Помоги проекту - поделись книгой:
Масоны ставили на первый план отечество, признавая необходимость любви к отечеству. В 1812 г. великая директориальная ложа препровождала в ложу Елизаветы к добродетели, для руководства, старые масонские законы 5787 г.; в главе о должности к государю и отечеству было изложено: «Высочайшее существо вверило положи-тельнейшим образом власть свою на земле государю; чти и лобызай законную его власть над уделом земли, где ты обретаешь; твоя первая клятва принадлежит Богу, вторая — отечеству и государству». Последнее слово было надписано вместо зачеркнутого слова «государю»; в такой исправленной редакции сохранились многие списки XIX века. Историческими именами, заслуживающими признательности потомства, были, по масонскому воззрению: Курций, Телль, Сюлли, Тюрен, Пожарский, Минин, Долгоруков. «Люби отечество паче всего» было масонским афоризмом. «Неизменное управляющею властию наблюдение законов и прилежное, точное их исполнение подчиненными суть душа государственного благоустройства», — говорили масоны.
Таким образом, на свое вмешательство в правительственную политику и на свою борьбу за правду и за равенство всех пред законом масоны смотрели как на выполнение долга своей совести.
Масоны стремились к закономерному течению жизни. «Правосудие, — гласили их правила, — драгоценно, ибо покой общества от него зависит и им каждый в безопасном владении своем утверждается. Каменщик должен быть справедлив и беспристрастен в обхождении человеческом и поступать с ними так, как бы он хотел, чтобы с ним поступали. Свято да будет ему слово его и никак не будет он не верен чужой доверенности, не должен он обманывать того, кто на него полагается, ибо измена есть страшное преступление».
Масоны требовали суда нелицеприятного. Масон Лабзин[63], доказывая несправедливость поступка с собою, требовал как должной справедливости расследования дела на суде; в письме к князю Голицыну он писал[64]: «По мнению вашего сиятельства оправдываться есть как бы грешно; неужели же обвинять человека, не исследовав дела допряма, душеспасительно? а я до сих пор не знаю, что на меня представлено, правда или нет; и это не мудрено было бы исследовать, пока еще все те люди, при коих сие происходило, живы; оправдываться не есть противно никакой морали, никакой философии, никакой религии, тем паче христианской, которая вся основана на милосердии, правде и истине»; оправдывали себя апостолы и мученики, а Иисус Христос сказал слуге, ударившему его: «аще зле глаголах, свидетельствуй о зле, аще ли же ни, что мя биеши?»
Помимо всеобщности, всесословности и ясности, масоны требовали от закона гуманности, мягкости, милости. Если вообще недостаточность любви была отрицательным качеством в каждом человеке, по масонскому воззрению, то этот недостаток усугублялся в суде. Про князя Прозоровского Лопухин писал Кутузову в 1791 г.[65]: «Несчастие его нрава, что он все ищет обвинять. Например, некоторые его предписания, читанные мною по уголовному производству, не худы, но что же? Везде только о том идет дело, как бы открыть преступление, а ничего о том, как бы защитить невинность и оградить от напрасного страдания». В образец судебного деятеля выставляется Енгалычев, который «не припас пропитания, потому что не корыстовался».
Взгляд масонов на судебных деятелей выразился, между прочим, в масонской песне:
«Судья, который не истощает всего своего внимания, судя человека в уголовном деле и без совершенного уверения или хотя и с малым небрежением осуждает его на тяжкую казнь, — пишет Лопухин[66], — только же сам ее заслуживает и столько же преступник, если не больше, как неумышленный убийца и даже такой, который убил, рассержен будучи». Виноват из судей и тот, «кто наклонил весы суда и хотя не из мздоимства, но из уважения к приязни или в угождение лицу сильного».
Помимо суда по совести, масоны требовали отсутствия в лестнице наказаний слишком тяжелых кар: «Не должно определять наказаний бесконечных, потому что в христианских правительствах исправление наказуемого и внутреннее обращение его к добру надлежит иметь важнейшим при наказании предметом и что нет такого злодея, о котором бы можно решительно заключить, что он не может сделаться полезным для общества в лучшем и свободном состоянии». Бессрочные, пожизненные наказания также отвергаются масонами.
Масоны же положили начало более или менее организованной тюремной благотворительности, оказав свое влияние на образование филантропических тюремных комитетов. Хорошее устройство тюрем и мягкое обращение с подсудимыми требовались масонами ввиду того, что все наказания должны быть исправительными, а не актами мести: «Ежели хотя одна капля мщения вливается в жизнь, то уже она не целительное для человека средство, но мучительство и вражда на него»[67]. «Тогда человеколюбив устав о взятии под стражу и содержание под нею и тогда он хорошо наблюдается, когда никто напрасно не бывает лишен свободы и когда важнейший преступник, на самое тяжкое заключение по винам своим осужденный, пользуется внешним спокойствием, пристойным его состоянию, и все имеет способы к сохранению своего здоровья телесного и к излечению болезней душевных. Ибо какое бы то было человеколюбие не пресекать жизни для того, чтоб чрез многие иногда годы всякую минуту терзать ее ударами столько же мучительными, как и последний смертоносный удар?»
Противники телесных наказаний, масоны, зло высмеивая битье даже рабов («палкой бьют паче скотину»), считали всякое подобное наказание дикостью, а пытку — вымыслом больного ума: «муками исторгать признание из человека есть одно тиранство»[68].
К согрешившему и павшему надо идти с братским оружием: «чувством, разумом и убеждением возвращай добродетели существа колеблющиеся и воздымай падшие». «Когда устрашала она злодеев? — писал про смертную казнь Лопухин Александру I, — пламенным сердцем любви к тебе и отечеству, у ног твоих, руки твои омывая слезами, говорю: будь только всегда Александр, великий благостью; она все преодолеет»[69]. Судя человека даже за самое лютое преступление, как может судья сам преступать закон Божий «не убий»? Не будет ли он иначе сам ответствовать пред всемогущим? «Оставь Богу единому суд, — говорили масонские ораторы, — одному только Творцу жизни известна та минута, в которую можно ее пресечь; не возмущай порядка Его божественного строя».
На довод о допущении смертной казни как роковой неизбежности, как «непредотвратимой необходимости» у масонов было готово возражение: «Могут сказать, что смертная казнь нужна для избавления общества от такого злодея, которого жизнь опасна для общего спокойства; но и в сем случае, редком и конечно важнейшем, строгое заключение может отвратить ту опасность, а время ослабляет и наконец уничтожает ее»[70].
Усердно ратуя за отмену смертной казни и провозглашая необходимость покоряться даже тиранству, оставлять суд над неправедными единому Богу, за зло платить добром, масоны восклицали, однако, правда, устами одного китайского судьи (предавшего смерти знатного человека, во зло употребившего доброту своего доверителя, расточившего вверенное ему имение и воспитавшего дурных сынов родине, без любви к отечеству и добродетелей): «Всяк на моем месте должен иметь столько духу, чтобы погубить другого, когда он того заслуживает, а наипаче если польза целого отечества того требует»[71]. «Ненавидь порок, — писал Невзоров, — и преследуй его везде; кровь врагов добродетели и чести есть тук и фимиам, приносимый на алтарях их; но прощай врагам своим!» Личная вражда, личная ненависть, личная месть безусловно запрещались всеми масонами. В отношении же вражды к «врагам добродетели» масоны держались двоякого мнения: часть масонов и здесь запрещала месть злом за зло, предписывая бороться с тьмою светом; другая же часть масонов возводила в долг месть злодеям. В масонской организации если и не исполнялись смертные приговоры над отступниками от ордена, то во всяком случае при вступлении в масонство и при каждом возвышении в последующую масонскую степень требовались от принимаемого клятвы, которыми он соединялся с орденом на жизнь и смерть. В этих клятвах, различных по редакции в зависимости от степени и системы ложи, было нечто общее: ими принимаемый признавал над собою за братством право на его жизнь в случае отступничества от ордена или выдачи постороннему масонской тайны. Иногда клятва заменялась честным словом, не отнимавшим от ордена право мести.
Взаимные распри масонов разбирались в своем же кругу, без помощи правительственных судебных учреждений, для чего у масонов существовало особое масонское судопроизводство[72]. Новопосвящаемый приносил клятву при обнаженном мече, который был положен на открытое Евангелие. При этом ему пояснялось[73]: «Когда руку положили вы на обнаженный меч великого мастера, то сим подтвердили вы до вступления данное слово подчиняться законам ордена и вместе с тем признали и власть судилища, которое не по своеволию, но правотою суд изрекает».
Вообще масоны смотрели на себя как на защитников слабых и угнетенных: «Отвращайся от тех храмин, в кои не доходит вопль притесненной невинности и поруганной чести». Заповедь кроткого суда в одной масонской песне влагается в уста Бога:
ГЛАВА IV
Если б знали законы, кои здесь мы храним, были б все вы масоны под законом одним.
Организация союза свободных каменщиков не во всех системах была одинаковой.
В России перебывало большинство иностранных систем и разновременно разные системы имели большое распространение. Большим успехом пользовалась в России с конца семидесятых годов XVIII в. до запрещения масонства шведская система. Система эта, вывезенная из Швеции кн. Куракиным в 1779 г., представляла иерархически-пат-риархальную организацию, включавшую так называемое «строгое послушание», т. е. безусловное повиновение младших членов братства старшим. Не признавая в ложах сословных, имущественных или служебных различий между сочленами, система вводила различие в масонских правах братьев и лож: управляющие братья и управляющие ложи располагали большей властью, чем остальные, и их постановлениям безусловно обязывались подчиняться младшие братья и ложи-дочери. Другою системой, собравшей много последователей в XVHI в. и существовавшей в XIX в. не только явно, но и тайно, была система ордена златорозового креста, перенесенная из Германии в 1780 г. профессором Шварцем (немецкое розенкрейцерство). Как и в шведской системе, в розенкрейцерстве низшие братья были обязаны повиновением высшим, а личный состав высшего управления, так называемый внутренний орден, был низшим братьям совершенно неизвестен; однако в руках именно этих членов невидимого ордена сосредоточивались нити всего управления. Слепое орудие в руках непосредственных, явных начальников, братья были на самом деле орудием в руках тайных высших начальников, приводивших сообразно своим желаниям в движение весь механизм масонства.
Гражданские добродетели ставились в обязанность, в долг членам этих систем. В уставе, который очень чтился и шведской системой, и розенкрейцерами, читаем[74]: «Храбрейшим воином, правосуднейшим судьею, кротчайшим господином, вернейшим слугою, нежнейшим отцом, постояннейшим мужем, преданнейшим сыном должен быть каменщик потому, что общие и обыкновенные обязанности гражданина освящены и подтверждены свободными и произвольными ка-менщическими обетами и что, презря оные, он к слабости присоединит лицемерие и клятвопреступство». Чем же угрожало братьям их клятвопреступство? Уже присягая на верность, они сами творили над собою суд: их ожидала либо смерть, либо то наказание, которое постановит братство. Клявшийся шотландский мастер шведской системы обещал «претерпеть все наказания, не требуя себе ни малейшей пощады». Клявшийся шотландский мастер, будущий розенкрейцер, восклицал: «Ежели поступлю сему противно, то да будет проклятие на душе моей, да не цветет она и никогда не блаженствует»[75].
С масонской точки зрения, обе системы были очень удобны, особенно розенкрейцерство: в низшие степени было постановлено принимать людей с надлежащим направлением мыслей; но в выборе в низшие степени могла произойти ошибка, поэтому при повышении в шотландские братья снова происходил тщательный выбор, при повышении в теоретические братья снова делалась чистка, и многие так и не получали самых высших степеней и даже иногда не догадывались о существовавши тайного высшего масонского начальства.
После запрещения масонства, когда масонами было решено продолжать масонские связи в тайне, гибель явного масонства сведущими масонами приписывалась слишком неразборчивым приемом членов. Виельгорский, задолго до запрещения, не одобряя приема в орден одного брата, говорил, что он «смотрит совсем не туда». При постепенном! повышении из степени в степень братьям по очереди внушались известные идеи, и в каждой данной степени все старания были направлены на развитие или привитие определенного взгляда на вещи. Посвящаемый связывался обетом молчания о виденном и слышанном. Каждая степень открывала свою цель посвящаемому сначала в виде символа, под покровом тайны. Для преследования тайных политических и религиозных целей подобная организация была весьма удобна[76]. Шведские масоны называли себя великими каменщиками чаще, чем свободными каменщиками. Такая терминология ближе к истине. Действительно, ни система розенкрейцеров, ни шведская не оправдывают названия «свободной»: для достижения масонских целей, для соделания людей счастливыми и благородными употреблялось порабощение духа и даже тела; от низших братии и низших лож отнималась всякая самодеятельность, всякая самостоятельность; от них требовалась только слепая вера, а общемасонская цель о соединении всех людей в одну всемирную семью была известна только самым высшим степеням.
Однако еще в XVIII в. масон Елагин писал, что наилучшее управление для масонского сообщества есть такое, где власть имеет не один человек и не неизвестное начальство, как было у розенкрейцеров, а начальство «легкое, равносильными голосами братьев, управляющих частными ложами и составляющих ее собрание, уважаемое». «А потому, — писал Елагин, — как повеление сея великия ложи не могут быть ни тягостны, ни самовластны, ниже строги и несправедливы, так и повиновение подчиненных ей не трудно и не огорчительно быть долженствует. Таковая законными пределами ограниченная власть искони во всех таинственныя науки нашея училищах существовала, и у нас с самого провинциальныя ложи постановления пребывала и впредь пребывать должна, если желается продолжение общества нашего»[77].
В царствование Александра I, когда масонские ложи сильно распространились в России, часть масонов решила в своем самоуправлении осуществить фактически свои теории, свои основные положения о братстве и равенстве, о справедливости и свободе; эта группа русских масонов решила сразу покинуть весь ненужный балласт высших степеней, сознав всю их искусственность и вычурность, и ограничиться тремя низшими степенями, исчерпывающими вполне все нехитрое учение масонов о любви к ближнему. 14 июля 1814 г. мастер стула ложи Петра к правде, доктор Е.Е. Эллизен[78], написал знаменитое в истории русского масонства письмо к великому мастеру директориальной ложи Беберу, где, между прочим, излагал: «Долголетнее учение и чрезвычайные отношения удостоверили меня, что так называемые высшие степени нимало не состоят в связи с первоначальным чистым свободным каменщичеством, что они не только что в высочайшей степени излишни суть, но даже и вредны, что они вместо облагораживания человеческого сердца имеют последствием явное развращение нравов и легко могут сделаться вредными для государства». В этом письме Эллизен ссылается для подтверждения верности высказанного им мнения на авторитет сведущих иностранцев-масонов, уже отвергших высшие степени; по отношению лично к себе он отказывался от принадлежавших ему высших степеней, желая сохранить лишь степень мастера иоанновских лож. Заявляя, что он не желает навязывать кому-либо своих мнений, Эллизен далее писал: «Требую, как каменщик 3-й степени и как мастер стула, для себя и для членов ложи моей, чтоб и всякий другой человек и каменщик с толикою же терпимостью и со мною обходился».
Письмо Эллизена всколыхнуло общественное мнение масонского сообщества. Возникшие несогласия и споры закончились победой партии Эллизена, и в 1815 г. было напечатано уложение новой великой масонской ложи, окрещенной именем богини правосудия — Астреи[79]. Это уложение устанавливало выборное начало в управлении масонского сообщества и клало в основу этого управления ответственность всех без исключения должностных лиц, их выборность, терпимость ко всем религиям и ко всем принятым масонским системам и равноправность всех представителей лож в великой ложе.
Ввиду безусловного интереса уложения приведу из него содержание нескольких параграфов. «Основное условие» утверждается на двух «неоспоримых положениях». Во-первых, необходимо, чтобы «порядок и все благо, им производимое, проистекали не от случайных добрых качеств временных начальников (представителей)[80] общества, которые могут выбыть, перемениться или умереть, но от основательного законоположения»[81]. Во-вторых, необходимо, чтобы «начальники» имели «власть творить добро, не принуждаясь к оному», не будучи в состоянии «сделать зло или управлять самовластно». Эти основные положения развивались в дальнейшем изложении уложения. Великий мастер ложи Астреи, ее главный член, избирался на два года большинством голосов и являлся «поручителем и представителем» пред правительством как этой великой ложи, так и лож, вступивших в ее союз[82]. Ложи признают «равенство представителей общества, так что каждая из принадлежащих или вновь присоединяемых лож имеет полное и равное право в распоряжении общими масонскими работами»[83]. Союзные ложи объявляли терпимость всех масонских систем, так что каждая ложа могла работать по какой угодно системе, если только правительство не найдет во вновь вводимой системе ничего противного; кроме того, братья высших степеней не могли иметь влияние, по этому своему масонскому званию, на управление ложами, если только они не были выбраны в число должностных лиц[84]. Союзные ложи могли выходить из союза[85]. Они имели в великой ложе, через своих представителей, ровное число голосов[86]. Дела в ложах решались вообще по большинству голосов, лишь иногда требовалось безусловное согласие всех членов[87]. «Масонская власть» (т. е. право должностных лиц) состояла в «избрании средств к достижению цели общества». «Масонская свобода» (т. е. право каждого вообще масона) состояла в «содействовании цели братства». К масонской свободе относилось: «право содействовать цели общества собственными определительными предложениями», т. е. право внесения своих предложений, право почина; «право требовать основательности доказательств цели и справедливости предписаний и законов, другими предлагаемых или уже существующих и, следственно, представлять начальству при каждом масонском распоряжении свои мысли и распоряжения и требовать подробнейшего исследования», т. е. право запроса и право совещательного голоса при обсуждении чужих предложений; право присутствия на собраниях и право фактического контроля денежных сумм и финансовых операций[88]. На каждое должностное лицо могла быть приносима жалоба. В случае поступления жалобы на великого мастера наместный великий мастер, соблюдая инкогнито жалующейся ложи, обязывался препровождать жалобу для отзыва великому мастеру, который мог дать объяснение. Рассмотрев объяснение, наместный мастер либо кончал дело «к удовлетворению обеих сторон», либо все дело передавал на обсуждение ложи. Превышение черных шаров над белыми при этом обсуждении означало «как бы увольнение» великого мастера, которое, однако, «не почиталось за наказание или приговор». К обязанности великого мастера, который был «первый исполнитель законов», относилось непременное наблюдение и сохранение конституции и законов и поддержание единомыслия между братьями и ложами. Представителями лож, работавших в Петербурге, являлись управляющий и наместный мастер и два надзирателя[89]; таким образом, петербургские ложи не выбирали в ложу Астреи особых, специальных для этого именно случая представителей, а таковыми являлись четыре брата по своей должности. Ложи же иногородние, при понятной невозможности посылать в великую ложу своими представителями обоих мастеров и обоих надзирателей (иначе ложа оставалась бы без должностных лиц), избирали особого представителя, получавшего в ложе Астреи четыре голоса и поручавшего представительство в свое отсутствие уполномоченному[90]. Таким образом, от петербургских лож в Астрею входило по четыре представителя, из которых каждый имел по одному голосу, а от иногородних лож — по одному представителю, имевшему четыре голоса.
Выработанное уложение, конечно, могло потребовать впоследствии поправок и изменений. Сознавали эту возможность и масоны.
Однако они вставили в уложение условие, что оно должно остаться незыблемым в течение шести лет, с 1816 по 1821 год, так как «поправление не есть дело немногих месяцев, но оно должно последовать при употреблении, исполнении и испытании их в течение нескольких лет». В этот шестилетний период великая ложа могла лишь принимать от всех лож их замечания, с тем чтобы в конце этого периода комиссия из особых депутатов от лож, ознакомившись с замечаниями, представила измененное уложение на одобрение великой ложи[91].
Согласно уложению, союзные ложи обязывались «не иметь никаких таинств пред правительством»[92], а также представлять ему свой устав для ознакомления и удостоверения, что «он в себе ничего ему неугодного не содержит»[93]; они обязывались «не следовать правилам иллюминатов»[94], признавая «целью своих работ — усовершенствование благополучия человеков исправлением нравственности, распространением добродетели, благочестия и непоколебимой верности к государю и отечеству и строгим исполнением существующих в государстве законов»[95].
Конституция Астреи пользовалась у масонов большим успехом. Первыми ложами, приступившими к союзу, были: Петра к истине, Палестины (обе в Петербурге), Изиды (в Ревеле) и Нептуна к надежде (в Кронштадте). Представители этих лож подписали первую часть уложения 20 августа 1815 г.; ко времени подписи второй ее части, т. е. к 29 января 1816 г., к союзу примкнули еще две ложи: Избранного Михаила и Александра к коронованному пеликану; в 1818 г. в союзе Астреи было 18 лож, ав 1820–1821 г. — 25[96]. Следовательно, число лож этого союза увеличивалось с течением времени. Число же лож союза провинциальной ложи за это время падало. Эта разница объясняется большим порядком в организации союза Астреи.
ГЛАВА V
Найдено за лучшее дозволить каждому держаться той веры, какой бы она ни была, которая только не противна законам чести и совести, особливо если учение сей веры наставляет быть добрым, честным, прямодушным и сострадательным к ближним.
Масоны проповедовали принцип свободы совести. Откровенно и открыто говорили они о свободе совести в своем кругу, члены которого были связаны присягою и честным словом о молчании. Чаще всего для проведения своих идей путем печати они выбирали чужие мысли, чужие статьи, вполне соответствовавшие их воззрениям, и, повторяя их, укрываясь за других авторов, содействовали масонской пропаганде. Издатель «Друга Юношества» поместил переводный с немецкого рассказ неизвестного автора О.С. об Александре Македонском. Александр прибыл в Вавилон, и к нему явились священнослужители разных вероисповеданий. Он обратился к ним с вопросом, признают ли и почитают ли они высочайшее невидимое существо; священники воскликнули: «ей, ей!» Из дальнейших вопросов царь убедился, однако, что у каждого было свое особенное название Бога. Александр повелел всем звать Бога именем Зевса, как зовет он сам, единый их владыка, отныне. Священники впали было в уныние, как один из них, старый и мудрый брамин, предложил царю повелеть и солнце называть всем одинаковым греческим словом — гелиос. Царь устыдился этому предложению и сказал, отменяя свое первое повеление: «Всяк да употребит собственное слово: я вижу ясно, что образ и знак не есть еще существо самое». Очевидно, этот рассказ как нельзя более находится в соответствии с принципом свободы совести.
Бог — единый источник всякой жизни, каким бы именем Его ни называли, как бы Его ни славословили, какими бы молитвами ни вела с Ним беседу человеческая душа. Этот взгляд масонов ясно выразился во всемирной молитве высочайшему, всемогущему Отцу,
Богу равно любезны все его творения. Он — Отец и Творец всех. Язычник, христианин лишь наименование, придуманное самими людьми под внушением князя мира, для Бога же и язычники, и христиане — равно люди. Должна существовать в мире только одна равноапостольская церковь.
Так учили масоны. Масонское сообщество было внеисповедным, а потому и члены его не могли, конечно, быть добрыми сынами какой-либо церкви с ее раз установленным ритуалом и точно указанной догматикой. Православное духовенство, как уже было указано выше, бросало масонам упрек в отступничестве от веры отцов, от православия[97], оно обзывало их атеистами. Глава римско-католической церкви, папа Климент XII называл масонов еретиками и отступниками и предавал их отлучению от церкви. Не сочувствовавший масонам архимандрит Фотий также их предавал анафеме. Это была обоюдная неприязнь между масонством и духовенством. Однако среди масонов насчитывалось несколько лиц православного и инославного духовенства[98].
Почти во всех масонских законах и ритуалах встречается правило, что в братство могут быть приняты все без различия люди, при условии исповедания ими христианской религии. Казалось бы, что этим правилом создается запрещение приема в орден нехристиан и образуется непреодолимая преграда к осуществлению соединения всех племен в одну всемирную семью. Это правило резко выделяется на фоне страстной проповеди о равенстве всех людей и при рождении, и по смерти, о всемирном братстве людей. Как помирить эти два противоположные требования? В моих архивных поисках мне удалось найти страничку, затерявшуюся среди розенкрейцерских ритуалов и оказавшуюся в соседстве с протоколом основания тайной ложи. Эта любопытная, драгоценная страничка объясняет указанное мною противоречие. Она тем более интересна, что изложенное в ней объяснение мне встретилось только один раз среди сотен просмотренных масонских бумаг. Вероятно, это было тем сокровенным документом, который не давался братьям для списания, хранился у высших начальников и в случае грозившей опасности или при приближении смерти предавался огню: «В § 2-м теоретической степени, — читаем в этом объяснении[99], — сказано, что каждый брат одной какой-либо известной христианской религии принадлежать должен и, исполняя в точности законы оной, имеет, впрочем, свободу соглашаться на те мнения, кои могут наиближайше руководствовать его к спасению, сильные будут соделать его праведным, добронравным и готовым к услугам ближнему. Что есть вера? Вера есть ум Христов, а из сего и следует, что, где дух или ум Христов, там и свобода; нет разницы между иудеями и греком, обрезанным и необрезанным, свободным и рабом, ибо Христос есть во всем». Вот масонское объяснение, вот их распространительное, с натяжкою, толкование веры. Христос есть во всем, т. е. Христос может быть и в христианине, и в последователе иудейской религии, и в язычнике. Христианами должны называться не только те, которые приняли христианское крещение, но и все, имеющие в себе Христа. Очевидно, что подобное масонское объяснение делает понятным, почему в лоно масонское могли попадать не только одни христиане. Значит, и не вызывающее с первого взгляда никакого сомнения правило о том, что шотландский мастер не может не быть христианином, правило, которому, казалось бы, нельзя не верить, могло иметь иносказательное значение и за несложными словами скрывалась сложная мысль.
Масонский орден стоял вне религиозных предрассудков, вне круга догматических пререканий и догматически-религиозных споров. «Вы не изошли проповедовать о храмах или пище и питии, ниже о одеждах и обрядах пременяющихся, но о едином пребывающем во веки Глаголе Божием»[100], — восклицает масонский вития, разъясняя, что общение истинных братьев, ищущих истинного света и желающих приближения Царствия Божия, основано «не на букве, но на духе, не на обрядах, но на истине». Масоны возмущались не столько самыми обрядами как таковыми — они сами имели ритуалы, где символизировалось их учение; они возмущались тем, что обрядность, по их мнению, осталась у громадного большинства русского духовенства единственным выражением их христианства. Поставляя идеалом для себя деятельных христиан, масоны отказывали в уважении священнослужителям — «по имени лишь таковым» и не считали грехом исполнение христианских таинств любым из своей среды братом; если из числа братьев был священник, ему в этом случае отдавалось предпочтение. В ритуале торжества Иоаннова дня сказано[101]: «Все братья всех степеней собираются во всех украшениях их степеней и в запонах в такую церковь, где и священник есть масон». Существует предание, что Новиков оставлял у себя, в селе Авдотьине, святые дары для совершения причащения самолично. Вероятно, это предание народилось от рассказов о том, что в этом селе совершалось масонами причащение. Это тем более вероятно, что масоны высших степеней совершали так называемые трапезы любви, в воспоминание тайной вечери; обыкновенно это бывало в великий четверток, но иногда еще и в дни покровителей братства, св. Иоанна и Андрея[102]. Иногда ритуал тайной вечери влагал в уста префекта, при преломлении хлеба, слова: «по примеру нашего Великого Мастера преломляем хлеб и едим в упование на святое слово Его. Да дарует нам всевышний Отец ради Сына своего отпущение грехов и вечное блаженство». После этих слов происходила раздача хлеба, и префект, взяв чашу, говорил: «На кресте пролиялась кровь нашего Спасителя за нас и се был символ нового завета, запечатленный его смертью. Он, прияв чашу, даде искренним своим, глаголя: пиите от нея вси, сия есть кровь моя за вас и за многих изливаемая во оставление грехов, и сие творите в мое воспоминание. Со священным и благоговейным ощущением, которое водворяет истинная вера к воплощенному Слову, да последуем Его заповеди». Приступая к питью, префект говорил: «Мы все, яко одушевленные единою к Нему любовию и взаимною друг друга искренностью, пием от единые чаши, вкушая в виде вина кровь Спасителя, в отпущение прегрешений наших». Обряд тайной вечери совершали братья вообще не ниже 7-й степени, но есть свидетельства, что о совершении этого обряда уже знали братья 4-й степени, которые приглашались к торжеству в ложу, но не «шествовали в предел совершать с высшими братьями воспоминание». Имеются ритуалы столовых лож 5-й степени, в которых председающий мастер, приняв чашу с вином и хлеб от обрядоначальника, отламывает от него частицу, передает его другим братьям, чтобы каждый тоже отломил себе по частице, и говорит установленные слова: «Бог да благословит нам хлеб сей»; далее он отпивает вина из чаши, передает ее другим братьям, дабы она прошла весь круг, и говорит: «Да будет нам напоминанием союза неразрывной верности и любви к братии нашей». Обряд торжествования в великий четверток был в силе еще в 1821 г., когда на востоке Москвы, в теоретической степени, 7 апреля, в 7 3/4 час. пополудня, было, как значится в протоколе, воспоминание тайной вечери в присутствии тринадцати братьев.
Акт посвящения в первосвященники невидимого капитула у масонов заканчивался вручением новопосвященному хлеба и вина со словами: «Се есть пища и питие нашего священного ордена, мир да будет с тобою». После этого раздавалось пение: Тебе Бога хвалим. Чрезвычайно любопытным является такой документ посвящения «в священное состояние священства» в бумагах русского масона XIX века, потому что этот документ, будучи заимствован, по-видимому, из заграничных обрядников, включал, однако, пение православных молитв. В обряде посвящения в первосвященники, которых по правилам могло быть всего семь на всей земле, совершалось помазание елеем на челе и руках со словами: «Помазую тебя елеем премудрости и святости во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь!» При крестообразном возложении рук на голову кандидата говорилось: «Дух святый да снидет на тя и да пребудет над тобою, да восприимиши духа премудрости, духа разума, духа совета, духа ведения, духа крепости, духа благочестия и духа страха Господня, гряди с миром». Далее делался горящим углем, взятым из кадильницы, троекратный крест над языком с возгласом: «Мы касаемся языка твоего огнем Святаго Духа и прилагаем к оному печать скромности во имя Отца, Сына и Святаго Духа!» Посвящение в первосвященники должно было производиться в Церкви или часовне (греческой или латинской). На белой завесе, над алтарем, утверждался большой красный тамплиерский крест. В ритуале имеется следующее знаменательное постановление, лишний раз служащее доказательством, что масоны зачастую сами совершали обряды вместо священников: «Каждый невидимый капитул имеет из духовенства своего священника, который хотя и без голоса, но коего обязанность состоит в том, чтобы отправлять церковные обряды по первенствующей или владычествующей в каждом государстве религии, как-то, по просьбе братьев служить обедни и воспевать гимн Святому Духу, повторяемый тайно братьями, а потом должен он, благословя елей, удалиться; когда священник выйдет, то начинается принятие, и братья одеваются, и ежели обстоятельства не позволяют священнику сего обряда исполнить, то сами братья оный гимн воспевают, после чего начинается принятие». Упоминаемый здесь гимн Святому Духу есть молитва «Царю небесный».
Масоны совершали еще обряд воспоминания о почившем брате, так называемые траурные ложи. В сороковой день по смерти достойного брата братья собирались в ложи, чтобы почтить его память и воздать ему должное. В масонских песнях отвергается как излишний обычай посылания «печальных карт»; однако масоны постоянно рассылали не только членам ложи, к которой принадлежал усопший, но и членам других лож приглашение украсить своим присутствием печальное торжество. В траурной ложе произносились ритуальные слова, воспевались гимны, возжигался спирт, и гроб осыпался цветами, а вития говорил слово, где раскрывалась пред братьями вся жизнь покойного брата и совершалась оценка исполненного им на земле труда. Брату витии предоставляли для этой речи пользоваться как материалом автобиографией усопшего, хранившейся в архиве ложи, и сведениями, собранными о нем братьями в период времени от предложения к его принятию в орден до самого принятия[103] или при повышении в более высокие степени»[104]. В протоколах лож часто встречаются записи о торжествовании траурных лож. Существовал специальный ритуал траурной ложи, иногда для особо чтимых братьев писался этот ритуал со включением его имени. Масоны ставили памятники умершим братьям и на кладбищах, чаще всего в виде дикого камня, и в ложах; порою памятник заменяло какое-нибудь филантропическое учреждение или издание биографии умершего или же его сочинений.
Есть намеки и на желание русских масонов, по примеру западноевропейских братьев, ввести масонское крещение детей. Ответственность за такого ребенка всецело падала на братство, которое принимало на себя попечение об удовлетворении его духовных и материальных нужд, о его воспитании и образовании. Такой ребенок, получавший в патронат весь орден, почитался как бы принятым в масонство, и при достижении им известного числа лет все его принятие ограничивалось принесением света верности братству; обычные испытания отсутствовали.
Масоны горячо ратовали за отмену расходов на возведение дорогостоящих церквей. Ссылаясь на св. Иоанна Златоуста и Иеронима и мнение первых христиан, они утверждали, что забота о ближнем и есть, собственно говоря, построение угодного Богу храма. «Что пользы от того, если престол в церкви блестит от золота, а члены Христовы томятся от глада?» Лучше было бы употреблять деньги на убогих, как на живые храмы.
Масоны выражали недовольство теми священнослужителями, которые своею нетерпимостью и крайнею приверженностью к обряду сеяли раздор и смуту, вместо того чтобы помирить враждующие стороны, между которыми вражда основывалась только на мертвой букве. Масоны возмущались теми, кто в решении вопроса, рыба ли вязи-га, усматривал великую задачу. «Напиши, — смеется сквозь слезы Лопухин в письме к Руничу[105], — что все равно поминать, что на траве, что на кутье, вот соловей и закричал смело», т. е. такие речи возбудят большое волнение. Усматривание духовными лицами соблазна в речах масоны называли догматико-инквизиториальным приемом. Им не нравятся речи таких проповедников, у которых собственное слово расходится с делом. Поручик Федор Кречетов[106], причастный к масонству, не любил духовных особ. Многие из них, по его мнению, были духовными святошами и государственными тунеядцами, занимающимися пустобарабанным проповедованием: «это воры и великие плуты». «Не тот только духовный, — возражал он однажды петербургскому митрополиту Гавриилу, этому, по его словам, «великому президенту и плуту», предложившему ему вступить в монахи и сделаться архимандритом, — кто носит длинную рясу, а тот, кто живет духом кротости и исполняет закон Христов». Он говорит, что при появлении истинного света архиереи перестали бы чесать в церквах гребенками бороды, в которых и вшей-то нет, и не стали бы показывать народу одну зажженную свечу, говоря, что так да просветится свет пред человеки, яко да видят добрые дела, а истинно доказали бы правоту этого изречения. Невзоров, возмущаясь московским духовенством, писал князю А.Н. Голицыну: «Духовные сделались совершенными торгашами, стараются только умножить своя доходы отдачею в наймы домов, подвалов, огородов и подобного. Свидетельством тому служат все подворья архиерейские и монастырские в Москве, составляющие гнезда трактиров, харчевен, постоялых дворов и лавок, к единой роскоши служащих. Религию же Христову и богопочитание они заключают только в умножении золота и парчей и жемчугов церковных, почему явные грабители, делающие в монастыри и церкви вклады, становятся у них лучшими христианами; истинные же поклонники Иисуса Христа, старающиеся о распространении истинного духа евангельского, почитаются от них безумными и фанатиками и подвергаются гонению. Всего же чуднее, что начальствующие монахи ныне начали явно говорить, что они не монахи, а начальники и правители церкви, а постригаются в монахи только для поддержания религии». Подобные же мысли встречаются в рассуждении о монашеской жизни, напечатанном в 1784 г.[107]: «на служение пришел, а не для праздности и разглагольствования». «Одежда и уборка волос, — читаем в другом масонском рассуждении, — не важные вещи суть; перемена нравов и совершенное умерщвление страстей делают истинного христианина».
Масоны доходили до отрицания монашества: «Анахорет, по собственному своему плану таковым сделавшись, есть тунеядец». Правом удалиться от общества, по масонскому взгляду, мог воспользоваться только тот, кто не нарушает ни одного обязательства. «Ежели не истребится в человеке материя, воспаляемая соблазнами, то и в самой пустыне даже может она зажигаться тварями, обитающими в его воображении». Если же родится любовь к добру, то человек и в мире может принести пользу своему брату.
По мнению масонов, многие монашествующие были на самом деле монахами лишь для виду, и мирские дела были близки сердцам их. В «Покоящемся Трудолюбце»[108] помещена интересная статья «Письма с того света в Москву от Мумиаха к сыну малыя земли, муравью, живущему в муравейнике». «Иные же, — пишет в этой статье отец к сыну, — всенародно умерши миру, опять начинают воскресать в оный приватно. Тогда единственно остаются четки для защищения себя от подозрения. О сих можно бы было тебе сообщить более, но опасаюсь, чтобы они, имевши крылья столь же быстрые, как и самые ангелы, не возлетели в наш круг для отмщения». Обитатель того света, и тот будто бы опасается мщения. Масоны же нападали на духовных лиц, не боясь мести и не особенно тщательно выбирая свои выражения, хотя и прибегая к иносказаниям. В «Вечерней Заре», между прочим, читаем[109]: «Законодатели и тираны пребывают со жрецами в самом тесном союзе, они должны прорицать и добро, и зло, благоприятствовать тем или другим жертвам, так как политика того требует, ибо нет ничего согласнее между собою, как фанатизм и обман». Масоны также говорили: «кто хочет обрести милость у богов, тот наипаче должен приобрести себе дружество жрецов».
Отрицая посты, масоны проповедовали, что чистому все чисто. Этим сознанием излишности постов проникались даже масоны-священники. В первые дни царствования Екатерины допрашивался священник л. — гв. Преображенского полка Андрей, «яко подозрительный человек, масон и явный злодей церкви святой»; его было поведено заключить под стражу за то, что он «бывшему государю в Петров пост разрешал мясо есть». Христианский пост масоны называли лекарством. При определении сущности поста и говения масоны иногда употребляли чрезвычайно резкие выражения, сравнивая их даже с жертвами и заклинаниями: «Жертвы, говения, посты и заклинания суть такие средства, коим боги не могут противиться. За сим следуют прорицание, волхвование, восторги и содрогания, а сие все вместе составляет половину обмана, половину суеверия и не что иное, как сильно действующее воображение»[110].
Не признавая христианского поста, масоны, однако, среди других приемов к достижению экстаза и галлюцинаций, пользовались также и постом. В теории о том, «как повелевать духами чистыми», предписывается поститься сорок дней таким образом, чтобы в первый день вовсе не употреблять ни пищи, ни пития, на другой — «вкусить, не отягощая себя», на третий день снова поститься, и так в продолжение почти шести недель[111]. Постились иногда масоны по три дня через три дня.
Духовенство обвиняло масонов в ереси, и оно было в этом отношении совершенно право: с точки зрения всех христианских вер масоны являлись сектантами, вводившими новые образы служения Богу. Чтимые христианскими церквами таинства причащения, священства, крещения и христианские обряды погребения они совершали по своим своеобразным обрядникам. Масоны всюду повторяют, что не в букве дело, а в духе. Они могли считаться просто христианами, вне какой-либо церкви, на самом деле создавая как бы новое вероисповедание. Но духовенство обвиняло масонов в совершенном неверии, в полном безбожии. И здесь оно сильно заблуждалось. Во всех масонских сочинениях, в их речах, в обрядниках — всюду выражается требование от поступающего в ложу веры в Бога и бессмертие души, всюду поставляется в условие каждому принимаемому стремление к добру. Как нужно верить, как представлять себе это высшее начало — было безразлично. В протоколе ложи Умирающего Сфинкса в 27 день XI месяца 1820 г.[112] встречается любопытная запись о некоем ищущем Агапьеве; оказалось, что этот Агапьев, представленный для приема в братство, сомневался в истине воплощения Спасителя и Св. Писания, а вступить в орден желал для того, чтобы узнать, что последует с ним по смерти; при дальнейших вопросах обнаружилось, что «ищущий страдает, не зная, что будет за гробом, беспрестанно в тревогах, и сердце жаждет успокоения, в вочеловечении Спасителя он находит для себя великую нужду уверовать, но разум понять не может, как Божество могло соделаться плотию». Братья пришли в смущение, но так как по уставу принять можно было лишь верующего в бессмертие души и в Бога, то Агапьева поручили руководству одного из братьев», воздержавшись от его немедленного посвящения; при этом великий мастер высказал, что даже язычники верят в воздаяние зла и добра по смерти и что Агапьев мог бы заключить уже по рассудку, что так и будет.
Занятие таинственными науками — например, магией, — соединяется у масонов с исканием путей быть полезными человечеству и провести свою жизнь так, чтобы конец жизни был ближе «к слиянию с Существом Немерцающим». Увлекаясь магией, масоны выставляли ее отличие от чернокнижия. Если они ищут способа повелевать духами, то исключительно, как они выражались, духами чистыми. «Белая магия не есть опыт праздности или химера умомечтательная, — гласило масонское определение, — сия нужда возведет тебя в степень совершенного очищения». Соблюдая наставления белой магии, человеческая душа должна уподобиться ангельской, а воля — возыметь силу повелевать духами чистыми, «на одни дела пользу приносящими». Подобно тому как вступление в масонский орден возбранялось злодеям, занятие белой магией запрещалось имеющим злое сердце и зараженную пороками душу. Если же ты человек добродетельный, то «дух твой хранитель покажет силу произрастаний и действие минералов, вручит тебе ключ к таинствам, единое слово, тобою произнесенное, излечит умирающего, а прикосновение воскресит умершего, но не льстись СИМ и страшись помогать людям злым, дабы чрез силу твою не произвести вреда горшего». Целым рядом физических и духовных испытаний человек, по указанию белой магии, мог действительно достигнуть «экстатического» состояния и галлюцинаций. Масонами, как выше изложено, соблюдался иногда долгий пост; они безусловно воздерживались порою от вина; если к этому прибавить уединение, молчание, пребывание долгое время в одном каком-либо положении без движения, в темноте, повторение подряд одних и тех же молитв, то станет понятным приподнятое настроение даже у человека с крепким здоровьем и нерасшатанными нервами. Многие масоны рассказывали, что достигали сверхнатурального состояния; блаженство и восторг, испытанные ими в это время, по их уверению, невозможно описать словами. Любопытно соединение в русском масоне возвышенных стремлений, глубокой веры в Творца вселенной и бессмертие с постоянным изысканием средств познать не только видимый, но и невидимый мир. Признавая существование высших духов, масоны желали заставить их служить себе и обращались за помощью в достижении этого с молитвами к Богу и к тем же духам. Во второй степени магии испытуемый молился: «Сердце чисто созижди во мне, Боже великий, и душу праву обнови силою твоею; чаю и воскресение мертвых и жизни будущего века».
«Кто атеистом был, — читаем в «Свободнокаменщическом магазине», — запрещен вход в ложу по примеру древности, где воспрещалось посвящение в элевзинские мистерии всем безбожникам, бродягам, смертоубийцам, нечестивцам». Автор-масон доказывает, что в масонстве больше, нежели думают, сходства с мистериями элевзинской Цереры. «Из всех клевет, — восклицает он, — самая недостойная есть та, когда обвиняют масонов, что они научают безбожию и безверию; они призывают Бога, яко великого Строителя мира, и сие выражение благородно и высоко!»
Действительно, масонство должно быть изъято из подозрений в атеизме. Среди масонских клятв немало таких, в которых клянутся именем Бога; бывали клятвы «поклоняться Богу и духом, и истиною»; бывали клятвы о проповеди христианства, об его насаждении, об его защите от неверных; бывали клятвы о распространении православной веры. Почти все ритуалы наполнены молитвами; все обряды испещрены цитатами из Евангелия, почитаемого краеугольным камнем масонства.
ГЛАВА VI
Im Herzen bleib er Friedens Sohn
Und sanfter Menschenfreund,
Doch wenn ihn ruft der Krieges Thon,
Schlag er des Landes Feind.
Das Herz gestahlt von sicherm Muth,
Steh er in der Gefahr,
Und denk, das Fried, nicht Bruderbluth
Des Krieges Endzweck war.
В войне масоны усматривали то безобразное явление, которое в корне противоречит основному масонскому правилу о всемирном братстве. Они допускали войну только в том случае, когда она оставалась единственным средством для достижения мира. Война была излишнею в понятии масонов, как людей, не признававших узконациональных идей и не разделявших взгляда, что одно государство может явиться непримиримым врагом другого. Масонские мечты врезались в толщу всемирного государства, всечеловеческого братства:
— пелось в масонской песне. Бранная слава не может облагородить злодея, одна военная доблесть — не добродетель, — вот взгляд масонов. Любовь к военным подвигам недостойна похвалы: мир, а не кровь брата должен быть целью войны. Военные доспехи не почитаются масонами и не могут искупить гражданские пороки: тот, кто слезы лить заставляет неповинных, не может быть оправдан ничем. «Панцирь, шлем, меч щит его не оправдает, сей знак убийц-людей и зверство выражает»; «чье сердце благородно, тот только благороден», — говорили масоны.
Таков был взгляд масонов на войну в теории. Находясь в царстве мечей и копий, они старались «силой власти, данной убеждению над душами человеков», внушить желание всеобщего и постоянного мира; «мир, конечно, владычествовать будет на земле от времени до времени, — читаем в масонском рассуждении «О нынешнем времени», — но вообще нельзя ожидать истинного спокойствия до тех пор, пока мечи и копья не будут переделаны в серпы и сошники, пока большая часть людей с искренностью и раскаяньем не возвратится к вечному и священному источнику жизни и света», т. е. к любви. Даже один из масонов весьма непрогрессивных взглядов, Поздеев, считавший дарование воли крестьянам преждевременным по их умственному неразвитию, высказывает свое мнение о войне не без некоторой иронии: «Что надлежит до военных состояний, коих настоящее ремесло воевать или приготовляться к войне, то они служат, разумеется, великое их число, и самому государю, и им самим во искушение, ибо захотят всегда свою теорию приводить в практику, а практика их — искусно бить и грабить только по приказу, а коли без приказу — преступление, а по приказу Китай взять и Индостан — весьма славные дела».
Во время военных кампаний масоны имели обыкновение заводить для взаимопомощи военные масонские ложи, имевшие целью смягчать страдания, рождаемые войной, заботиться о больных и раненых и пр. В эти ложи вступали офицеры всех частей; все роды оружия смешивались, братались в этих ложах. Из напечатанного мною списка военных чинов[113], которые принадлежали к масонству ко времени закрытия его в 1822 г., видно, что масонами были генералы и офицеры самых разнообразных воинских частей. В ложи вступало немало военных врачей[114] и лиц педагогического персонала военно-учебных заведений[115].
Военные ложи имели одобрение императора Александра I. Во время коалиционных войн они были в большой моде среди офицеров, тем более что было общеизвестно мнение государя о желательности их существования. Военные ложи скорее, чем другие, могли осуществить масонское правило: «всякий член ордена имеет право войти во все ложи мира; это — выгода, которая за недостатком более специальной рекомендации доставляет владеющему ею одно из самых легких средств познакомиться со многими хорошими людьми»[116]. В 1813 г. берлинскою ложею Трех глобусов была основана военная ложа Железного креста; «это учреждение было основано для прусских и русских офицеров, при главной армии союзников; эта ложа должна была сохраниться и при заключении общего мира»[117]. Французская ложа de la Parfaite Union, в Париже, давала 4 мая 1814 г. праздник в память возвращения короля, где присутствовали масоны английские, русские и всех наций[118]. Русские масоны в большинстве случаев с восторгом вспоминали свое участие в военных ложах и посещение заграничных лож. Михайловский-Данилевский свидетельствует[119], что во время наполеоновских войн «главное утешение и рассеяние состояло в масонской ложе». Декабрист Батенков рассказывает, что он был поднят раненым на поле битвы врагами, усмотревшими в нем брата по случайно сложившимся в виде масонского знака рукам; этот знак спас его от смерти[120]. Во французском обряднике 1820 г. описан знак призыва на помощь — руки складывались вместе и поднимались кверху над головой; при этом указано, что описанный знак многих военных масонов спасал от смерти. По словам А.П. Араповой[121], кавалергардскому офицеру П.П. Ланскому пришлось под Кульмом нагонять свой эскадрон; по внезапно раздавшемуся воплю он увидал раненого драгунского офицера, которого уже собирался добить палашом русский солдат. Француз, напрягая последние остатки своих сил, высоко закинул обе руки над головой, скрещивая пальцы ладонями наружу, — это и был масонский знак:
Масоны придавали значение военным ложам. В шотландской ложе Сфинкса ускоряли, например, посвящение брата, который должен был уехать в действующую армию и там основать военную ложу. 20 апреля 1815 г. в этой ложе был предложен великим мастером к повышению в шотландские мастера избранный брат Кутузов, «который ревностным усердием к священному ордену оное заслуживает и наиболее потому, что он, отъезжая в армию, намерен открыть там ложу св. Иоанна и работать в трех симболических степенях». Все шары при баллотировке оказались белыми, и Кутузов был принят тотчас же в шотландские мастера; между тем обыкновенно прием брата производился в следующее после его предложения заседание или даже спустя несколько заседаний.
Масоны из военных, занимавших более или менее видное служебное положение, часто прилагали старание к смягчению излишних жестокостей войны. Адмирал Грейг в письме к герцогу Карлу Зюдер-манландскому после Гогландского морского сражения решительно высказывается за желательность «умягчить свирепость войны, насколько того род службы позволяет»; в этом письме он высказывает протест против употребления брандскугелей как орудий, не дозволенных человеколюбием; лично он запретил отвечать на выстрелы шведского флота горючими ядрами, хотя у него на корабле трижды загорались паруса от неприятельских снарядов; он слагает с себя ответственность за несколько ядер, брошенных с другого корабля без его ведома, и в единственное объяснение нахождения горючих материалов на русских судах приводит соображение, что русский флот был снаряжен для борьбы с бесчеловечным неприятелем — турками. Разумное отношение к службе Грейг соблюдал весьма строго: за доблесть он возвратил шпагу пленному шведскому адмиралу Вахт-мейстеру, а за проступки предавал суду и разжаловывал в солдаты русских офицеров[122].
Масон Грейг был человек образованный. На образованность офицеров масоны смотрели как на средство смягчить ужасы войны. Новиков несколько презрительно называет офицеров «худовоспитанника-ми» и ставит вопрос о том, для чего нужно образование худовоспитан-нику, которого «вся наука в том состоит, чтобы уметь кричать: пали, коли, руби! и быть строгу до чрезвычайности к своим подчиненным»; худовоспитанник, продолжает Новиков, идет в отставку, будучи недоволен тем, что ему не везет по службе, и едет в деревню, куда увозит усвоенную им привычку обращаться грубо с неприятелем, которого ему там заменяют крестьяне; с них он, точно контрибуцию, сбирает тяжкую подать и, привыкнув «сечь неверных», сечет и мучает правоверных; в военной жизни он не имел жалости, не имеет он ее и в помещичьей обстановке. Люди типа худовоспитанника, разумеется, в пылу сражения не будут помнить, что «Fried, nicht Bruderbluth, des Krieges Endzweckwar».
Некоторые масоны резко называют военных героев разбойниками. Называя известного Венсена де Поля истинным героем человечества, автор одной из масонских статей[123] пишет: «Титло сие стоило ему всякого другого наименования и заставляет предполагать в нем мужество превыше отважности тех кровожаждущих воинов, которых имена не должны иначе передаваемы быть потомству, как под надписью разбойников». Иногда таким эпитетом называются Александр Македонский, Наполеон и другие военные герои. В одной масонской песне пелось про Наполеона:
Цель войны — мир. Поэтому весть о победе какой-либо стороны давала масонам надежду на скорый мир, на прекращение военных действий. В письме к Кутузову кн. Н.Н. Трубецкой в 1790 г. писал[124]: «Ты знаешь, мой друг, мой энтузиазм во всем, касающемся до отечества нашего и, следовательно, не дивись, что я плакал, как баба, от радости, что мы с Швецией помирились: колико же я обрадуюсь, когда турки принуждены будут примириться»; далее он продолжает: «соединим, мой друг, молитвы наши и воззовем к Богу, который сам о себе сказал, что Он есть любовь, да излиет Он любовь в сердца человеческие и да излиет на всех нас мир, который Он обещал даровать всем».
В тяжелое положение ставятся войска при борьбе с так называемым «внутренним врагом». Один масон жаловался своему руководителю Руфу Степанову, что бывают «презатруднительные обстоятельства» в военной службе, например, при насильном отчуждении, по приказанию начальства, от мирных жителей предметов продовольствия, т. е. при реквизициях. Степанов на этот вопрос отвечает, что следует объяснять населению об исхождении этого распоряжения от начальства, в надежде добровольной уступки населения; «главное тут, — пояснял Степанов, — сами не тщетитесь и своей выгоды не наблюдайте, у каждого свое начальство в сердце, ну каково сердце, таково и начальство»; далее он находил, что подобные мысли о сомнении в праве применения насилия над мирными жителями не следует отгонять прочь под видом «опасных»; вообще было бы желательно не причинять зла и воздерживаться от него; это, по мнению Степанова, вполне выполнимо, чему в пример он ставит самого себя: он был склонен к блудодеянию, по его собственному выражению, до исступления, в конце концов победил свою страсть. Нужно, учил Степанов, знать разницу между правдою человеческою и правдою, «еже от Бога». Из всего пространного, в обилии снабженного цитатами из Евангелия рассуждения Степанова[125] нельзя привести фразы с категорическим запрещением повиноваться начальству при реквизициях; однако общий смысл всего рассуждения ясен: прежде всего нужно служить божескому закону, а потом человеческому; божеский же закон вечно повторяется масонами — это любовь к брату, любовь к ближнему, любовь к человечеству.
По воцарении императора Павла I возникли крестьянские беспорядки. Крестьяне, взволнованные надеждою на получение воли, встали против помещиков. Искры возмущения передавались с места на место, и в загорающемся пожаре испуганные помещики были готовы видеть новую пугачевщину. Масону князю Репнину выпало на долю усмирение поднявшихся крестьян, которое он вел весьма жестоко, расстреливая целые деревни. Как же помирить отзывы некоторых гуманнейших масонов о Репнине, как о человеке прекрасной души, с такими жестокостями? Как, с другой стороны, помирить недоверие к Репнину как к масону, а следовательно, и человеку свободомыслящему, с такими его крупными услугами трону, вплоть до пролития крови бунтовавших крестьян? Репнин был жесток, но современники находили, что он не жесток в достаточной мере, ставили ему это в вину и объясняли это его масонством. Действительно, в приказах по воинским частям и в веденном Репниным журнале замечается некоторое желание избежать кровопролития, и жестокие меры допускаются в случаях исключительных. 16 февраля 1797 г. Репнин излагал в приказе Малороссийскому полку: «Ежели бы, паче всякого чаяния, крестьяне где-либо дерзнули противиться и упорствовать войскам, в таком неожиданном случае войска должны сохранить к себе от народа почтение и уважение и таковых дерзких ослушников наказать и принудить к повиновению силою оружия; но г. полковой командир отвечать за то станет по всей строгости законов, что подобное крайнее действие строгости вынуждено было от него самою последнею необходимостью, т. е. чрез оказание от крестьян дерзкого неуважения к войскам, тоже явного, наглого и упорного сопротивления повелениям гражданским, от войск даваемых, и что прежде сего принужденного поступка истощены были все меры и увещания кротости, дабы ослушники образумились и пришли в повиновение власти». Через неделю последовал приказ тому же полку о том, что нижние чины должны «обывателей не обижать и спокойно живущих отнюдь не притеснять».
В собственном своем журнале Репнин записывает под 5 февраля 1797 г. о состоявшемся по его распоряжению расквартировании воинских частей по деревням Владимирской и Ярославской губерний «для содействия земской полиции самыми кроткими мерами» к успокоению крестьянского населения. Оружие Репнин употреблял как крайнее, по его мнению, средство. Под 25 февраля он пишет в своем дневнике, что для успокоения крестьян кн. В.И. Щербатова он божился, что государь желает их повиновения помещику[126]. Не являются ли все эти, правда ничтожные, но все же светлые штрихи хотя бы некоторым отголоском тех масонских правил, которые были внушены Репнину при посвящении в масонство? Любопытно, что в хронике «боевых» наград нашей армии имеется след и от экспедиции Репнина: 14 мая 1798 г. был дарован Рижскому мушкетерскому полку (ныне 70 пехотному Рижскому полку) «гренадерский бой», т. е. особый барабанный бой, за успешное усмирение в феврале 1797 г. неповиновавшихся крестьян Орловской губернии[127]. Здесь же уместно упомянуть, что при допросе Шешковским Новикова[128] старались выяснить цель и организацию воинских лож, и Шешковский отмечает, что надо достать акты воинской ложи от князя Гагарина или Мелиссино, «ибо если в оных такие же правила есть, какие князю Репнину при вступлении в орден предписаны, то едва ли удобны для воина».
«Отчего сделалась французская революция?» — спрашивает Невзоров князя Голицына в письме к нему. «От неустройства финансов и беспрестанно умножаемых налогов», — отвечает он и продолжает далее: «Признаюсь, что я всегда чувствую отвращение, когда читаю или слышу мысли большей части французских эмигрантов и дворян, которые поносят память доброго Людовика XVI за то, что он во время одного приступа к Версалю ожесточенной и взбунтовавшейся черни не послушался совета некоторых придворных, уговаривавших его приказать стрелять в народ, говорят, что если бы он послушался тех, по мнению их, добрых советов, то бы тем остановилась и кончилась революция. Но разве неизвестно, что во время приступа народа к Бастилии 14 июля 1789 г. из замка сего стреляли, но народ взял его на кулаках и стреляющих растерзал? Разве неизвестно, что при начале революции около Парижа стояло пять-десять тысяч войска под командою маршала Броглио, но когда начали посылать его против взбунтовавшегося народа, то солдаты бросили ружья, говоря, что они не хотят стрелять в своих соотечественников, и их приказу последовали войска во всех французских городах». «Ныне, — пишет Невзоров в конце своего длинного послания, — вытвердили пословицу: Бог милостив, авось либо далее не будет никаких переворотов! Но ведь Бог милостив до всех: и до бедных, и до среднего, и до низкого состояния, а не до одних притеснителей»[129].
Масонские идеи не могли не считаться вредными для военных чинов, и запрещение военного масонства последовало ранее общего запрещения масонства. 19 ноября 1821 г. кн. П.М. Волконский секретным письмом на имя главнокомандующего 2 армиею кн. П. X. Витгенштейна объявлял высочайшую волю о наблюдении, чтобы «никто из чинов армии не входил» в ложи, «учреждаемые или уже открытые в Бессарабии»[130]. Точно так же после общего запрещения масонства в России особенно строго наблюдалось, чтобы от ордена отстали военные его члены. Так, 12 сентября 1822 г. тот же кн. Волконский писал гр. М.А. Милорадовичу[131], что государь приказал разузнать секретным образом, зачем ездит в Кронштадт подполковник кн. Долгоруков и полковник Молоствов и «не собираются ли туда тайным образом члены прежних лож, или нет ли каких свиданий с разными иностранцами, в порт сей на кораблях прибывающими и к разным сектам принадлежащими».
Масонское учение в сущности отрицало национальные идеи, и масонское братство было вне национальных тенденций. Однако иногда некоторые масоны пользовались масонством для воспламенения патриотизма и раздувания национальной вражды. «Произносимые в ложе Железного креста речи, — пишет Михайловский-Данилевский[132], — исполнены были пламеннейшей любви к отечеству; говорен-ные на другой день или накануне сражений; они производили в душах наших самые благородные порывы».
Приведу еще выдержку из речи, говоренной в XVIII веке в масонской ложе Светоносного треугольника[133]. «Нет у нас публичных мест, — говорил оратор, — в которые бы стекались граждане для советования о благе отечества, нету нас ни Демосфенов, ни Цицеронов, которые бы возбудили внимание наше ко гласу сему (гласу отечества), нет у нас и публичных изображений мужей, служивших и принесших жизнь свою в жертву сей матери, всех нас россиян породившей, которые бы взирающим на них вещали: умри за отечество! Ужели можно назвать нерадением о должности своей, когда, сказав тысячу крат: будьте добродетельны, скажем един раз: люби твое отечество и пролей с радостью за оное кровь твою, коль скоро потребует сего нужда. Хотя сие и есть казнь, посылаемая свыше за скверность и недобросовестность нашу, однако же бывают ныне времена, в которых располагавшийся спокойно орать землю принужден бывает препоясать меч свой, в котором миролюбивый поселянин, спешивший соединиться брачными узами, принужден шествовать в сретенье смерти». Общий фон этого рассуждения — извинительность войны, как крайнего средства достижения мира, но только извинительность.
Еще два слова о поединках. Как смотрели масоны на дуэли? Ответ дает масонская статья в «Друге Юношества»[134]. «Уж ли слепой человек думает омыть бесчестие в крови того, кто оное нанес? какой ужасный предрассудок! о, небо! за какой призрак чести мы жертвуем истинной честью и может ли когда-либо честь состоять в убиении ближнего? какой существенный стыд для сохранения стыда мнимого. Мужиков, которые дерутся палками, кирпичом или ножом, называют варварами и по справедливости наказывают. Почему же тот не принадлежит к числу варваров, кто, взявши в руки такой же нож, только другой наружности, например саблю или шпагу, дерется и делает вред другому? Зверское сие бешенство имеет свой источник в праздности».
ГЛАВА VII
Изучай смысл иероглифов и символов, орденом предлагаемых. Сама природа не учит без покрова своим таинствам.
Глупец символами ослепляется; нескромный любопытник приводится в смущение; мудрый только находит в них со внутренним удовольствием выражение своих положений и понятий.
Свои идеи масоны любили символизировать, облекать в ритуальные формы, подчас весьма сложные и представляющие немалое затруднение для своей расшифровки.
Эту склонность к символике масоны проявляли даже в деле организации, например, Союза Благоденствия. Так, по словам И.Д. Якушкина, на одном собрании у Никиты Муравьева, где присутствовали кн. П.П. Лопухин, Петр Калошин, кн. Шаховской и другие, почти все время собеседования было посвящено обсуждению «заклинательной присяги для вступающих в союз и о том, как приносить самую присягу — над евангелием или над шпагою». Якушкин по этому поводу замечает: «Лопухин, Шаховской и почти все присутствующие были ревностные масоны; они привыкли в ложах разыгрывать бессмыслицу, нисколько этим не смущаясь, и им желалось некоторый порядок масонских лож ввести в союз благоденствия»[135].
Мечтая о всесветном братстве, масоны желали видеть свой орден распространенным по всей земле. Ложи — это мир. Означалась ложа продолговатым прямоугольником, а этим знаком, по объяснению масонов, означалась до Птолемея вселенная. В апрантивском (т. е. ученическом) катехизисе, оставшемся в бумагах Ушакова, соучастника известного Мировича, значатся ответы, что ложа имеет длину от востока до запада, ширину — от севера до юга, а высоту — от поверхности земли до ее центра. Это знаменует, что «франкмасоны, будучи рассеяны по всему свету, составляют одну ложу франкмасонскую»[136]; иначе говоря, это означает, что союз масонов — союз космополитический, внегосударственный, внерелигиозный, всемирный. Несколько иначе те же определения ложи даются в ритуале лож английской системы; там говорится, что длина ложи — от востока до запада, ширина — от севера до юга, высота — от земли до неба, глубина — от поверхности земли до ее центра; при этом объясняется, что подобный размер глубины ложи знаменует универсальность масонства[137].
На масонском ковре[138], употреблявшемся в ложах, были изображены четыре страны света. Они означали «во всех частях рассеянных наших братьев», как о том излагалось в «Изъяснении ученического ковра»[139]. На некоторых коврах высоких степеней изображался глобус, который означал «взаимное рассеянных братьев стремление и ревность находить друг друга и быть друг другу полезными».
Ложу свою масоны часто называли Соломоновым храмом, считая его идеалом всякого храма, ибо Соломон, воздвигая свой храм, это чудо по великолепию и красоте, предназначал его не только для последователей закона Моисея, но для людей всякого вероисповедания, для всех, кто только пожелал бы посетить храм, чтобы послужить Богу[140]. Вступать в Соломонов храм стремились те, которые почувствовали «духовный глад», которые, поняв, что их окружает мрачная тьма, искали света. Но учение масонов, по собственному их выражению[141], с самого вступления кого-либо в орден есть учение познавать невидимое чрез видимое и духовное чрез телесное. Поэтому тонко была задумана вся та обстановка, при которой происходило принятие кого-либо в орден и посвящаемый получал первое соприкосновение с братством. Принимаемого в ученики помещали в темную комнату, «храмину», где он мог видеть только свет, исходивший из черепа. На объяснениях этого обряда приема часто останавливались масонские поучения. «Каждый из нас, — писал один масон[142], — при вступлении своем в свободное камен-щичество, будучи вопрошаем, что побудило его вступить в общество наше, ответствовал хотя и различными, но почти один смысл имеющими словами, т. е. что он, объят будучи тьмою, желал видеть свет, а сие, сказав иными словами, значит, что, восчувствовав свои слабости, пороки, недостатки и невежество, в учении истинном желал исправиться и просветиться светом истины; истинное познание пороков своих есть уже шаг к добродетели». В другом масонском рассуждении читаем[143]: «Вы посажены были в мрачную храмину, освещенную слабым светом, блистающим сквозь печальные остатки тленного человеческого существа; помощью сего малого сияния вы не более увидели, как токмо находящуюся вокруг вас мрачность и в мрачности сей разверстое Слово Божие; может статься, вы вспомните тут слова священного писания: свет во тьме светится, и тьма его не объят. Человек наружный тленен и мрачен, но внутри его есть некая искра нетленная, придер-жащаяся тому великому всецелому существу, которое есть источник жизни и нетление, которым содержится вселенная. Вступая к нам в намерении просветиться, при первом шаге, вы получили некое, но изразительное поучение, что желающий света должен прежде узреть тьму, окружающую его, и отличив ее от истинного света, обратить к нему свое внимание. Повязка, наложенная тогда на ваши глаза, заградила то чувство, которое едва ли не более прочих развлекает наше внимание, дабы вы, устраняясь от наружных вещей, сильно действующих на наши чувства, всего себя обратили внутрь себя, к источнику вашей жизни и блаженства, к сердцу». Наложением повязки на глаза еще не заканчивался туалет принимаемого. Ему обнажали грудь и колено, снимали сапог и лишали его оружия, денег и всех ценностей; по объяснению масонов-обрядоначальников, «снятие одежды долженствовало представить ничтожество внешнего блеска», а «опущенная пята с левой ноги» являлась символом «дружбы и готовности к помощи»; левое колено обнажалось в сознании принимаемым своего ничтожества и бессилия «и искания помощи в собратстве», а отобрание денег и всех ценностей должно было напоминать «то счастливое первобытное состояние жителей земли, для коих оные не составляли преимущественнейший предмет их нужд»; принимаемому внушалось не порабощать сердца своего таким предметом, как деньги, и не считать их предметом существеннейшим[144]. Путешествие из храмины в ложу, с завязанными глазами и приставленным к обнаженной груди мечом, представляло, конечно, некоторое затруднение для посвящаемого, увеличивавшееся еще раздававшимся кругом лязгом оружия, угрожающими криками людей, как будто рассерженных, оглушающими ударами наподобие грома, обливанием посвящаемого холодною водою, проведением его по небольшим неровностям или глубоким провалам[145]. Испытывали посвящаемого одинаково и в XVIII в., и в XIX столетии; нередко даже в XIX веке испытания усложнялись. Путешествие означало трудность пути к Добродетели; оно означало, что при отсутствии руководства нас невидимой рукой наша гибель была бы неминуема. Дверь ложи открывалась по трем ударам, напоминавшим евангельское увещание: просите, и дастся вам, ищите и найдете, стучите, и вам отворят. При спадении повязки с глаз посвящаемого он видел на мгновение вспыхнувший и сейчас же угасший свет: «так проходит слава мира, все удовольствия тленной жизни, все радости земли!» — восклицал вития или мастер ложи. И в ложах первоначального приема в братство, и в ложах повышения в последующие степени посвящаемый снова и снова должен был совершать путешествие по ложе и затем особым масонским шагом, по различным ломаным линиям, приближаться к алтарю и там присягать на верность братству. Путешествие вообще знаменовало тщание и постоянство, с коими надлежало шествовать по пути к добродетели: ищущий стезю к добродетели не должен опасаться затруднений там, где он уповает достигнуть цели работ своих[146]. Совершение «масонских шагов» учило «честной, прямой жизни и правильным понятиям». Посвящаемый ступал на начертанные знаки масонского ковра, не понимая еще значения его символических фигур; тайна символов разоблачалась только давшему клятву сохранения тайны и соблюдения орденских законов. Свое решение вступить в братство посвящаемый скреплял не только клятвой на Библии, но и на обнаженном мече, предавая в случае измены свою душу — вечному проклятию, а свое тело — смерти от суда братьев; свой союз с братством он скреплял еще символически смешением своей крови с кровью братьев или же подписью присяги кровью. В первом случае подставлялась к обнаженной груди принимаемого чаша, наполненная кровью принятых ранее братьев (что, конечно, симулировалось, как вообще весь этот обряд), и мастер совершал посвящение тремя ударами молотка по циркулю, приставленному к обнаженной груди посвящаемого; кровь вытекала в чашу. «Чаша, наполненная кровью, — писал в част ном письме одному недавно принятому масону брат, назначенный к нему в руководители, — была последним испытанием вашего мужества, — превосходное изображение великодушного человека, расположенного пожертвовать имением и жизнью для общей пользы, как и высокого чувствования масона, готового верность братству утвердить кровью своею; три же удара молотком по циркулю суть символ совершившегося посвящения и перемены прежнего названия на наименование брата»[147].
В ритуалах, где приводится обращение к новопринятому со словами «рыцарь» или «джентльмен», сами составители этих ритуалов делают в выносках примечание, что с этими словами должно обращаться и к людям «подлого» состояния. В ложах существовал обычай всем масонам носить круглые шляпы: «шляпа означала свободу, а где свобода, там и нравственное равенство». Новопринятый брат обходил всех братьев и получал от них братский поцелуй, знак братской любви. В песнях масонов к новопринятому вспоминается такое лобзание:
В песне к посетителям также упоминается этот троекратный братский поцелуй:
Поклявшемуся брату открывали тайну символов и при этом внушали, что «иероглифы франкмасонов заслуживают особенного внимания, зрелое рассуждение и вольность вкуса видна в них в преимущественной степени пред прочими человеческими иероглифами»[148].
Изображавшийся на масонском ковре двух низших степеней «мозаиковый пол» символизировал, между прочим, «переменчивый и неизвестный ход жизни и разнообразные внешние отношения людей, которые по рождению и могиле все равны». Линейка и отвес, являвшиеся масонскими клейнодами, символизировали равенство состояний. «Все мы нищи рождаемся, — излагалось в катехизисе второй степени[149], — все, не исключительно от самого царским венцом увенчанного, даже до последнего человека, милостынею питающегося, потому никто без помощи другого жить не может. Следовательно, и обязаны все во всю нашу жизнь взаимно служить друг другу; сие служение и дает нам право называться братьями, составляющими единый род». Циркуль и наугольник употреблялись как символы, напоминавшие о необходимости управлять своими действиями. Угломер, по масонскому объяснению, был символом «справедливости, с которою мы соразмеряем свои поступки, следовательно, нравственности, т. е. делания добра». Циркуль служил также символом общественности. Двадцатичетырехдюймовый масштаб знаменовал решение посвятить все мгновения жизни начатому делу. Молоток — символ молчания, повиновения и совести. Молоток был принадлежностью мастера; по молотку же было у обоих сюрвельянов (надзирателей), повторявших распоряжения мастера как председателя масонских заседаний. Молоток служил символом власти, «которую имеет убеждение над человеческим духом». По другим объяснениям, наугольник означал совесть, а молоток — веру; «молоток также есть образ внешнего нашего действования; ум должен искать, воля — желать, деяния — стучать, ибо когда ум, воля и действия составляют границу, раздатель премудрости дарует: уму — свет, воле и действиям — благословение» [150]. Лопаточка употреблялась как бы на тот случай, «когда потщится сердце человеческое от нашествия пороков оградить, яко стеною, помазанною ею, и погрешности ближнего снисходительно прикрыть ею». Вообще же рабочие инструменты знаменовали святость труда.
Молоток, наугольник и циркуль почитались важнейшими символами. Эти три символических столба, убеждение, нравственность и общественность, были подпорами масонского храма. По масонскому определению, убеждение называется мудростью, нравственность — крепостью (в добре), общественность — красотою. «Мудрость руководит нашими постройками, крепость их основывает, а красота украшает. Без мудрости, крепости и красоты не может быть гуманности: мудрость — в познании высочайшей цели жизни, крепость — в обладании страстями, красота — во внутренней гармонии души, внутреннем мире и внутренней радости и в гармонии отношений к людям. Столб мудрости представляет собою мастер на востоке, столб силы — старший надзиратель на западе, столб красоты — младший надзиратель на юге»[151].
Масонский идеал звал к самоусовершенствованию. Символом низшей масонской степени был «дикий камень», т. е. грубый булыжный камень. Масоны должны были трудиться над обработкою этого дикого камня. По этому поводу в масонской песне пелось:
У степени товарища был символом камень отесанный, «кубический». Кубический камень был заострен кверху и изображал стремление к нравственному совершенству. Товарищ-масон должен был возвышаться к духовным умозрениям и удовольствиям и тем постепенно освобождаться от грубостей вещества.
Символом мастерской степени была чертежная доска, знаменовавшая обязанность мастера никогда не отступать от начертанного плана; мастер-масон должен был работать планомерно и следовать настойчиво раз начертанному плану.
Дикий и кубический камни и чертежная доска назывались неподвижными клейнодами.
На ковре ученика и товарища изображались две колонны — сила и постоянство, создание и уничтожение, жизнь и смерть, свет и мрак. На ковре товарища было еще сверх того семь ступеней: по ним должен был проходить искавший света, чем он символически отрекался от семи грехов, испрашивал семь даров Духа Святого и давал обещание «прилежать» к семи наукам[152]. На ковре пятой степени шотландских мастеров были представлены раздробленные ступени, изъяснявшие, что «суеверие, предрассудки и вероломство должны исчезнуть при свете истины, когда храм существенной веры в духе и сердце вашем воздвигнется». Иногда на коврах изображались перчатки[153] и запоны; перчатки — в знак чистоты нравов, запоны — в знак постоянства и чистосердечия брата.
Символические масонские иероглифы помимо изображения их на ковре часто обращались в украшения и отличительные знаки для различных масонских степеней и должностей. Целый ряд символических фигур знаменовал веру в Бога, в Спасителя мира, в бессмертие души: ветвь акации означала возрождение, воскрешение; роза — вечную жизнь за гробом и радость жизни на земле; гроб, череп и кости — презрение к смерти; пеликан, кормящий кровью птенцов, — Спасителя мира, пламенеющая звезда — Бога или душу всего мира; кольца — вечность; крест почитался символом святости и величия страдания.
Кроме самих фигур, которых в их символике было множество (недаром свой язык в ложах масоны называют иероглифическим) и из которых здесь приведены лишь важнейшие, символом являлся и цвет, присваиваемый какой-либо степени или системе. Так, цветами символического иоанновского масонства были — золотой, лазоревый и белый, означавшие чистейшие цели, возвышенность и нравственность задач. Цвет пурпура, зеленый, черный и белый отличал шотландское масонство: черный и белый цвета означали траур по исчезновению из мира света и истины; красный — кровь, которую должны без сожаления проливать масоны в борьбе за свет, а также царственность каменщическо-го искусства; зеленый — надежду на достижение земного эдема.
В ритуале и символах масонов раскрывалась вся существенность масонской организации: тайна, безусловное единение всех членов братства, неразрывная связь каждого отдельного члена со всем обществом, наказуемость предателей, защита обществом отдельного брата, широкая пропаганда масонских идей и борьба за масонские идеалы.
Действительно, рассмотрение некоторых масонских ритуалов и символов вполне подтверждает высказанное положение.
Поделиться книгой: