Помоги проекту - поделись книгой:
Тайные архивы русских масонов
Т.О. Соколовская, Д.Д. Лотарева
Д. Лотарева
ВВЕДЕНИЕ
Сегодня история российского масонства XVIII–XX вв. вызывает большой интерес в среде историков, филологов, культурологов и просто любителей истории. И это вполне объяснимо — ведь неофициальный запрет на исследование этой бесспорно увлекательнейшей темы сохранялся более пятидесяти лет.
В последнее время тема масонства стала вновь актуальной. Для одних это тема серьезного исследования, для других — возможность политических спекуляций, ведь в обществе бытуют в основном мифологизированные представления об этой организации. Ореол таинственности, особая активность семиотического пространства, строго иерархическая структура организации и сложная обрядность, свойственная масонам, делают сюжет исследования почти детективным.
Однако необходимо сказать, что большая часть академических работ по истории российского масонства на русском языке была создана до 1917 г. (за исключением работ А.И. Серкова, созданных в последнее десятилетие). К сожалению, современные издания по масонству чаще всего имеют ярко выраженную идеологическую окраску черносотенного толка, либо относятся к околонаучной «оккультистской» литературе. Имеется явный недостаток в документально обоснованных научных исследованиях, к каковым, безусловно, можно отнести книги и статьи Т.О. Соколовской, переиздание которых (с 1999 г.) было предпринято Государственной публичной исторической библиотекой.
Тира Оттовна Соколовская (1888–1942) происходила из семьи выходцев из Швеции (дед ее носил фамилию Оберг), чем и объясняется ее необычное имя.
Призванием Т.О. Соколовской стали научные занятия, которым она посвятила всю свою жизнь.
Первоначально, во время учебы в Археологическом институте, она увлеклась древними цивилизациями. Результатом работы стала опубликованная в 1904 г. в Петербурге брошюра «Микенская керамика. Форма и орнамент сосудов микенского типа».
Российской историей Тира Оттовна начала заниматься, участвуя в семинаре А.В. Семеки на Историко-филологическом факультете Екатерининского института. Вскоре под влиянием своего мужа, Михаила Константиновича Соколовского{1}, она нашла, наконец, «свою» тему — масонство XVIII–XIX вв., — которую разрабатывала с вдохновением и преданностью, присущими настоящему ученому.
Пик творческой активности и известности исследовательницы падает на 1910-е годы. Ее перу принадлежит несколько монографий и более сорока статей, посвященных истории, обрядности, философии вольных каменщиков, опубликованных в это время в журналах «Русская Старина», «Русский Архив», «Море»{2}. Кроме этого, Т.О. Соколовская много выступает с докладами и участвует в организации выставок, освещающих историю российского и зарубежного масонства{3}.
В письме к Н.О. Лернеру{4} исследовательница так сообщала о своих «регалиях»: «Член Совета и секретарь императорского общества ревнителей истории. Член Комитета и ученый секретарь императорского музея Великой Войны. Член Петроградского и Московского Императорских археологических институтов. Член Витебской, Курской, Оренбургской, Орловской, Пермской, Полтавской, Саратовской, Симбирской, Ставропольской, Тамбовской, Тверской губернских ученых архивных комиссий и Новгородского Общества Любителей древности».
В 1915 г. Тира Оттовна заведовала литературным отделом выставки, посвященной войне и открытой в Главном Адмиралтействе. В 1916 г. она — член комитета выставки английских военных плакатов в Академии художеств. Выставочная работа не прекращалась для Соколовских и после революции.
После Октября 1917 г. Соколовские, оставшиеся в Советской России, продолжали свою активную исследовательскую и популяризаторскую деятельность. В 1920 г. Тира Оттовна, в совершенстве владевшая французским, немецким и шведским языками, была переводчицей на выставке Красной армии и флота, открытой для II съезда III Интернационала{5}. До 1926 г. существовал музей при Обществе ревнителей истории, где М.К. Соколовский продолжал оставаться председателем, а Т.О. Соколовская — ученым хранителем. С 1920 г. Тира Оттовна и Михаил Константинович получали золотое обеспечение и «ученый» паек.
Но довольно быстро условия их жизни, как частной, так и научной, стали очень тяжелыми. Хоть Соколовские и уцелели в то бурное время, но пути в научные учреждения были для них закрыты в связи с кадровыми чистками 1929 г. «Масонская» и «дворянськая» темы не приветствовались в советских исторических кругах. В 1935 г. Центральный (ныне Государственный) Литературный музей приобрел коллекцию редчайших масонских предметов, принадлежавшую Т.О. и М.К. Соколовским. Вероятно, расстаться с коллекцией супругов заставила только крайность: «Не задержите денег: жена очень больна!» — писал Михаил Константинович директору Литмузея В.Д. Бонч-Бруевичу{6}.
Об отчаянном материальном положении Соколовских в 1930-е гг. свидетельствует также пьеса Тиры Оттовны «Закрепощенная женщина», написанная к 20-й годовщине революции в качестве «подношения» Сталину, и ее письмо к «вождю», в котором она характеризует себя как «непартийного большевика»{7}. Обращение это не имело последствий — ни дурных, ни хороших… Исследователи практически не имели возможности продолжать свою деятельность.
Т.О. Соколовская и ее муж погибли в Ленинграде во время блокады.
Как уже отмечалось, тема масонства вызывает сегодня массу кривотолков, поэтому не утратившие актуальности труды Т.О. Соколовской, выполненные на высоком научном уровне, представляются прекрасным материалом для переиздания.
Создавая их, исследовательница имела в виду прежде всего просветительские цели. Монографии и статьи написаны живым языком, богато иллюстрированы. Эмоциональность, образность являются неотъемлемыми чертами стиля Т.О. Соколовской{8}. Удивительным образом она умела собрать разрозненные сведения в яркую картину, свидетельством чего являются такие ее работы, как «В масонских ложах (1817–1822)», повествующая о реальной жизни человека в масонстве, или «Русское масонство и его обряды. Ложа Северной Звезды в Вологде», увлекательно повествующая о церемониале открытия ложи.
В то же время Тира Оттовна очень трезво оценивала масонство как культурное и социальное явление, не преуменьшая, но и не переоценивая его положительные и отрицательные стороны и степень влияния на жизнь людей. Ее позиция относительно деятельности вольных каменщиков, как правило, либо нейтральна, либо положительна, что является необходимым условием для беспристрастной оценки любого явления.
Все произведения Т.О. Соколовской основаны на подлинных фактах, отраженных в архивных материалах. Автор не устает разъяснять самые разные аспекты истории, философии, символики, обрядности масонов, «работавших» в России. Очень часто она публикует и комментирует важнейшие документы лож, их переписку, списки членов, что создает полноценное и многоаспектное представление о таком сложном явлении, как масонство. В целом можно сказать, что работы Т.О. Соколовской сочетают в себе «позитивистский» и «культуроведческий» подходы, и именно поэтому их переиздание так актуально сегодня. В первую очередь это относится к монографии Т.О. Соколовской «Русское масонство и его значение в истории общественного движения (XVIII и первая четверть XIX в.)».
Как уже было отмечено, большинство работ, созданных исследовательницей, представляют собой статьи и публикации документов с комментариями. Поэтому монография является наиболее полным отражением взглядов Т.О. Соколовской на российское масонство. В книге содержится большое количество фактов, переработанных таким образом, что складывается стройная картина, описывающая основные идейные понятия братства, составляющие самую суть и движущую силу масонского движения.
Книга Т.О. Соколовской «Капитул Феникса», в отличие от других работ Тиры Оттовны, касающихся жизни масонских лож и различных объединений, целиком посвящена истории одной, но очень важной «мастерской» российских вольных каменщиков. Речь идет о «блистательном» Капитуле Феникса, возглавлявшем с 1778 г. ложи, работавшие в России по «шведской системе».
К моменту написания монографии (1916 г.) подробных исследований о Капитуле практически не существовало. Думается, что секретный характер его работ, интрига возникновения Капитула Феникса и привлекли автора, заставив вынести в подзаголовок слова: «Высшее тайное масонское правление в России».
Создание Капитула явилось важным, но не единственным событием в жизни российских братьев второй половины XVIII в. В это время они искали и открывали для себя самые разнообразные масонские «системы» и выбирали те, что соответствовали их представлениям об истине и благе. В 1760—1770-х гг. в России распространились так называемые «рыцарские системы», отличавшиеся пышными ритуалами, благотворительной деятельностью, а главное, строгой и сложной иерархией.
Самый яркий период истории российского масонского «рыцарства» начался в 1776 г., когда в Швеции был посвящен в высшие степени кн. Александр Борисович Куракин. С этого момента в России стали возникать ложи, работавшие по «шведской» системе, их членами становились люди, составлявшие цвет и славу российского дворянства. Но лишь немногие из них знали о существовании стоявшего во главе объединения тайного Капитула Феникса.
По уставу «рыцарских» лож, Капитул Феникса, а с ним и все открытые по «шведскому обряду» российские ложи подчинялись Великому Стокгольмскому Капитулу и его главе, герцогу Зюдерманландскому. Все это в комплексе с тайной иерархией и связями с опальным Павлом Петровичем предопределило судьбу этих лож. Гонения, последовавшие со стороны Екатерины Второй, вынудили братьев еще более сгустить завесу тайны над своей деятельностью. Возродился Капитул значительно позже, в царствование Александра Первого.
Реконструкция деятельности «Высшего тайного масонского правления в России» является бесспорной заслугой Т.О. Соколовской, которая без устали собирала сведения о нем в различных государственных и личных архивах. В трех главах своей монографии она очень подробно рассказывает об особенностях «шведской системы», о ее сложных и ярких обрядах, о духе ее «рыцарского» учения, дает выразительнейшие характеристики братьям — основателям лож. Прекрасный стиль и образность изложения сделают книгу не только полезным, но и занимательным чтением для самого широкого круга читателей.
Автор приносит благодарность Н.А. Марченко и А.С. Серкову за предоставленные сведения о Т.О. Соколовской.
Т. СОКОЛОВСКАЯ
РУССКОЕ МАСОНСТВО И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ В ИСТОРИИ ОБЩЕСТВЕННОГО ДВИЖЕНИЯ
(XVIII и первая четверть XIX столетия)
Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме.
ГЛАВА I
Если б когда-либо возможно было ввести во внутренность ордена Государей, смотрящих еще и поныне на него с опасной стороны, и предложить им в величайшей ясности все благодетельные, великодушные, благородные и человекодружественные планы и начертания для блага рода человеческого, то, без сомнения, соединились бы они толико же ревностными покровителями оных, как и столь многие дорогие и просвещенные государи, которые, знакомы будучи и с внутренностью ордена, становятся нашими предводителями и самым действующим образом споспешествуют всем полезным для человечества начертаниям. Может быть, близка уже сия благополучная эпоха; наступит она без сомнения; ибо невероятно, чтоб вечно пребыло сокрыто во мраке учреждение, управляемое здравым рассудком, делающее человеков добродетельными и купно счастливыми.
Магазин свободно-каменщический. 1784 г. Т. 1, ч. 1, предуведомление, 26–27
В Россию свет масонства проник, по преданию, при Петре Великом; документальные же свидетельства о существовании русских масонских лож относятся лишь к 1 731 г. Вскоре затем, в 1747 г.[1], было произведено первое правительственное расследование о сущности и цели масонского учения, когда, по повелению императрицы Елизаветы, А.И. Шуваловым был допрошен вернувшийся из-за границы граф Николай Головин о том, что заключают в себе масонские уставы и кто в ордене состоит. Ответы и разъяснения Головина, получившего наказ впредь быть скромнее, не внесли, по-видимому, полного успокоения в правительственные сферы. В конце пятидесятых годов XVIII века[2] о русском масонстве было произведено новое пространное исследование через Михаила Олсуфьева, который весьма ревностно отнесся к своей задаче и даже самолично присутствовал на масонских собраниях. Олсуфьев представил реестр «гран-метрам и масонам» и описания убранства ложи и действий во время собраний и доносил, что, по словам самих масонов, их сообщество «ничто иное есть, как ключ дружелюбия и братства, которое бессмертно во веки пребыть имеет», но что на самом деле, по личному наблюдению расследователя, масонские действия и их обряды совершенно непонятны и безрассудны. В царствование Елизаветы духовные лица (например, проповедник при императорском дворе Гедеон Криновский) уже стали обличать своими проповедями людей «нрава и ума эпикурейского и фреймасонского». Таким образом, время Елизаветы не было вполне безмятежным для русского масонства, и Бебер[3], сообщавший сведения о русском масонстве в веймарнскую ложу Амалии, отмечает, что под скипетром дочери Петра масоны не наслаждались златыми днями спокойствия и тишины и что они «так опасались за себя и за свое хорошее дело, что собирались только изредка и совершенно втихомолку, и не в обыкновенном помещении, а иногда даже на чердаке отдаленного дома».
Петр III выказывал масонам благорасположение, выразившееся даже в даре для масонской ложи дома. По иностранным источникам, он сам был масоном, в чем и не было бы ничего удивительного, так как Петр III до мелочей подражал Фридриху II и, очевидно, не оставил бы без внимания такого важного обстоятельства в жизни последнего, как явная принадлежность прусского короля к масонству. След причастности Петра III к масонству находится еще в приказании, последовавшем в первые дни воцарения Екатерины II, допросить Волкова о том, кто состоял членами ораниенбаумской ложи при бывшем государе[4].
Екатерина II до восьмидесятых годов не предпринимала никаких репрессивных мер по отношению к масонству, хотя ей и пришлось встретиться с названием «масон» в деле Мировича, что не могло не привлечь особого ее внимания: единственный сообщник Мировича, Аполлон Ушаков, был масон. Лишь с 1780 г., когда издана была императрицею первая сатира на масонство, оно стало подвергаться гонению, которое, обостряясь все более и более, окончилось разорением масонских лож в 1786 г. «Воздвиглась мрачная негодования туча и на всю братию, особливо на собор московский, гром запрещения тайных собраний испустила», — писал по этому поводу известный масон Елагин[5]. Последовательно целый ряд репрессивных мер был направлен главным образом против деятельности московских масонов, составлявших так называемый новиковский кружок. В 1785 г. было повелено главнокомандующему в Москве Брюсу составить роспись новиков-ским изданиям; рассмотрение же их было поручено московскому митрополиту Платону; кроме того, последний обязывался испытать самого Новикова «в законе Божием». Указом 23 января 1786 г. было предписано объявить Новикову, что типография существует для печатания книг полезных, а не «наполненных новым расколом для обмана и уловления невежд»; вместе с тем было повелено учинить надзор за школами, устроенными масонами, и произвести осмотр московской больницы, ими же заведенной. В это время императрица написала три комедии против масонов: «Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман Сибирский». В 1787 г. вышло распоряжение отобрать все книги, находящиеся в продаже, «до святости касающиеся» и напечатанные не в синодальной типографии; огромное количество таких книг выпускал именно новиковский кружок. В 1788 г. императрицею было запрещено возобновление аренды Новиковым на университетскую типографию. Наконец, указом 1 мая 1792 г. Новиков был предан «законному осуждению на основании учреждения». Явного суда не последовало, следствие велось тайно, и дело окончилось заточением Николая Ивановича Новикова в Шлиссельбургскую крепость на пятнадцать лет; рассеяны были прочие члены его кружка, а книги сожжены рукой палача. В 1794 г. был заключен в Шлиссельбургскую крепость и другой масон, борец и фанатик идеи, поручик Федор Кречетов.
На Павла I масоны возлагали большие упования. Еще в бытность его наследником масоны употребили все возможные средства для приобретения его симпатии к своему братству. Лица, окружавшие цесаревича Павла, слыли чуть ли не поголовно масонами, и его воспитатель Панин в масонских стихах воспевается как счастливый старец, которому удалось ввести царское сердце в братство. Князя Куракина Шеш-ковский называет «инструментом» к приведению великого князя в братство. В целях пропаганды масоны чрез посредство архитектора Баженова пересылали цесаревичу масонские книги. Когда же при следствии над кружком Новикова была обнаружена записка Баженова об отношениях Павла Петровича к масонам и императрица письменно запросила об этом великого князя, она получила от него в ответ записку, где им резко отрицалась какая-либо его связь с масонством и все дело выставлялось последствием вымысла. Любопытно, что в числе лиц, осыпанных милостями при восшествии на престол Павла Петровича, находился и виновник докучного «вымысла»: 8 ноября 1796 г. коллежский асессор архитектор Василий Баженов был произведен прямо в действительные статские советники; вскоре он был награжден имениями, а в 1799 г. назначен вице-президентом Академии художеств[6]. «Инструмент» же Куракин тоже осыпается царскими милостями. Не забыты были государем и другие впавшие в опалу масоны Новиковского кружка, а между тем императору Павлу не мог быть неизвестным «зловредный умысел» сих «государственных преступников уловить» его в орден. Допрошенные Лопухин, Тургенев, Трубецкой даже не отрицали желания видеть в ордене великого князя, а Трубецкой откровенно признал на допросе: «Покойный Шварц предлагал нам, чтобы известную особу сделать великим мастером в масонстве в России, а я перед Богом скажу, что, предполагая, что сия особа в чужих краях принята в масоны, согласовался на оное из единого того, чтобы иметь покровителя в оном»[7]. Причастность цесаревича Павла к масонству признавалась тогдашней ходячей молвой; толки расходились лишьв указаниях на время и место, где состоялось это посвящение в масонство. По случаю вступления Павла Петровича за границею в орден, состоявшегося или только предполагавшегося, был составлен особый пролог[8]. Как бы то ни было, первые шаги Павла по вступлении на престол были полны милости по отношению к масонам. Новиков был тотчас же освобожден из крепости[9]. После коронации в Москве у Павла I даже явилась мысль об открытии масонских лож, для чего были собраны влиятельнейшие масоны, но они просили с открытием лож повременить; Павел, как говорят, обошелся с масонами весьма любезно, каждому подал руку и сказал[10]: «В случае надобности пишите ко мне просто, по-братски и без всяких комплиментов». Однако розовые масонские мечты и надежды найти в Павле своего покровителя должны были вскоре поблекнуть: в 1799 г. последовало запрещение масонских лож. Такое изменение во взглядах государя, ранее относившегося к масонству доброжелательно, вполне объясняется его неровным, порывистым, увлекающимся характером. Но Ростопчин причину этой реакции, причину этой перемены в направлении правительственного взгляда приписывает себе: он, дескать, доложил государю, что масоны — опасные люди, что они хороши для наследника престола, а не для самого императора, что они замышляли даже убийство Екатерины II, причем метали между собою жребий на этот террористический акт и жребий пал на Лопухина[11].
Запрещение лож было повторено Александром I в 1802 г., но уже с 1803 г. число масонских лож растет с большой быстротой. В этом именно году, по иностранным источникам, передающим слова флигель-адъютанта Брозина[12], происходила аудиенция известнейшего масона Бебера у государя. Между ними происходил продолжительный разговор, во время которого Бебер изложил сущность масонского учения и испрашивал отмены запрещения масонства в России. Государь, убежденный Бебером, якобы отвечал: «То, что вы мне говорите об этом обществе, меня вынуждает не только оказать ему покровительство, но даже просить о принятии меня в число масонов; полагаете ли вы, что это возможно?» — «Государь, — сказал на это Бебер, — сам я не могу дать вам ответ, но я соберу всех масонов столицы, чтобы им объявить о вашем намерении, и я убежден, что они поспешат пойти навстречу вашим желаниям». По выражению Брозина, ни один русский масон того времени не забыл этих знаменательных слов государя, который будто и был вскоре посвящен в масоны. Как бы то ни было, с этого времени масонские ложи, повторяю, стали размножаться в России.
В Александре I масоны видели в продолжение долгих лет своего покровителя, своего единомышленника, исполненного, собственно говоря, масонскими заветами. Даже не важно, был ли Александр фактически принят в масоны, подвязывался ли ему масонский фартук, посещал ли он масонские ложи. Это вопрос второстепенный. Важно, что Александр, искавший мятежной душой исхода своему нравственному чувству, вечно колеблющийся, представлявший тип ищущего, пристававший то к одной секте, то к другой, был долгое время масоном по духу. Он многие годы не запрещал масонских собраний, не преследовал масонов как религиозных еретиков или политических заговорщиков. И масоны видели поэтому в Александре оплот своему ордену, залог его безмятежного существования и даже процветания; они видели в нем правителя, радевшего о благе подданных. Слагая приветственные песни в честь Александра I, масоны всякий раз, воздавая ему хвалу, вспоминали об его гражданских добродетелях; они подчеркивали, что он — «страж блага, миротворец»; они воспевали его не только за то, что он царь, но за то, что он — «царь и вместе человек»: «он — блага подданных рачитель, он — царь и вместе человек». В масонских ложах ставился иногда портрет государя. 24 августа 1819 г. варшавская масонская ложа извещала виленскую ложу Славянского орла о постановке в ней портрета государя. Та же ложа препровождала в виленскую ложу Доброго пастыря экземпляр песни, составленной по поводу этой постановки портрета. Варшавский великий восток 12 декабря 1818 г. обнадеживал литовскую провинциальную ложу, которая только что получила от петербургской ложи извещение о нежелании входить с нею в соглашения, в покровительстве государя как сочлена[13]. В письме[14], «пущенном» за подписью графа Платера от великой варшавской ложи в великую виленскую ложу, рассеивается опасение последней о закрытии правительством литовских лож, с уверением, что этого не может случиться в царствование Александра I и с советом в случае, если «паче чаяния таковое запрещение последует, не противиться силе, прекратить на время работы и, ожидая благоприятнейших времен, сохранить масонство в своем сердце, оставаться между собою в связи». Масонская муза еще в 1821 г. влагает в уста императора Александра такое двустишие: «Вас не постигнет участь слезна, от прежних бед — я вам оплот!»
Жизнь показала, однако, что эти слова звучат самой горькой иронией и что именно император Александр I официально запретил в России свободнокаменщическое учение.
Обращаясь к документам, касающимся разрешения правительством при Александре I масонства, прежде всего остановлюсь на ответах на вопросные пункты инструкции, данной Вибелю из Германии в 1818 г. На запрос немецкого масона русские масоны отвечали, что здание масонства возобновлено и терпимо в России с 1809 г.[15] Далее, согласно секретному отношению министра внутренних дел к начальнику главного штаба его императорского величества от 9 января 1826 г. за № 13[16], масонские ложи, начавшие устанавливаться в Петербурге и других губерниях с 1804 г., «были просто терпимы, но правительство не распространяло на них никакого посредственного или непосредственного влияния»; в 1810 г. вновь назначенный министр полиции Балашов «пригласил к себе начальников масонских обществ и, предначертав им некоторые в руководство правила, объявил повеление доставлять в министерство полиции ежемесячные отчеты о всем происходящем в собраниях их, которые сам несколько раз посещал»; этот порядок не изменился и при следующем министре полиции, Вязьмитинове, который по временам докладывал государю о масонских ложах, «постоянно уклонялся от всякого непосредственного влияния на управлявших ложами и не входил ни в какое письменное с ними сношение». По слиянии воедино министерств полиции и внутренних дел, новый министр Кочубей объявил тогдашнему великому мастеру директориальной ложи Беберу, что «правительство не требует никакого отчета в распоряжениях, но тогда лишь будет вмешиваться в дела обществ масонских», когда они, не сохранив уважения к тому, что относится к святости религии и к точному исполнению законов, и уклонившись от строгих обязанностей нравственности и гражданского благочиния, «обратят на себя справедливое преследование». Так писал министр внутренних дел В. Ланской. В 1815 г., при возникших в масонстве несогласиях, последствием чего явилось учреждение новой великой управляющей ложи (Астреи), на новых основаниях, приверженцы прежних установлений противились уничтожению существовавшей до того времени управляющей ложи: «принимая во внимание, — значится в протоколе великой директориаль-ной ложи, — что закрытие этой великой мастерской может быть постановлено только нашим августейшим государем, который ее уполномочил (a autorise), и что ложи, оставшиеся верными обряду, который известен этому великодушному императору, не могут выбрать более совершенного устроителя их трудов, чем эта масонская власть», братья порешили возобновить деятельность великой ложи и выбрать должностных лиц. Репрессии начались постепенно и издали. Выше было изложено, что с 1810 г. масонские ложи обязывались доставлять сведения о своей деятельности в министерство, хотя в 1816 г. Александр I при испрошении у него позволения на открытие новой ложи отозвался, что формального разрешения он не дает, но смотрит на все это дело сквозь пальцы[17]. В 1820 г. государь относился к масонам уже с явною недоверчивостью; так, фон Визин не был назначен губернатором только оттого, что был масоном[18].7/19 ноября 1820 г. кн. П.М. Волконский, бывший с государем в Троппау, вскоре после известной семеновской истории писал И.В. Васильчикову: «С некоторого времени государь замечает, что много офицеров разных полков ездят в Кронштадт; так как там существует масонская ложа, вновь устроенная, то весьма может быть, что, будучи под присмотром в Петербурге, не ездят ли они туда, чтобы участвовать в заседаниях без всякого стеснения»[19]. 13 июня 1821 г. тот же Волконский передавал Васильчикову повеление государя навести секретные справки по поводу поездки Эллизена в Торопец на воды, «действительно ли он поехал по этой причине и не остался ли он в самом То-ропце под какими-либо предлогами; так как кавалергарды также там находятся, то велите наблюдать, нет ли сношений между ними»[20]. В 1821 г. последовало запрещение печатания масонских песен. В этом году, 29 июня, кн. А.Н. Голицын сообщал[21] управляющему министерством внутренних дел о последовавшем запрещении печатать «масонские песни и другие сочинения, как и произведения такого сословия, которое не имеет никакого явного характера и никакими открытыми постановлениями и правилами в государстве не дозволено к существованию»; вместе с тем повелевалось, чтобы цензурные комитеты не дозволяли «к напечатанию песен таковых и других сочинений, хотя бы на них и не означалось того, что они издаются от масонских обществ, коль скоро по содержанию их довольно приметно, что они принадлежат к сим обществам». Таким образом, накладывалось цензурное veto на масонскую литературу. В этом же году был избран великим мастером граф Мусин-Пушкин, который письменно уведомил об этом управляющего Министерством внутренних дел; граф Кочубей «о сем извещении доводил до сведения государя императора и, изготовя на основании вышеизложенных правил письменный ответ графу Мусину-Пушкину, испрашивал высочайшее разрешение; его императорскому величеству не угодно было, чтобы письменно о сем было объявлено»[22].
Следующий, 1822-й год был роковым для русских масонов. 1 августа 1822 г. последовал высочайший рескрипт на имя графа Кочубея о закрытии всех масонских лож в России. От него в свою очередь последовали письма великому мастеру великой ложи Астреи графу Мусину-Пушкину-Брюсу и наместному мастеру великой провинциальной ложи Ланскому[23]. Мотивом запрещения были выставлены «беспорядки и соблазны, возникшие в других государствах от существования разных тайных обществ», и желание государя, «дабы твердая преграда полагаема была ко всему, что ко вреду государства послужить может, и в особенности в такое время, когда, к несчастию, от умствований, ныне существующих, проистекают столь печальные в других краях последствия». Вместе с закрытием лож затребованы были подписки от масонов в обязательстве, что «они впредь ни под каким видом ни масонских, ни других тайных обществ, ни внутри империи, ни вне ее составлять не будут». Отдельные ведомства тоже стали отбирать подписки от служащих о непринадлежности к масонству. Так, военный министр предписанием от 17 августа 1822 г. за № 1507[24] к командующему гвардейским корпусом требовал, чтобы чинами корпуса были даны подобные подписки, присовокупляя: «Государь император надеется, что все г.г. военные чиновники поступят в сем случае с тем чистосердечием и праводушием, какие приличны воинам, знающим правила чести, и обратят свое внимание на то, что, учинив присягу его величеству, они уже не свободны дать какую-либо другую присягу». Это распоряжение должно было быть отданным не приказом по корпусу, т. е. не явно, а «особыми извещениями на имя командующих частями», т. е. более скрытным образом. Подписки отбирались весьма ревностно: отобрана была подписка даже от великого князя Михаила Павловича как командира бригады в 1 гвардейской пехотной дивизии.
При вступлении на престол императора Николая I запрещение масонства было подтверждено: высочайшим рескриптом от 21 апреля 1826 г., данным министру внутренних дел, было повелено снова истребовать по всему государству обязательства от всех находящихся на службе и отставных чиновников и неслужащих дворян о непринадлежности к тайным обществам. После повторного запрещения масонства Ланской доносил министру внутренних дел, что целями масонства было «искание чистейшего познания Бога, человека, натуры»; об «упражнениях» же масонов «правительство ежемесячно извещаемо было в то время, когда собрания сии не были запрещены»[25].
Масонство было запрещено, но ревностные братья не переставали собираться тайно; от ордена отпали те лица, которые не были настоящими масонами по духу и убеждению, а истинные братья сохранили верность масонству. Сохранился документ от 10 сентября 1827 г., свидетельствующий, что после запрещения масонских лож братья сплотились еще теснее, сделав предусмотрительное постановление о приеме впредь новых братьев с большою осторожностью и признав, что в самой постановке масонства, в его организации крылись причины, приведшие к крутой правительственной репрессии. Документ сохранил нам решение масонов ввести строгое подчинение масонскому начальству и обязать членов присягой о невыдаче не только целей собраний, но и их участников. Масонство заключилось в скорлупу, осуществив принцип полной конспиративности. В любопытном вышепоименованном документе читаем[26]: «Будем общими силами продолжать сооружение стен того здания, коего основание столь превосходно и твердо положено было предками нашими; каждому из нас предлежит обтесывание собственного своего дикого камня, а вместе с сим всем нам вообще приготовление и других камней, к строению сему годных; заключим союз любви, верности к ордену, чистосердечия и взаимного дружества в истинном духе собратства; оставим всякую ложь, всякое притворство, самомнение, недоверие, всякую скрытность и все своекорыстные виды; будем все вообще и каждый в особенности служить собственно Богу, ордену и ближним». Сохранились масонские речи Ланского и Поздеева от 1828–1829 гг.[27] Наконец, живучесть масонского духа доказывают уголовные дела, возникавшие после запрещения масонства по доносам. В 1827 г. был привлечен к ответственности за продолжение масонских связей и вербовку новых членов командир инвалидных команд майор Королевский[28], у которого при обыске были обнаружены масонские эмблемы, книги, рукописи. Дело окончилось преданием забвению, однако оно дало новый толчок к усилению репрессии. Чрезвычайно интересна записка сенатора Новосильцева, содержащая, кроме заключения собственно по делу Королевского, еще и пространное рассуждение о необходимости и средствах к искоренению масонства. 12 января 1828 г. Новосильцев писал государю чрез цесаревича заключение о продолжении масонских связей тайным образом, когда они «еще вреднее, нежели при существовании открытых масонских соединений, за которыми правительство по известности оных могло иметь наблюдение». В образец строгости по отношению к масонам он приводит принятые им меры в Царстве Польском, где «с высочайшего соизволения все масонские архивы, масонские украшения лож, знаки, приборы и самые книги были собраны в одно место под наблюдением особо учрежденной комиссии, которая, продав то, что могло идти в общую продажу, соединила вырученные деньги с наличными капиталами лож, отданными по распоряжению правительства вместе с недвижимым масонским имуществом на богоугодные заведения, прочие собственно масонские вещи или истреблены под надзором комиссии, или хранятся в ведении правительства, как-то архивы, для могущих впредь случиться справок; таким образом предупреждено по возможности всякое возникновение масонской связи посредством вещей, служащих эмблемами сего соединения». Далее Новосильцев высказывает мысль, что, «доколе масонство существовало явным образом, оно могло еще быть под наблюдением местных начальств, но если оно продолжать будет существование свое в сокровенности, то тем самым изъемлется от всякого возможного надзора и будет служить орудием заговоров».
Так непостоянно было отношение к масонам русской правительственной власти. Является вопрос, в чем же крылась причина этого отношения.
ГЛАВА II
Обет природы был равенство, но человек нарушил скоро оный. Каменщик восстанавливает первобытные права человеческого племени; он не жертвует никогда народным предрассудкам.
«Вселенная есть отечество каменщика», — читаем в законах ордена св. каменщиков 1812 г.[29] В масонской книжке «Влияние истинного свободного каменщичества во всеобщее благо государств»[30] встречается наименование масонами самих себя «прямодушными космополитами или всемирными гражданами». Великий союз союзов, т. е. орден свободных каменщиков, должен был соединить в одну всемирную семью людей всей вселенной под неограниченной властью одного властителя, имя которого любовь.
Когда «любовь взойдет на трон», мечтали масоны, тогда «век Астре-ин возвратится». Даже брат, отрекшийся от каменщического союза, предавший гласности все масонские тайности, высмеявший клятвы, им самим принесенные, даже такой брат-ренегат, брат-отступник[31] умиляется высокой целью ордена и признает достойным бессмертия имя того, кто придумал масонство, «ибо он усмотрел, что все люди равны и что ничего не достает к их благополучию, как только чтобы они сами хотели оного достигнуть чрез взаимную и искреннюю любовь, и поелику страсти человеческие и достоинства препятствуют успеху полного благополучия, то он надеялся, изгнав оные, возвратить прежнюю человечность».
Каменщичество — это реакция, это протест против известного порядка, это плод, назревший от сознания необходимости нравственного перерождения людей, у которых «в устах — любовь, и ненависть — на деле»; это крик наболевшего сердца, уставшего терпеть. «Воззрим на пышный мир, — поется в песне, — рыдает горько честь, невинность тяжко стонет».
Если масонство, под влиянием времени и как дело рук человеческих, отклонялось иногда от первичной своей цели, то являлись тогда братья — обновители масонства, напоминавшие об этой цели и возвращавшие масонству его прежнее направление.
Масоны ставили целью достижение человеческого благополучия, как об этом они сами пели:
В глазах буржуазной толпы масоны были чудаками, если еще и не хуже. Императрица Екатерина II, зная это мнение, понимала, какую струнку нужно было задеть, чтобы возбудить среди буржуазии сочувствие своим мыслям и вызвать желанное впечатление о масонстве как о чем-то излишнем, ненужном, даже вредном. В своих «Былях и небылицах» она выводит брюзгливого дедушку, представителя старых понятий, сердящегося на людей за смелость их рассуждений и за то, что они «о всем мире косо и криво пекутся». Екатерина осмеивает безрассудность задаваться неисполнимыми целями; устами благоразумного человека в комедии «Обольщенный» она говорит, что масоны «доискиваются вещей таких, кои, давно в свете известно, что найти нет возможности».
Масоны добивались всемирного братства, уничтожения племенной розни. В масонском храме собирались верные братья всех племен, собиралась «добродетель со всех земных стран». Вступление во всемирное «братство было преграждено лишь для рабов страстей:
Масонство соединяло людей разных племен, разных вер, разных сословий; каждому давалось в ордене одно и то же священное звание, звание брата. В масонских молитвах постоянно призывалось благословение Великого Строителя на братский союз и испрашивалось дарование всемирной любви, распространение масонства во всем мире и соединение всех людей воедино. В церемонии траурной ложи, например, мастер читал молитву и испрашивал укрепление союза «узлом братолюбия и братства»[32].
Но, не делая никаких национальных преград для вступления в орден, масоны не ставили задачею обезличение, отрешение от самобытности. Они говорили, что есть истины, которые должны быть одинаково признаваемы всеми людьми вселенной, что есть законы, равно обязательные для всех людей, но в то же время они говорили, чтобы русский оставался русским, чтобы он носил бороду и кафтан, говорил русскою речью; все это не помешает явить собою деятельного христианина и деятельного гражданина. «Не принуждай никого к твоему строю, ибо у каждого свой собственный», — гласит масонская мудрость. Федор Глинка заносит в свою записную книжку, осмеивая галломанию[33]: «О, заблуждение дивиться всему французскому; Франция — мечта; о, дураки, дураки, чувствительные путешественники». Лопухин[34] в своих записках пишет[35], что истинный патриотизм заключается в желании, чтобы «не на французов или англичан походили русские, а были столько счастливы, как только они могут». В апологии масонства читаем: «Не наше звание пещись об особливом мнении каждого, и мы бы были уже не члены, но деспоты, разрушающие всеобщую тишину, ежели бы от всех требовали согласия с нашими мыслями». В масонской песне пелось:
Вольность понималась в смысле свободы мнения, свободы каждого члена от насилия, от деспотизма. Союз масонский тем и велик, что соединяет всех желающих вступления в него, всех ищущих света[36]. Пароль для входа в масонство лишь стремление к добру.
Масоны стремились достичь осуществления царства Божьего на земле посредством нравственного усовершенствования каждой отдельной личности, полагая воспитание нравственное основанием воспитания гражданского. Они проповедовали, что звеном, связующим всех людей воедино, является заповедь Христа — возлюби ближнего своего, как самого себя. Эта любовь будет тем мечом, который рассечет гордиев узел всех главных страданий; эта любовь будет тою ариадниною нитью, которая выведет на солнце Божие человечество, запутавшееся в лабиринте созданных им самим невозможных условий. Обращаясь к мастерам, масоны пели:
Про любовь масоны пели:
Любовь — это волшебное слово, перед которым должны распахнуться двери зачарованного замка со спящею царевною всемирного счастья, это чудесный ключ, отмыкающий даже самые заржавленные замки. «Любовь все уравнивает», — говорит масон-оратор[37]. Источник действий всякого масона «есть и должна всегда быть любовь, которая все соединяет, все приводит в согласие и все состояния уравнивает». В назидательной речи[38], произнесенной 30 октября 1821 года в одной из масонских лож, было изложено: «Мы не должны также, любезные братья, презирать людей, не наделенных богатством, из числа коих могут находиться такие, которых сам Иисус Христос избрал бы в ученики свои, если бы еще явился во плоти; кольми ж паче не должны мы поступать с ними как с самыми последними в народе для того только, что порода и состояние не дали им права на знатность и богатство; деньги и честь должны весьма низкими казаться Богу, ибо Он столь часто попускает оным доставаться в руки глупцов; совсем иначе поступал Господь наш и Мастер; никогда не избирал Он богатых в свое сообщество, мытари и рыбаки составляли двор его; сам он сказал (Мф. 11:45): «богатые уже довольны и ни в чем не имеют нужды».
Идеи о равенстве и братстве составляют сущность масонского учения. Вдохновенно пели масоны в своих песнях:
Подбирая для своих повременных изданий произведения разных писателей, часто иноземных, масоны подтасовывали их в желательном для себя направлении. Между прочим, целому ряду статей по вопросу об отношении к лицам «нижнего» состояния придано именно такое освещение, чтобы подтвердить масонские правила, научающие, что благородство не в знатности происхождения, а в образе жизни каждого. «Уставленные древними портретами передние комнаты не делают никого благородным», — приводят масоны слова Сенеки из его письма к Люцию[40]. В другой статье читаем: «Нет ничего достойнее любви, как благородный, который не хочет везде выставлять себя на словах, но на деле, что он таков, и который не забывает, что и нижнего состояния люди такие же точно люди, как и он, были бы только они честны, что добродетель всех людей равно благородными и почтенными делает»[41]. В немецкой[42] масонской песне пелось:
Масоны не устают в повторении этой истины своими и чужими словами. По франкмасонскому катехизису масон был обязан наблюдать между людьми, бывшими в экономической от него зависимости, «правду и уравнение, оказывать им снисхождение и обходиться с ними без жестокости, памятуя, что все имеют общего Владыку на небе, у которого нет лицеприятия»[43]. Словами Сенеки масоны вопрошают: «Думаешь ли ты о том, что называемый у тебя слугою человек рожден от такого же семени, как и ты, что он питается одним с тобою воздухом и что так же дышит, так же живет и умирает?»[44] «Облегчай существование твоему слуге; имей сострадание к его несчастию, делающему одного человека рабом другого человека; не стыдись, к какому бы сословию ты ни принадлежал; вспоминай, что позорит человека лишь образ жизни его», — повелевали правила истинных вольных каменщиков. «Всем сердцем и самого последнего из рабов своих по приличию потешай», — говорили другие правила[45]. Лопухин рассказывает[46] случай, бывший с ним в один из тех дней, когда он причащался. Его домашний слуга ввел его в большой гнев своею медленностью; Лопухин хотя и не причинил ему ударов, но так поносил его словами, что «побои легче бы ему, конечно, были»; слуга бледнел, дрожал, синие пятна выступили на его лице; «увидев это, — пишет Лопухин, — почувствовал всю мерзость моего поступка и, залившись слезами, бросился в ноги к моему камердинеру». Конечно, это был порыв, внезапный религиозный порыв, но порыв, вызванный сознанием, что и слуга — человек, что и ему присуще чувство человеческого достоинства. Лопухин исполнил на этот раз масонское «правило, которому следовать должно» и которое гласило: «Блюдись никого, хотя бы кто был и подлого состояния, не озлобить и старайся благосклонностью и кротостью привесть его в любовь к себе».
Если масонские законы повелевали «в гражданском обществе» считаться с установившимися в обществе классовыми, служебными и имущественными различиями, то в масонских ложах те же законы безусловно запрещали вводить между братьями какое-либо неравенство в зависимости от их общественного положения. Конечно, не все ложи строго придерживались этих законов; нередко отдельные ложи представляли из себя довольно однообразный кружок лиц из какого-либо определенного общественного слоя; например, весьма многолюдная ложа Александра благотворительности к коронованному пеликану состояла большею частью из ремесленников всевозможных цехов; были ложи аристократические, вроде ложи Елизаветы к добродетели, или ложи, где сходились люди мысли, литераторы, художники, — таковой была, например, ложа Избранного Михаила, но вообще почти каждая ложа носила известный отпечаток. Но важно, что существовали законы о необходимости равенства, что законы эти чтились и что многие ложи старались осуществить их наделе. Масонский закон же, продержавшийся с 1782 г. до закрытия масонства, повелевал: «Берегись вводить в храмах наших льстивые отличности, нами не принимаемые, оставь твои достоинства и знаки любочестия за дверьми и входи к нам с сопутником токмо твоими добродетелями; какое бы твое светское звание ни было, уступи в ложах наших добродетельнейшему; просвещеннейшему[47]; не стыдись никогда при посторонних людях человека низкого состояния, но честного, которого ты несколько минут прежде лобызал как брата; орден постыдится тебя в свою чреду и отринет тебя с твоею гордостию, да торгуеши ею в светских непросвещенных позорищах»[48].
Проповедь о равенстве, как указано выше, не оставалась только строгой моралью в масонских законах, или красивой фразой в поучительной речи, или, наконец, звучной строфой в стихотворении. Масон Елагин наивно признается, что при вступлении в орден его прельщало минутное равенство в ложе. «Любопытство и тщеславие, да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ними, — пишет Елагин про масонов[49], — тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты и чинами, и достоинствами, и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне благовестила», — были поводом к вступлению его в орден. Вигель как бы с недовольством говорит, что в ложах бывали ремесленники «и всякая сволочь». Пржецлавский свидетельствует, что в стенах масонских лож «сглаживались так резко выдающиеся и так строго соблюдаемые во внешней жизни иерархические, служебные и сословные различия; нередко плебей восседал в ложе выше светлейшего князя, сенатский обер-секретарь или только секретарь имел своим подчиненным сенатора того же департамента». Характерный эпизод сохранила запись знаменитого Лабзина от 28 апреля 1820 г. в протоколе ложи Умирающего сфинкса. В ложу явился «ищущий», который при опросе его обрядоначальником об его личности и о причинах, побудивших его прийти в ложу, объявил, что он, Семен Жуков, 19 лет от роду, слуга, пришел искать света у масонов, потому что он видел на своем господине поразительное влияние масонства: по вступлении в масонство его господина последний совершенно изменился, и орден преобразовал, так сказать, его нравственные качества.
Конечно, раз в песнях и проповедях проводилась идея равенства, то нет ничего удивительного, что она и осуществлялась, хотя бы частью: не для чего же было петь в тесном масонском кругу нечто заведомо лживое.
В ложах и масонском общежитии подчеркивалось это равенство. Звание рыцаря получал и брат «подлого состояния». Братское целование давалось всякому новопринимаемому. Масонский фаворитизм даже ставился в упрек масонству: масоны-начальники оказывали особое покровительство по службе своим — масонам; следовательно, и за порогом ложи, когда снимались масонские запоны, не забывались святые заветы ордена, исполнялся масонский устав. Поддержка масонов масонами была столь известна, что некоторые лица шли в орден с целью получить выгодные связи.
Масоны считали, что в каждом человеке нужно видеть человека и что человек может стать рабом только своих страстей. Повторяя слова Сенеки, масонские витии восклицали: «Раб ли кто? Но, может быть, он вольный духом? Раб ли кто? и сие поставляется ему в вину? Так покажи же мне, кто бы был чужд рабства: иной служит похоти, иной скупости, иной славолюбию, а страху — все; нет гнуснее рабства, как самопроизвольное». В «Покоящемся Трудолюбце» обращает внимание такое определение свободы[50]: «Так что ж свобода та? не то ль, что я не раб и не в Америке несчастный тот арап, кой, сахар делая, без пищи и роздыха, в цепях, в слезах, в крови, взнося стон с воплем к Богу, кончины просит дней? ах, нет, совсем не то; свободен тот один, кой, ставя за ничто злость, нищету, молву, в добре преуспевает».
Масоны утверждали, что раб не только человек, одинаковый со всеми остальными по своему рождению, но что он и в оковах рабства может быть свободным духом, может быть даже выше своего господина, раба страстей. Исходя отчасти еще из взгляда о неважности и скоротечности всего земного бытия, существенного лишь постольку, поскольку оно является приуготовлением к вечной жизни, масоны говорили:
С другой стороны, понимая, что никогда, ни при каких обстоятельствах люди на земле не могут сделаться равными, масоны возводили в закон довольство посланною Провидением долею и повелевали каждому, «по своему положению, взаимно содействовать общему благу и счастью»[51]. «Изобилующий дарами богатства, — говорил вития в торжественном собрании 24 июня 1822 г. в великой провинциальной ложе, — да подает собою пример милосердия к неимущим, и да обретают они более наслаждения в извлечении из нищеты семейства, нежели в испещрении себя и домов своих убранствами и угощении ласкателей своих жирными столами»; но и «гражданин низшего состояния да послужит примером честности в своем промысле, порядка в домостроительстве, благопристойности в наружном обращении и тем да облагородит звание, в которое он поставлен промыслом»[52].
Отношение масонов к крепостному праву не имело характера горячего протеста против него как против института. Они придерживались тех воззрений, что общественный строй изменится сам собою с развитием просвещения. «И нравами свои народы возвысь к достоинству свободы», — было написано в двух зачеркнутых строках чернового варианта масонской песни в честь Александра I. Масон Поздеев, крепостник по убеждению, говорил, что для свободы слишком темен народ и свобода была бы для него пагубой. Масон Кречетов на обвинение его в желании произвести освобождение крестьян с помощью войска возражал, что он этого не мог желать, зная, каковы могут быть бедствия от предоставления свободы «невеждам», т. е. населению безграмотному, непросвещенному; по его словам, вольность для безграмотного то же, что нож в руках ребенка. Масон Федор Глинка в своей записной книжке отмечает[53]: «Наши крепостные дворовые люди похожи на канареек; в клетках они зародились; в клетках воспитались; выпустите их на волю (разумеется, без предварительного приуготовления), они не найдут, где и как добыть себе хлеба, и многие пропадут с голоду и холоду». Лопухин, насквозь проникнутый гуманными идеями, писал, однако, 4 января 1807 г. государю: «В России ослабление связей подчиненности крестьян помещикам опаснее нашествия неприятельского и не в настоящем положении вещей», заявляя при этом, что он первый, может быть, желал бы отсутствия в России даже одного несвободного человека, но в то же время он желает, чтобы это сделалось без вреда для России; русского человека Лопухин сравнивает с выздоравливающим больным, который может прогуливаться только в больничном халате и питаться лишь пищею, указанною ему лекарями.
Исключением могут почитаться такие масоны-антикрепостники, как знаменитый Гамалея, отказавшийся принять триста душ крестьян, пожалованных ему за службу; свой отказ он обосновывает слишком тяжелой ответственностью за столь многие души, «когда и с собственной одной трудно справиться». Вообще, повторяю, масоны ограничивались по отношению к крепостному праву только проповедью мягких, необостренных взаимных отношений помещиков и рабов.
Все власть имущие, по масонскому учению, являются лишь ставленниками свыше, от Духа-Зиждителя, Зодчего мира. С них, как с тех, кому больше дано, больше и спросится; и они, составляющие соль земли, должны делиться с младшими братьями не только дарами земли, богатством», силою и властью, но и дарами духа.
Образно писал известный масон Руф Семенович Степанов, пользовавшийся большим влиянием в среде московских масонов: «Вот каков здешний мир: как кто-нибудь из знатных или вельмож умрет, то ухватятся за него и таскают, покинуть не хотят и чем бы предать земле, а его запрут в свинцовый гроб; разительно было вспомнить, что в гробе сем лежит тело человека, управлявшего 40 миллионами людей; под каким-то он сам теперь находится управлением? Там на породу, знатность и богатство не смотрят, а на расположение человека: к чему он здесь стремился, к тому и там стремиться будет; буде он к добру расположен был, то его встречают благие гении и отводят в светлые круги учиться и возвышаться более, и сии то места называются очищением; кто же расположен был ко злу, того встречают темные путеводители и опускаются с ним в глубокую тьму, где всякий раздор, ужасы и возмущение». Так писал Степанов по поводу смерти царя, повелителя 40 миллионов, признавая, что даже лицо, носившее на земле царский венец и порфиру, идет вровень со всеми в будущей жизни, где не смотрят «на породу, знатность и богатство»[54].
Люди по смерти и рождению все равны: Menschen sind sich alle gleich, was sind Stand und Wurde! — и это равенство людей, разительно выступающее при смерти, которая никого не минует, ярко сказалось в строфах масонских стихотворений. В стихотворении «Завещание» читаем:
И это равенство природных прав масоны ставили во главу своего учения. В другом масонском стихотворении, в оде «Гордость», имеются не менее характерные строфы:
ГЛАВА III
Свободный муж есть человек, признающий Бога, законы и самого себя за единственных обладателей своей воли.
Sie wiirdt im Kampf des Egoismus Guder,
Es ziert ihr Schild die goldne Schrift:
Nichts ist mir fremd was meiner Erdenbruder Geweihtes Licht und Recht betrifft.
Свой живой великий храм масоны воздвигали «по отвесу и углу»; отвес знаменовал прямоту и чистосердечие, угол или наугольник — законность, совесть. Для каменщиков наугольник является важнейшим инструментом, без применения которого рушилось бы все здание. И масоны объясняли это значение наугольника и говорили, что храм человеческий рушится, если в основание его не положено определенных взаимных прав и обязательств. Строгий закон есть единственная правильная основа порядка; он исчезает, когда его заменяет произвол и власть захватывается грубой силой. Произвол претил масонам; они требовали закона, закона положительного, ясного. В 1790 г. масон Кутузов писал Лопухину[56], высказывая масонский взгляд на желательный характер управления государством: «Горе земле, в которой подчиненные, начальники и судьи, а не законы управляют гражданами и делами». Тот же Кутузов возмущался произволом: при господстве произвола царят все дурные человеческие страсти — хитрость, лукавство, коварство, робость, «ползающий дух»; тогда гибнет все великое, все высокое, все, что делает человека человеком, и отечество делается чуждым, обращаясь в «жилище душевного мучения». По поводу преследования мартинистов Кутузов высказывает общее порицание тому порядку, при котором общество лишается «подпоры законов» и власть имеющие проникаются воображением, что они одарены способностью читать в сердцах людей; тогда место улик занимается догадками, предположениями, личным усмотрением начальства и исчезает личная безопасность, а сами законы теряют свою силу. Истинное украшение царского престола, писал Лопухин, есть всемерное попечение о благе царства, «не могущем существовать без спокойства и личной безопасности, без которой не только безопасность пределов государства, но и вся внешняя слава и сила вне не сделают народов счастливыми».
Требуя закона, масоны требовали, чтобы он был всеобщим, обязательным для всех, чтобы было приведено равенство всех перед законом. В речи, произнесенной 24 июня 1822 г. в великой провинциальной ложе, масон-оратор Кайсаров говорил[57]: «Правители народа и истолкователи законов да подают собою пример безмолвного им повиновения, исполняя сами законы гражданские и волю своего государя; да уважают они в гражданине добродетель, а не происхождение, и ласкательство да не заступает у них место заслуг, оказываемых отечеству».
Закон должен быть ясным, понятным для всех, не допускающим кривотолков, порождающих юридическое крючкотворство. Масоны обращали внимание и на это качество закона. Кутузов и Лопухин выражаются по этому поводу, что подобное истолковывание закона вкривь и вкось иногда оправдывает народную пословицу — у семи нянек дитя без глазу.
Масоны считали недостатком строго самодержавного строя передачу власти местным органам, сатрапам: наместникам, обращающим свои полномочия во зло, не следующим строго велениям закона и делающимся как бы маленькими самодержцами; масоны возмущались безответственностью и произволом администрации. 18 января 1807 г. Лопухин писал государю, что «вручение областным начальникам вдруг такой власти всех поразило»; под выражением «такой власти» Лопухин разумел власть над жизнью и смертью жителей. «Незаконный захват неприсвоенной власти», иначе говоря, превышение власти, масоны иногда объясняли тем, что все это остается вне ведения монарха. Кутузов находил, что только неосведомленностью императрицы Екатерины II о том, что творилось «определенными ея», т. е. высшими местными властями, может объясниться самовластие, т. е. беззаконие их поступков; если же Екатерина узнала бы о всем происходившем, то, по его мнению, сих «нечеловеков» постиг бы справедливый монарший гнев. Виновником злоупотреблений он считает не Екатерину, а «доверенных частиц ее власти». Отсюда — благородство роли всех лиц, которые, в силу своей гражданской доблести, доводили до высоты престола сведения о всем ужасающем произволе этих частиц монаршей власти. Отсюда — возвышенность цели того, кто подымал свой голос правды среди бушующего рева океана лести, лицемерия, лжи и ласкательства. «Не льсти неправедному, но паче увещевай его, если увещания твои над ним действительны быть могут»[58], — внушали масонские правила, а в масонских песнях масоны не упускают случая взывать ко власть имеющим: «не забылся ли во счастье и умел ли в самовластье положить страстям предел?» Вступая в одну из высоких степеней масонства, в так называемую теоретическую степень соломоновых наук, служившую преддверием к розенкрейцерству, испытуемый брат подвергался целому ряду обязательных вопросов, предписываемых ритуалом посвящения[59]: «были ли полезны, сколь возможно, роду человеческому? неправедному, сколь бы он велик ни был, не льстили ль никогда? наипаче увещевали ли его, где увещание делать было должно?» Кречетов в вину духовенству ставил проповедь о том, что «всяка власть от Бога»; по его же мнению, только та власть имеет божественное происхождение, которая «истинно закон Божий знает и почитает, а почитая его, любит, как самого себя, и человечество, не различая, — турок ли, швед ли, русак ли, ибо все единого Творца люди». Тотже Кречетов признавал монархом только Иисуса Христа, а «коронованных глав — лишь как хранителей закона»; земных монархов он предлагал именовать «стражами закона» или «блюстителями о исполнении по нем». В песне Александру I[60] перечислялись различные области России, находившиеся в благоденствии, и пояснялось, что этому причиною царь, «уставов первый раб». В своем уставе, в главе о должности к государству и отечеству, масоны, изъясняя необходимость для человека соединяться в общества для наилучшего выполнения намерения Провидения, говорят также и о необходимости для обществ законов и сохранителей, потому что при их отсутствии «по единому соединению произошел бы беспрерывный бой о личной пользе и насыщении развратных страстей и вскоре бы невинность пала пред силою или коварством; итак, нужны были для поступок его законы, а для сохранения оных — начальники». Любопытно отметить, что признание монархом только единого Иисуса Христа встречается более четверти века позднее Кречетова в известном революционном катехизисе (под заглавием «Православный катехизис»), написанном декабристом Сергеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом, также бывшим масоном[61]. Ссылаясь на восьмую Книгу Царств, Муравьев пишет: «един наш царь должен быть Иисус Христос».
Про Радищева, которого теперь остроумно называют автором воскресшей книги, явившейся действительно на Божий свет с запозданием более чем на столетие, масоны говорили, что он был обязан сообщить Екатерине всю ту правду, о которой он написал в своей книге, но он должен был довести эту правду до сведения государыни путем тайным, непосредственно, а не прибегать к помощи книги, распространение которой могло бы возбудить общественное мнение. Здесь, значит, масоны осуждали Радищева не за то, что он сказал истину, а за тот способ, к которому он прибег, чтобы сказать эту истину.
Максим Невзоров[62] 27 января 1819 г. писал князю Голицыну пространное письмо с тем, чтобы все его содержание сделалось известно императору Александру I. По словам Невзорова, было много причин неудовольствия и ропота московских жителей и большей части людей вообще в России среднего и нижнего состояния; причины были и до неприятельского нашествия, и после него; но главная причина — это тяжелые налоги. Невзоров подробно перечисляет причины бедствий: роскошь и разврат среди высшего класса, исчезновение истинного христианского духа в духовных лицах, неудовлетворительная постановка воспитания и образования юношества, обременительные, особенно для бедного народа, налоги, спаиванье того же бедного народа и пр. Как очевидец, он сообщает, что «фиалами» Божьего гнева московские жители почитают: 1) приезд московской полиции и большей части московских властей по изгнании неприятеля и причиненные ими насилия и грабежи в разборах оставшихся в Москве жителей; 2) пристрастные «рекомендации» в раздаче «вспомогательных денег», пожалованных государем и «патриотическими» сословиями; это — два первые пункта, которых всего Невзоров приводит восемь. В письме Невзоров не опасается затронуть самые больные струны: так, он упоминает
Поделиться книгой: