек на свечу. Мы были в нашем желтом микроавтобусе Форд Торино примерно во время выхода альбома, и эту песню включили по радио. Я не знал, кто это. Песню не объявляли, а я никогда раньше не слышал KISS. Но я подпевал ей до конца песни. Родители орали, чтобы я заткнулся, потому что они не знали, что это за группа и для них это было слишком громко. А потом я сказал: «Кто это был??» Но ди-джей сразу включил следующую песню. Я подумал: «Ох, чувак, я так никогда и не узнаю, что это за группа! Это была лучшая песня из тех, что я слышал за всю жизнь, и так никогда и не узнаю, кто ее пел!»

Где-то на Хэллоуин я смотрел днем телек, щелкал все пять каналов, которые у нас тогда были, и остановился на ток-шоу, в котором четыре парня сидели в гриме. Я и понятия не имел, кем они были и что у них за история. Потом диктор сказал: «А теперь свой хит с нового альбома «Alive!» вам сыграют KISS, встречайте: «Rock And Roll All Nite»! Забавно, что в 11 лет мне не понравилось, как они выглядят. Я сказал тогда Джейсону: «Это же глупо. Кем они себя вообразили? Они выглядят как идиоты. Это что, группа? Почему они так выглядят?» Я просто не понимал. Элтон Джон был эпатажным, но он не одевался так, словно собирается сыграть в «шалость или угощение». The Who не носили грим и туфли на платформе.

Секунду спустя KISS начали играть песню, которую я услышал по автомобильному радио, и у меня просто отвисла челюсть. Я повернулся и сказал: «Мы должны пойти в музыкальный магазин прямо сейчас! Я хочу себе этот альбом! KISS, KISS, KISS!»

Уверен, четыре миллиона других одиннадцатилетних подростков в этот момент сделали то же самое. Их напор врезал прямо по нашему гребаному нервному центру, и мы врубились. Логично. Нас запрограммировали, вот именно. Я был одержим KISS в течение трех лет, с 75-го по 78-ой. Я любил и другую музыку, но все эти три года у меня на уме были только KISS.

Они были больше, чем жизнь. Другие группы пели о популярности, гастролях, о том, как цеплять телок. Zeppelin пели… да черт их знает, о чем пели Zeppelin — о каких-то лесных нимфах и леших. А Стоунз и блюзовики писали о том, какие телки плохие и какой суровой бывает жизнь. Я уже знал о том, какой суровой бывает жизнь, но еще не открыл для себя телок. KISS пели о бегстве, о том, как рвануть на другую планету и никогда не оглядываться.

Ночь в 1975-ом, когда родители усадили нас дома в Лонг-Айленде, чтобы сказать, что они окончательно расходятся, запомнилась мне так же, как и первое шоу Anthrax, прошедшее с аншлагом. Я помню, как они сказали: «Дело не в вас. Мы оба очень сильно вас любим. Но мы не счастливы и нам нужно расстаться». Я почувствовал огромное чувство облегчения и был по сути счастлив. Джейсон был расстроен не больше моего. «Ага. Ну, и кто будет выдавать нам на карманные расходы?» — это все, что он тогда сказал. Больше всего нас беспокоило, сможем ли мы по-прежнему часто видеться с отцом. Я почувствовал огромное облегчение от одной мысли, что теперь они не будут орать друг на друга 24 часа в сутки. Моя мама, Джейсон и я переехали обратно в Квинс, буквально в шести кварталах от того места, где мы жили. Это было лучшее место. И вдруг я хожу в седьмой класс со всеми моими друзьями с первого, второго и третьего класса. Лонг-Айленд был как другой дикий мир, а теперь я вернулся в город, и я знаю всех этих людей! Мне было тринадцать, я ездил в школу на автобусе, курил травку, пил и слушал рок-н-ролл. Все изменилось к лучшему. Мама работала с девяти до пяти. Ее не было рядом, поэтому я присматривал за братом. У нас была полная свобода. Офигенно! В то же время я знал, что должен сделать все, что в моих силах, чтобы убраться из района Барауз. Я не хотел жить в Квинсе до конца своих дней. Я хотел сбежать и оставить свой след в этом мире.

В том же году моя бабушка по материнской линии умерла от рака. Для мамы это было слишком, и у нее случился срыв. Было много криков, воплей и хлопанья дверьми. Она начала больше пить. Как-то ночью отец поехал забирать ее с вечеринки какого-то друга, где она упилась в ебеня. По дороге домой мама открыла дверь и попыталась выпрыгнуть из машины, чтобы покончить с собой. Держа руль одной рукой, отец наклонился через сидение и одним резким движением запихнул ее обратно в машину и ударил по лицу так сильно, как мог. Она рухнула без сознания, и он смог закрыть боковую дверь. Хотя это не то, чего тогда хотела мама, той ночью он без сомнения спас ей жизнь. Вместо того, чтобы отвезти ее домой, он отвез ее прямиком в психбольницу и зарегистрировал ее в центре реабилитации.

Пока мама отсутствовала, отец приехал жить с нами. Мы не знали подробностей. Все, что мы знали, это что она больна, и отец останется с нами, пока маме в больнице не станет лучше. Близился мой двенадцатый день рождения, и те шесть недель, пока мамы не было, были очень даже ничего. Рано утром отец уходил на работу и не возвращался домой аж до семи часов, поэтому мы с братом тусили напропалую. Как психбольные, захватившие психушку. Я опустошал небольшие бутылки Скоуп и Листерин, наполнял их маминой водкой, чтобы мы с друзьями могли пить с них во время ежедневной поездки на автобусе в школу длиной в десять миль.

Кроме того, я тырил травку отца и курил между уроками. Он хранил эти скатанные в трубочку самокрутки в банке Sucrets. Я думал, что он увидит, что некоторых не хватает и выскажет мне, но этого не произошло.

Мои друзья хихикали как идиоты, когда курили, но меня никогда не вставляло. Казалось, что у меня иммунитет, но это было здорово, потому что все думали: «Черт, да Скотт может выдержать такой кайф». Это было хорошо для имиджа среди шпаны.

Когда мама вернулась домой, кое-что изменилось, но не так сильно. Каждую неделю она посещала терапевта по имени доктор Райс, и думала, что он передает слово Господа. Она выполняла все, что он ей говорил, и, думаю, он хорошо к ней относился, потому что она стала более психически уравновешенной и кричала на нас без причины ровно вполовину меньше обычного. Она вернулась к работе, чтобы содержать нас троих. Должно быть это было рутиной. Когда ты ребенок, ты не понимаешь, сколько твоим родителям приходится жертвовать, чтобы у вас на столе была еда. Пока мы веселились на улице, она пахала до седьмого пота, работая секретаршей и проклиная свою жизнь. Но долгие часы отсутствия мамы давали больше свободы нам с Джейсоном. Некоторые люди, которые выросли детьми работающих родителей, стали закомплексованными в будущем и разочаровались в жизни. Я никогда этого не понимал. Возможность быть самому по себе давала мне чувство независимости, развила во мне самоуверенность и что важнее всего — значила, что никто не скажет мне, что мне можно, а чего нельзя.

Мы просыпались и шли в школу, потом возвращались домой и следили за тем, чтобы обед был готов, а квартира была чистой. Когда все было сделано, мы шли гулять и без надзора гуляли до обеда. Я попадал в небольшие неприятности, но никогда не делал ничего очень плохого, потому что всегда присматривал за братом. Я знал, что мне придет пиздец, если меня куда-нибудь утащат копы, и он останется один на детской площадке. Я любил своего брата, и, думаю, именно это не позволяло мне заходить слишком далеко в опытах с алкоголем и наркотой. Я пил, чтобы ударило в башку, но никогда не терял рассудок. И я чувствовал себя клево и по-бунтарски, словно один из тех крутых парней во внеклассных мероприятиях по телеку, который рассказывал, как обходить проблемы стороной и избегать соблазна. Я любил соблазн, но знал, где провести черту.

С парой исключений, которые стали моей фишкой. Необходимость присматривать за Джейсоном не просто держала меня в узде, она дала мне чувство ответственности и помогла мне стать тем человеком, кем я являюсь сейчас. У меня была эта важная роль и я не хотел облажаться.

Некоторые подростки, с которыми мы тусили, уже имели проблемы с копами, будь то мелкие кражи или вандализм. И это при том, что у многих жизнь была куда хуже моей. Родители регулярно их избивали. Многие из них жили беднее нас и постоянно нажирались с тринадцати лет. Они пили пиво в банках из бумажных пакетов и искали с кем подраться. Я думал: «Это совсем не кажется мне веселым. Теперь понятно, откуда ноги растут. Они собираются стать такими же, как их родители».

Многие из этих людей до сих пор живут в Бейсайде. Они никогда не уезжали. Стали пожарными или занимаются строительством. В этом нет ничего плохого, просто это не то, чего я хотел. И большинство из них стали алкоголиками. Я их не осуждаю. Многие рок-звезды — алкоголики. Я просто очень рано понял, что я таким не буду. Я слыхал о некоторых проблемных детях, которых копы сцапали за драки, воровство или вандализм, и что они в конце концов попали в исправительные школы. Я не знал, что это такое, но знал по тому, что слышал об этом со слов других, что не хочу там закончить. Я сказал себе: «К черту это говно, я уже радуюсь жизни». Мне не нужны были реальные проблемы, чтобы ловить кайф.

Большинство реально рехнувшихся подростков, с которыми мы тусили, знали, где я живу и что я не собираюсь бить витрины магазинов или совать зажженные петарды кому-нибудь в карман. Я забрасывал яйцами машины вместе с ними, крал комиксы и содовую из Гранд Юнион, чтобы показать, на что я способен, но никогда не совершал серьезного вандализма или насилия. Когда я научился пролезать в магазин и нашел лучший способ побега, я тырил упаковку из шести бутылок пива, что определенно помогало мне оставаться в хороших отношениях с остальными. У меня была своя цель. И я всегда был хитрожопым. Мне было чем похвастать, как и остальным, что позволяло мне остаться вне списка кандидатов на избиение и трусы на голове[7], в котором обычно оказывались дети моего возраста. Даже самые большие уебаны любили меня. Я никогда их не осуждал, и хотя я был маленьким крошечным ребенком, никто меня не доставал, потому что я всегда дружил с полными крейзи.

Был один парень по имени Кенни, который обычно выбивал дурь из подростков, если они ему не нравились. Но Кенни считал меня клевым, потому что я смешил его. Думаю, я жил опосредованно по отношению к нему и некоторым его рехнувшимся дружкам. Когда другие дети с района, которые не входили в нашу клевую банду, пытались проехать на своих великах по короткому пути к парковке торгового центра, эти малолетние преступники опрокидывали их байки, наезжали на них и трясли бабки. Если ты не платил четвертак за проезд, они протыкали шины и избивали тебя. На следующий день после того, как Кенни наехал на этих парней, я видел их в школе, и хотя они были гораздо больше меня, они только глянули на меня и убежали. Я всегда был самым маленьким ребенком в классе. Я не обидел бы и мухи, но я всегда дружил со всеми нужными людьми. Никто меня и пальцем не трогал.

Поскольку не хотели сидеть дома, мы с братом практически жили на улице. Когда мама орала на нас и говорила, что мы превращаемся в малолетних преступников, я отвечал: «Почему мы просто не можем жить с отцом?», потому что отец всегда был спокойным и уравновешенным. Кроме того, он не осуждал нас, как она, вероятно, потому что мы не жили с ним, и он не работал на двух работах, чтобы свести концы с концами. Мы видели его дважды в месяц по выходным и каждую среду во время обеда, перед которыми мы испытывали видимое волнение. Временами это бесило маму, потому что она была невероятно напряженной одинокой женщиной, работавшей ради нас как вол, а нам было насрать. Мы просто хотели тусоваться с отцом. Остальное время мы делали то, что нужно по дому, а потом держались от нее подальше, занимаясь тем, что нам нравилось.

ГЛАВА 3

РОК-Н-РОЛЛ НОЧЬ НАПРОЛЕТ[8]

Когда закончилась школа и наступило лето, мы поехали в детский летний лагерь Кэмп Каюга в Хоунсдейл, штат Пенсильвания. Это было круто, ведь теперь я был в стороне от домашних ссор, мог тусить с другими детьми, заниматься спортом и плавать. Кроме того, я получил свой первый опыт общения с девчонками. Когда я жил в Бей Террес, большинство девчонок, которых я знал с седьмого по двенадцатый класс, были богатыми еврейками, типичными япошками. Моя семья едва принадлежала к среднему классу, и мы жили в очень крохотной двухкомнатной квартире, так что о свиданках можно было и не мечтать. Эти девчонки и дважды не взглянули бы в мою сторону. Но в Кэмп Каюга все только и делали, что веселились и занимались петтингом. Практически не имело никакого значения, как ты выглядел, если только ты не был полным уродом. И вожатым было на все насрать. Как только заканчивался день, они тут же закидывались, поэтому мы носились как угорелые. Там я познакомился со многими девчонками. Я никогда не отрабатывал ни одну из них до конца, но было много поцелуев, и говоря современным языком, глубокого петтинга.

Мне было двенадцать с половиной, когда я впервые словил оргазм с девчонкой. Ее звали Джули. Мы оба были молоды и понятия не имели, что делаем, но природа взяла свое, и мы догадались что делать, не доводя все до траха. Ни одна из тамошних девчонок не занималась сексом, включая Джули, потому что они боялись залететь. И все знали, что мы просто веселимся и все это не всерьез. Однажды Джули спросила: «А мы парень и девушка?» и я ответил: «Ну, я живу в Нью-Йорке, а ты в Пенсильвании. Наверное, нет».

Даже после лагеря я был счастливым ребенком. Некоторые были подавлены и угнетены, когда разошлись их родители, но когда мои предки пошли каждый своей дорогой в 1975-ом, у меня была куча музыки, я играл в бейсбол, зависал с друзьями и гонял на скейте — куда еще счастливее. Вне сомнения, 1977-ой стал золотым годом моей юности. Мне было тринадцать, Янкиз выиграли первенство, у меня состоялся мой бар-мицва[9], и я получил все свои подарки и чеки. Кстати, вся церемония была одним большим обманом. Я не знал иврита, потому что не ходил в еврейскую школу. Я мог бы ходить, но те мои друзья, кто ходил туда, ненавидели ее до глубины души. И я ходил достаточно на их бар-мицва, чтобы понять, что не хочу три часа подряд петь стоя. Я сказал себе: «Я не хочу ходить еще в одну школу. Я лучше покатаюсь на скейте и поиграю в бейсбол».

Дело в том, что для моего дедушки было важно, чтобы у меня состоялся мой бар-мицва, поэтому родители нашли мне репетитора, и он написал мою часть Торы на английском. «Бух-рух-ах-тах, Адо-най…» Фонетическая запись была перенесена на бумагу, чтобы я смог ее прочесть. Вся церемония заняла около семи минут, но этого было вполне достаточно для дедушки. Он был счастлив, и это единственное, что имело значение. Время моего бар-мицва подошло как нельзя лучше. Я только-только всерьез заинтересовался скейтбордом. Этот спорт переживал вторую волну популярности. Первая волна пришлась на 60-е, когда у всех были эти крошечные деревянные доски с колесиками из камней. Это было довольно примитивно. С появлением колес из уретана в середине 70-х скейтбординг стал совершенно иным видом спорта, потому что ты мог маневрировать на доске с большей точностью и выполнять трюки, требующие реального мастерства.

Я получил свой борд от фирмы заказов по почте Вэл-Серф, размещавшей рекламу на последней странице журналов про скейтбординг. Я заказал доску ДжейЭндЭс Файберфлекс с колесами Роуд Райдер 4 и подвеской Трэкер. По тем временам это была хорошая сделка. Я обменял колеса Роуд Райдер после выхода Криптоникс. У моих друзей и брата тоже были скейты, и мы делали все, что было в наших силах, чтобы подражать скейтерам на картинках журналов. Видео тогда еще не было. По телеку не показывали программ про скейтбординг. Ты просто видел фото парня, выполняющего трюк, и пытался понять, какого черта он вытворяет. Как правило, мы съезжали с холмов Квинса так быстро, как могли. Мы, словно самоубийцы, убивали себя, падая с бордов, наезжая на колдобины со скоростью тридцать миль в час и расфигачивая свои руки и ноги. Мы носили защитные подушки для локтей и колен и на нас были джинсы, но если ты падал на высокой скорости, можно было порвать пополам пару толстых джинс. В тот момент моей жизни скейтбординг занял первое место перед бейсболом. Каждый день после окончания уроков я занимался только им, а когда не было школы, я катался весь день.

После бар-мицва я собрал все накопленные наличные, около 1100 баксов, и купил билеты на самолет для себя и брата в Лос-Анджелес, где мы гоняли на скейтах все лето. Подруга мамы, Бобби Цукерберг, разрешила нам пожить у нее в Лагуна-Бич, потому что в 1977-ом в Квинсе не было скейтпарков, но они были очень популярны в Лос-Анджелесе. Мы жили в паре кварталов от океана, это был полный улет для двух подростков из Квинса. Единственное, что меня беспокоило, так это что я не знал, как мне следить за Янкиз, пока мы в Калифорнии. Я решил это маленькую проблему в один из первых вечеров нашего пребывания. Я сидел на крыльце с транзисторным радиоприемником и слушал игры Энжелс, потому что каждые тридцать минут или около того объявляли очки всех команд, участвующих в первенстве.

В той же степени, как я переживал за Янкиз, все время в Лос-Анджелесе было посвящено скейту. Его было хоть пруд пруди. Бобби работала медсестрой, поэтому каждое утро по дороге к больнице она высаживала нас в скейтпарке в Ирвине, а потом забирала нас в обед, когда заканчивалась ее смена. Это был наш детский сад. Мне было тринадцать, брату десять. Я и мечтать не мог о лучшем способе провести лето. Мы очень много узнали о райдинге по бассейнам и насыпям, видя, что вытворяют калифорнийцы. Мы постигали все эти уличные трюки и не могли дождаться, когда покажем наши новые умения нашим друзьям дома. И вдруг в последний день я сломал запястье.

Я заехал на шесть или семь футов по стене скейт-пула, и когда стал разворачивать борд на 180 градусов, чтобы съехать со стены, задняя нога соскользнула с борда. Каким-то образом я приземлился на боковую поверхность борда, а левая рука оказалась подо мной. Я услышал громкий хруст, увидел ослепляющую красную вспышку и почувствовал очень острую боль в запястье, которое уже начало распухать. Брат побежал ко мне, и я закричал: «Найди мой борд!», потому что когда я упал на него, он выскочил из-под меня и покатился. Он нашего его, потом мы позвонили Бобби на работу, она забрала нас и отвезла в больницу. Врачи осмотрели мою руку под рентгеном и увидели, что у меня перелом запястья. Они решили не вправлять его, потому что на следующий день я летел в Нью-Йорк и они беспокоились за опухшую руку. Врачи обмотали руку бинтом, наложили шину и сказали, что мне нужно обратиться к доктору, чтобы вправил запястье, как только я вернусь в Нью-Йорк.

Полет домой был полным отстоем. Боль в руке просто убивала меня, но приходилось терпеть. На следующий день мы отправились к доктору, чтобы вправить руку, и он посмотрел на меня и сказал: «Сделай глубокий вдох, будет больно». Затем он взял мою руку и вправил ее на место. В течение пятнадцати секунд я был в агонии, а потом боль ушла, и доктор наложил гипс на мою руку. Я проходил в гипсе шесть недель, и вот тогда я понял, что скейтбординг больше не является моим приоритетом номер один. Одна только мысль, что я не смогу играть на гитаре в течение шести недель была более невыносимой, чем мысль о прекращении занятий скейтом.

Когда гипс сняли, первое, что я сделал, это взял в руки гитару. Я продолжал заниматься скейтбордингом, но никогда не выходил за уровень любителя. И несмотря на свою сильную любовь к гитаре, я еще не ассоциировал ее со средством своего будущего существования.

Поворотный момент произошел в конце 1977-го. 14 декабря я увидел KISS в Мэдисон-Сквер-Гарден. Я достал билеты в Тикетроне в Муншайн Рекордс, не выходя из торгового центра Бей Терес напротив того места, где я жил. Тогда нельзя было заказать билеты по Интернету или даже по телефону. Ты должен был ждать в очереди вместе с другими фэнами, некоторые из которых провели в палатке всю ночь. Мы встали очень рано утром и сразу пошли за билетами на KISS на все три шоу. И несмотря на это наши места были фиговыми — позади пульта звукорежиссера. Я до сих пор храню программку гастролей и футболку, купленную первой ночью. Ясен пень, она больше не налезает, но это отличный сувенир. Билеты стоили 6 с половиной баксов. Я заплатил за них сам. Это был первый раз, когда мама отпустила меня на концерт с друзьями без сопровождения отца или дяди. То, что мы больше не были на привязи, только добавило нам возбуждения.

Мы поехали на поезде. Зрелище шоу было полным улетом. Нас окружали 18 000 кричащих безумцев. Музыка была невероятно громкой, и мне потребовалось услышать пару песен, прежде чем я въехал в то, что слышал. И я все так же охреневал, прыгая вверх-вниз с моими друзьями. Когда мои уши адаптировались к громкости, мне просто сорвало крышу от того, как звучала группа. Джин пускал огонь, который я мог видеть, но тогда у них еще не было видеоэкранов, и мы были слишком далеко, чтобы увидеть, как он плюется кровью. Но даже само присутствие в этом зале с этой энергетикой было для меня жизнеутверждающим опытом.

Я уходил с арены со своими друзьями, чтобы спуститься к железной дороге Лонг-Айленд до Квинса, и сказал вслух: «Вот чем я собираюсь заняться. Вот оно. Я буду играть в такой группе, как KISS».

Я понимал, что необязательно буду плеваться кровью, пускать огонь и носить грим, но я хотел делать то, что делали эти парни. Я хотел писать и исполнять музыку, которую любил, находиться на сцене, отжигать на гитаре и иметь тысячи поющих фэнов. Это казалось лучшей работой в мире. В тот месяц мне исполнилось четырнадцать, 31 декабря, и я уже точно знал, кем стану, когда вырасту.

После этого я начал проводить уйму времени в Манхэттене. Нужно было всего пятнадцать-двадцать минут, чтобы добраться до города на метро, поэтому после школы я сбегал в Гринвич Виллидж. Для четырнадцатилетнего подростка, увлеченного рок-н-роллом, Виллидж был сродни Диснейленду. Я освободился из тисков Квинса. Цепи были разорваны и ничто меня не сдерживало. Я знал, что когда соберу группу, которая будет чего-то стоить, мы поедем в Манхэттен. Я уже мечтал о том, что стану частью большого, лучшего мира. Зависая в музыкальных магазинах и магазинах гитар, я представлял, что у меня есть миссия и я на верном пути. Я собирался убраться из города и путешествовать по миру. Все время я думал только об этом.

В 70-х Нью-Йорке была мощная сцена диско, с местечками вроде Студии 54, для которой я был слишком молод и не выдержан, но эта музыка была повсюду. Шик, Виллидж Пипл и Донну Саммер все время крутили на радио, и улицы были полны дискомодников. В ответ на это безумие многие волосатики и рокеры запустили движение «Диско — отстой». У них были футболки и значки. Это напоминало политическую кампанию. Я запрыгнул в фургончик, потому что люди, с которыми я тусил, терпеть не могли диско. У меня даже была футболка «Диско — отстой». Но в тайне я обожал диско. Нил Роджерс, который хвалил Шик и выпустил несколько самых клевых песен всех времен, типа «We Are Family» Sister Sledge и «Le Freak» Шик — был потрясающим гитаристом. А Виллидж Пипл были знаменитыми сценическими поп-звездами.

Я до чертиков обожал многое из этой музыки. Грув был отличным, гитарные партии фанковыми и непосредственными, ритм заставлял тебя трясти задницей, но я остановился на теме УайЭмСиЭй[10]. Я любил диско, но терпеть не мог танцы. Одна только мысль танцевать буги ночь напролет была для меня не более заманчивой, чем удаление зубного нерва. Я был слишком застенчивым, чтобы получать удовольствие от танцев, и это одна из причин, почему я был тайным фэном диско. Но я всегда был откровенен по части музыки. Мой критерий отбора очень прост. Либо я любил это, либо нет, и только потому что я не любил что-то одно не значило, что я не попробую послушать что-то другое у той же группы и того же жанра. Я был открыт ко всему.

Кроме того, я был упрям как баран. Если я с кем-то не соглашался, особенно если это касалось музыки, я тут же давал об этом знать. Забавно то, что в общем и целом я был спокойным интровертом. Большую часть времени я жил в собственном мире, думая о будущем. Я понимал, что если хочу играть на гитаре и выступать на сцене, мне придется стать экстравертом и бесстрашным парнем. Поэтому я отучил себя от такого мировоззрения. С самого начала я хотел бороться со стеснением, делать все, что потребуется, чтобы стоять на сцене в лучах света. В этом мире нет места страху.

Я думал о том, как ежедневно зажигаю перед кучей народа, почти каждый час — даже больше, чем думал о девчонках. Ни одна из девчонок, которых я знал, все равно не интересовалась рок-н-роллом, поэтому не скажу, что я упустил какую-то из них. Девушки вернулись в мою жизнь, когда я вернулся в детский лагерь в четырнадцать лет. (Сейчас, как отец маленького мальчика я заполню заявление в лагерь, когда ему исполнится четырнадцать — вот тогда приступай, Ревел).

В 1978-ом, когда мне было четырнадцать с половиной, я отправился в лагерь полного дня, полный милых, привлекательных девушек. Они получали свой первый вкус свободы и могли делать все, что захочется. Я уже говорил, что они были привлекательными? Все, чего хотели эти девушки, так это ласки, даже больше чем девчонки в Кэмп Каюга. Только действовало то же правило — не трахаться. Меня это вполне устраивало, пока никто не прикасался к моему члену с последнего раза, как я был в летнем лагере. Опять-таки, я занимался с этими девушками всем кроме секса, и делал это гораздо чаще, чем два года назад. Вдобавок, на этот раз я типа знал, что делаю, поэтому это не было неловко, но при этом было столь же волнительно.

Лета в Нью-Йорке были клевыми, потому что не задавали домашних заданий, и у меня не было причин сидеть дома. Потом я пошел в седьмой класс в IS 25 в Квинсе и после школы до глубокой ночи зависал с друзьями. Я тусил и с подростками старшего возраста, и для них было обычным делом, что они не появлялись дома до 11 часов вечера в учебное время. По выходным не было комендантского часа. Мы ходили на бейсбольное поле или в парк вниз по улице, или к кому-нибудь домой послушать пластинки или бухануть. Иногда мы ездили в город. Я не терял над собой контроль. Я никогда не делал больших глупостей. Но для моей мамы это не имело значения. И однажды, когда я пришел со школы, она решила, что комендантский час для меня теперь будет начинаться в 9 вечера.

Я сказал: «К черту это дерьмо». Вовсю шли тусовки, где можно было потусить с цыпочками. «Я тебе не ребенок, черт возьми. Я не буду приходить домой в 9 вечера».

Поэтому я приходил домой, когда хотел, и мама кричала на меня. С минуту я огрызался, а потом шел спать. Всегда одно и то же: «Я не понимаю, зачем мне надо быть дома так рано. Все мои друзья…»

«Да мне плевать, что делают твои друзья» — кричала она, да так громко, что будила брата. «Это мой гребаный дом и мои гребаные правила!»

Видимо материться было нормально, а вот приходить поздно домой — запрещено. Я сказал ей, что мне есть с кем потусить и у меня своя жизнь, и мне на фиг не упал какой-то комендантский час. Она схватила меня за руку и сказала: «Ты пойдешь к доктору Райсу. Тебе конец. Я упустила тебя. Это моя ошибка. Но тебе придется измениться».

Она записала меня к чудо-доктору, и, должен признать, я немного нервничал. Я мог бы отказаться идти, но потом решил подыграть. Я к тому, что я не обязан был слушать этого чувака. Мы зашли в его офис в Грейт Нек, Нью-Йорк, и я увидел доброго, спокойного мужчину около шестидесяти. Он попросил маму выйти из офиса, и я сел в одно из кресел психиатра. Волноваться было нечему. Мы говорили около тридцати минут. Он спросил меня про школу, друзей, мои цели в жизни, что мне нравится делать и почему для меня проблема приходить рано домой. Потом он спросил, какие у меня отметки в школе. Я сказал: «У меня отличные оценки, в основном пятерки, иногда четверки». И он спросил: «Ну, тогда я действительно не понимаю, в чем проблема. Ты пьешь или принимаешь наркотики?» Я сказал, что время от времени покуриваю травку, и иногда пью пиво, водку и апельсиновый сок, но только во время вечеринок. Я едва ли напивался так, что потом у меня было похмелье.

Доктор Райс попросил маму войти и попросил сесть. «Послушай, Барбара» — сказал он. «Я буду краток, потому что, думаю, тебе нужно взглянуть на тот факт, что Скотт получает хорошие оценки и пока на его оценки не влияет то, чем он допоздна тусуется с друзьями, я не вижу проблем в его распорядке».

Я посмотрел на доктора Райса как на супергероя. Он имел безусловный авторитет, и мама ему безоговорочно доверяла. Она потащила меня туда, думая, что доктор Райс взгреет меня. А он встал на МОЮ сторону! Я сказал: «Вот видишь! Вот видишь, мам! Я же говорил, что не делаю ничего дурного». И она ответила: «Ладно, но с этого момента, если твои оценки станут хуже, если придет твой табель успеваемости, и он будет не так хорош или лучше, чем предыдущий, тогда в силу вступит комендантский час. Как тебе такие правила?» Я сказал, что меня это устраивает. Это была настоящая сенсация.

Я вдруг понял правила игры. Все, что мне требовалось, это не съезжать в успеваемости, и я мог делать все, что угодно, бля. Вот оно! Доктор Райс открыл мне секрет жизни. Какими бы ни были правила — будь то не отставать по успеваемости, радовать своего босса, писать хорошие песни, быть отличной концертной группой — делай счастливыми тех людей, которые позволяют тебе делать то, что ты хочешь, и можешь заниматься в жизни чем угодно. Благодаря доктору Райсу я сказал себе: «Вот оно, чувак! Теперь я взял жизнь за яйца».

Это был как глоток свежего воздуха, потому что школа мне давалась легко. Я был умным ребенком. Если я выполнял абсолютный минимум, то получал четверки, а если налегал на учебу, то получал одни пятерки. Так что мне нетрудно было поддерживать на уровне свои оценки в средней школе. Теперь, когда социальная жизнь была под контролем, оставалась только одна вещь, которой реально не хватало — денег. Каждую неделю мы получали пять долларов на карманные расходы, и я понимал, что их не хватит на комиксы, пластинки и билеты на концерты. Мама была помешана на идее, чтобы я нашел работу. Если я лежал на диване, смотрел телек и ничего не делал, она кричала: «Оторви свою задницу и найди работу!»

Могла бы и не нести эту ЧУШЬ. Я всегда хотел зарабатывать деньги, чтобы стать независимым и не просить других купить мне что-либо. Когда ты ребенок, ты во власти своих родителей, когда дело касается финансов. Я хотел прекратить это как можно скорее. Не считая уборки снега, первый раз я сделал попытку заработать деньги, когда мне было двенадцать. Мы по-прежнему жили в Лонг-Айленде, и я получил работу по доставке Лонг-Айленд Пресс. Я вставал в шесть утра, а меня уже ждали огромные связки газет. Я запихивал столько, сколько влезало в корзину моего байка, и ездил по району, бросая газеты людям в дома. Иногда шел проливной дождь, и мне приходилось класть газеты в маленькие пакетики, похожие на кондомы для газет. Тормоза на байке были в воде и дышали на ладан. Пару раз меня едва не сбила машина. Очень скоро я понял, что доставка газет — не то, ради чего стоит рисковать жизнью. Я ненавидел эту работу, да и зарплата была ужасной. Пришел конец недели, и я пошел к парню, ответственному за распределение маршрутов, и он дал мне около десяти баксов.