Тётя Атиса

– Минуточку, тётя Атиса! Ты ещё не умираешь с голоду?

– С минуточку ещё не умру!

– Тогда сделай, пожалуйста, так, чтобы Щука убрался домой вместе со своей моделью, а то я что-то устал от него. Я вообще устал и, кажется, спать хочу! Пусть уберётся!

– Немедленно?

– Только дай ему посмотреть старт самолёта. Он же будущий лётчик, ему это важно видеть!

– Хорошо, хозяин!

– Слушай, тётя Атиса, не зови меня хозяином!

– Почему?

– Это не наше слово!

– Хорошо, я подыщу эквивалент!

– Что подыщешь?

– Эквивалент, подходящий синоним... Ну, с дороги, куриные ноги!

– Щука, ложись! – крикнул Ваня появившемуся из кухни другу, и тот послушно рухнул на пол, бахнувшись при этом локтем, но бережно удерживая урчащую модель.

Трап от ТУ-154 отъехал, люк дёрнулся и закрылся плотнее, моторы взревели. Ваня отполз в сторону. Лайнер развернулся, вырулил на самую длинную и цельную, без стыков, половицу, побежал, оторвался от пола, взмыл над кухонным столом, мелькнул в форточке, и рёв его, замирая, удалился и затих.

Щука поднялся и направился к Ване, держа перед собой за шасси рвущуюся из рук модель и восклицая:

– Ну, спасибо, Вано! Ну, спасибо! – сыпал благодарностями Васька, столько уже отпустив «спасиб» за эти полчаса, сколько не сказал, наверное, за всю свою жизнь, причём отпускал легко, вдохновенно, с явным удовольствием: – Ну, спасибо, чудодей ты, необыкновенный человечище! Аладдин! Старик Хоттабыч!.. Век не забуду твоего подарка! Спасибо, дружище!.. А вообще-то знаешь бы что?

– Что ещё? – почти раздражённо отозвался Ваня. – Ещё желание?

– Да, если честно! Даже не новое желание, а поправка к первому желанию. Можно?

– Поправка? Валяй!

– Знаешь, Вано, самолёт для домашнего пользования – это слишком хлопотно и непрактично. Ему нужен простор. Это у вас хоромы – разбегайся в любую сторону, а у нас-то всего две комнаты, тесный коридор, маленькая кухня – шибко-то не разбежишься!

– Вась, что ты хочешь? Ты отказываешься от подарка? – в лоб спросил Ваня.

– Что ты! – воскликнул Щука, плотнее ухватывая вибрирующий фюзеляж. – Что ты! Что ты, Ваня! Я не отказываюсь!

– Тогда что? Говори яснее, быстрее и короче! Там обеденный перерыв! – и Ваня указал пальцем наверх. – Ну!

– Лучше бы не самолёт, а вертолёт! – выпалил Щука и прикусил язык, робко глядя на модель, не исчезнет ли она безвозвратно. Она не исчезала, и мальчишка смелее пояснил: – Понимаешь, вертолётом проще управлять в квартире. Его и садить легче куда угодно, хоть деду на лысину! Вот! Ты можешь об этом попросить? – И Васька сдержанно кивнул на потолок. – Это последнее желание, честно!

– Ладно, Щука, попробую! – И Ваня передал просьбу футлярчику.

И тотчас рёв самолётных двигателей заглох, но тут же возобновился, но это был уже не пронзительный свист, а тарахтенье, и в руках Щуки трепыхал уже вертолёт, образовав своими вращающимися лопастями сплошной горизонтальный диск.

– Вот спасибо! – воскликнул Васька, разжал ладони, освобождённая модель взмыла и зависла над головой хозяина. – Вот здоровски! Ну, спасибо, чудодей! Слушай, а закажи себе такую же штуку, и мы будем вместе... – не договорив, Щука исчез, как и было условлено.

Снова вызывать друга, чтобы дослушать его мысль, у Вани не было ни желания, ни сил. В самом деле он ужасно устал. Приподнявшись на колени, он еле дополз до дивана, последним сознательным жестом сунул заветный футлярчик под подушку, ткнулся в неё лицом и погрузился в мертвецкий сон.

В дверях появился встревоженный чем-то Пепел, увидел хозяина, успокоенно шевельнул опалёнными усами, подошёл к дивану, запрыгнул и свернулся клубочком под тёплым человеческим боком. По привычке он затянул было своё МУР-мур, но тотчас же умолк, спохватившись, что его песня сейчас пока никому не нужна.

Весь вечер Ваню так и подмывало связаться с тётушкой Атисой и что-нибудь у неё выпросить, какой-нибудь пустячок, например, вазу фруктов на кухонный стол во время ужина, когда вся семья Петуховых единственный раз за день собирается месте: дедушка, бабушка, папа, мама и старшая сестра. Дело бы для тети Атисы облегчилось тем, что ваза уже была, почти всегда пустующая, несокрушимо возвышалась на холодильнике.

То-то был бы сюрприз, то-то было бы радости и восторгов, появись вдруг в вазе горка яблок, груш, персиков и винограда!..

Но какое-то колючее чувство настораживало и мешало мальчишке выйти на связь, и, подумав, он понял, что это была боязнь слишком обременить космическую волшебницу, боязнь лишний раз озаботить её и этим доставить ей неудовольствие, а может быть, даже и озлобление. Ведь, думал Ваня, и волшебнику наверняка его фокусы даются не просто так, шутя-нарочно, и ему надо как-то трудиться, напрягаться. Даже для себя-то часто не хочется и пальцем шевельнуть, а тут вкалывай на какого-то случайного дядю! Эка радость! Должна же быть совесть у этого дяди! Не эксплуататор же он, не рабовладелец, а пионер, который, впрочем, не против тоже иногда прокатиться на чужой шее, но хоть крохи совести у него всё же остались!

Поэтому Ваня сдержался за ужином, но, улёгшись спать и дождавшись, когда квартира затихла, закрылся одеялом с головой, вынул из-под подушки футлярчик, извлёк трубку, коснулся её губами и прошептал:

– Привет, тётя Атиса!

– Я к вашам услугам! – бодро долетело из поднебесья. – Что угодно, хозяин?

– Ничего, проверка слуха! – привычно пошутил Ваня.

– Пожалуйста! Может, спеть? Хочешь послушать романс Демона «На воздушном океане»?

– Нет.

– Чудак! Не я же буду петь, а Фёдор Иванович Шаляпин!

– Всё равно! Я не люблю романсов!

– Жаль, хозяин!

– Опять «хозяин»? – пристрожился мальчишка. – Мы же договорились!

– Ах, да! Прости, повелитель!.. А как это обращение? Старомодно, конечно, немножко, но по существу верно! Не возражаешь? Я долго думала и вот придумала: по-ве-ли-тель.

– Хорошее слово. Я тоже долго думал и тоже придумал, но другое – шеф! Ты можешь звать меня шефом?

– Шефом? Могу, шеф!

– Вот и договорились!

– А что ты так тихо разговариваешь?

– Наши спят уже.

– Понимаю. Разумно.

– Ну, спокойной ночи, тётя Атиса!

– Чао, бамбино! (Пока, парень!) – И гудочки.

Искушение получить вазу фруктов было пустяком в сравнении с тем искушением, которое Ваня испытал, собираясь утром в школу. Вопрос встал так: брать или не брать с собой волшебную трубку?

Горы соблазнов рисовались мальчишке: от невинного вызова к доске, где он мелет какую-то чепуху, но получает, однако, за это пятёрку, а Люська Зыкина, у которой урок, как всегда, отскакивает от зубов, наоборот, получает «пару», до более серьёзных проказ, таких, например, чтобы все учителя начали путать свои классы и как угорелые бегать по всей школе, или бы заколотить парадные школьные двери двумя мощными досками крест-накрест и повесить табличку – «Ремонт до Нового года!» Всё это были весёлые, конечно, затеи, но и грустные в то же время, потому что Ваня по своей натуре не был шкодливым, хотя любил наблюдать за «хохмами» других. Душевные боренья мальчика кончились тем, что он всё же взял трубку, но с условием, что совершит всего одну небольшую шкоду. Только одну! Одно чудо!

Но выбрать одну шкоду из бесконечной массы возможных оказалось очень трудно. Помог случай.

Был в их классе один противоза – Дима Кудимов. Он постоянно всех задирал, особенно девчонок, тех, кто прилично учился, обзывал почему-то «примусами», выматывал учителям нервы, и дня не проходило без его «номеров». Ваня ненавидел его всей душой и не раз жалел, что нет в нём достаточной силы и смелости начистить Димке физиомордию. И тут на втором уроке произошла такая история.

Во время перемены доску всю так исчертили мелом и так изрисовали всякими рожицами, что Зинаида Николаевна ахнула, зайдя в класс и увидев не подготовленную к уроку доску.

– Кто дежурный? – спросила она.

– Я! – сидя ответил Кудинов.

– Немедленно вытри доску.

Димка покорно, как это ни странно, вышел и начал так размашисто вытирать доску, что только клубы пыли и мела полетели, потому что тряпка была предельно сухой и жёсткой.

– Ты что пылишь? Пойди смочи!

И опять Димка не ослушался, а сходил в туалет и смочил тряпку, но не отжал, а так и принёс мокрой, капающим комком плюхнул её на приступочку доски, так что брызги полетели, а потом спокойнёхонько сел на своё месте.

– Ты что? – удивилась учительница. – А кто будет вытирать?

– Второй дежурный! – ответил Димка и кивнул на пустующее рядом место. – Нас же двое за партой.

– А где он? – спросила Зинаида Николаевна.

Сегодня его нет, он болеет, – ответил Димка, и все почувствовали, что вот он, концерт, начинается.

– Ну раз его нет, значит, ты один за двоих дежуришь!

– Ещё чего не хватало, за двоих! С какой это стати я должен за двоих дежурить? Все по двое дежурят, а Димка Кудинов один за двоих дежурь! Нашли дурака! – и он скорчил кислую обиженную физиономию. – Я не виноват, что он болеет! Пусть скорей выздоравливает, приходит и вытирает доску! Он будет хворать себе на здоровье, а я за него вкалывай! А может, он уже тут, да притворяется невидимым, чтобы отлынивать от работы,а?' Он такой! Эй ты, лентяй! – Он толкнул локтем воображаемого соседа. – Чего расселся? Иди вытирай доску, видишь, целый класс тебя ждёт! Не хочет! Он не желает, Зинаида Николаевна! Поставьте ему двойку, выгоните из класса, и пусть без родителей не является. Бездельник! – разыграл целую сцену Димка некоторым на потеху, некоторым на осуждение.

Близсидевшие девочки зашикали на него: не ломайся, мол, бесстыжий! Кто-то из них даже руку протянул, прося разрешения за Димку вытереть доску, но учительница отвергла помощь, заявив, что нечего поощрять нахалов, что поскольку он законный дежурный, то пусть и выполняет свои обязанности.

– Ну, Кудинов, ты будешь стирать с доски?

– Не-а! – развалясь, ответил Димка.

– Хорошо, мы подождём!

– Бесполезно!

– Но если ты сорвёшь урок, разговор будет другой!

Ване вдруг стало так пронзительно жалко Зинаиду Николаевну, и весь класс, и себя самого, и даже грязную доску, что он решил прекратить эту издевательскую сцену и полез в парту за сумкой... Вот только какую небесную кару наслать на Димку? Может, пусть с потолка на макушку противозы обрушится шмат штукатурки, но так, чтобы не убить, а хорошенько оглоушить. Но как бы от такого удара Димка не сделался дураком, а то он уже и без того, кажись, полудурок. Нет, этот вариант отпадал, тем более что на потолке не было штукатурки, а лежали гладкие железобетонные плиты, только побеленные, без подштука-туривания. Конечно, если поручить дело тёте Атисе, то она и наведёт штукатурку, и обрушит её, а то и просто отломит кусок бетона от арматуры. Вот уж тогда точно Димку укокошит. И не только Димку, но и весь класс погребёт, потому что арматура без бетона сразу согнётся, плита упадёт, потянет за собой другие плиты, и придёт кровавая мясорубка. Нет же, чур-чур, с потолком лучше не связываться!..

Может, пусть из пола ударит Димке под зад какой-нибудь чернильный фонтан? Или, например, пусть из сиденья парты ему кольнёт шилом – вот уж взорвётся противоза.

Но это больше походило на личную месть, чем на общественное позорище... Что же, что же изобрести?.. Ване вдруг захотелось самого простого и естественного: чтобы сидевшая позади Кудинова девочка, а это была как раз отличница Люська Зыкова, имевшая на Димку зуб, выхватила бы из парты свой портфель и трахнула бы им выпендрялу по башке, да так, чтобы у того челюсти заклинило. Самое бы то наказание! Только ведь Димка, наверное, ответит тем же, завяжется потасовка. Но досаднее и обиднее будет то, что чуда не произойдёт, а выйдет обыкновенная драчка, а надо, чтобы случилось именно чудо, то единственное чудо, ради которого Ваня и уговорил себя взять в школу волшебную трубку...

Ваня вынул сумку, просунул туда руку и приоткрыл футлярчик... А может, вообще ничего не надо? Пусть всё остаётся как есть! И если бы Димка в этот момент вдруг успокоился, перестал паясничать, то Ваня бы и отказался от своей затеи, но Димка продолжал куролесить, и лицо учительницы, заметил Ваня, стало от негодования и бессилия покрываться бурыми пятнами... Нет уж, противозу надо наказать, осрамить публично. Ваня ещё раз оглядел класс, и у него блеснула замечательная идея. Он наклонился к сумке и отдал распоряжение. Мокрая тряпка сорвалась с приступа доски и, разлетевшись, смачно врезалась в нахальную Димкину физиономию и прилипла к ней. Конечно, был взрыв смеха всего класса, был испуганный крик самого Димки, и была тщетная попытка Зинаиды Николаевны выявить проказника, и было главное – полное публичное посрамление этого губошлёпа.

Но этим дело не кончилось. Это было только начало номера! Чудесного номера! Димка мотал головой, стараясь сбить тряпку с лица, срывал её руками, но тряпка как приросла. Вдруг шея мальчишки начала вытягиваться, потянула за собой тело, и Ване стало совершенно ясно, что тряпка сама, впившись в лицо, тянет «героя». Вот она приподняла его, вывела в проход и повела к доске. Как Димка ни выплясывал, ни вертелся, пытаясь отделаться от посторонней силы, всё было бесполезно, и он впервые подчинялся чужой воле. Кудинов, заплетаясь ногами, вышел к Учительскому столу, повернулся к классу, зачем–то поклонился, как настоящий артист перед своим коронным номером, затем устремился к доске и давай её вытирать своей физиономией. То есть тряпкой, конечно, но прижимал и двигал её лицом, а поскольку со стороны тряпку не было видно, то казалось совершенно чётко, что вытирал он прямо лицом – лбом, носом и щеками, благо, щёки его были мясистыми и пухлыми, то есть было чем вытирать.

Ваня удивлённо таращил глаза в недоумении, поскольку он ничего подобного не заказывал тёте Атисе, это она сама, понимая детскую психологию, додумала эти каверзные детали, а шеф, в общем-то, не возражал против такой самодеятельности.

Класс стонал, изнемогая от хохота. Зинаида Николаевна, в панике всплескивая ладонями, не знала, что и предпринять. Она то призывала класс:

– Тихо, дети! Успокойтесь! Ти-ши-на! – То кричала проказнику; – Кудинов, прекрати! Дима, это уж слишком! Перестань!

И даже пыталась ухватить мальчишку за плечо, но Димка увёртывался, мыча и продолжая полировать доску.

Хоть это было и весёлое, но чем-то и печальное зрелище. Сверхъестественные силы издевались над человеком, издевались безжалостно и откровенно, впрочем, сам Димка только что так же издевался над бедной учительницей. Может быть, именно вопреки этой безжалостности Ване вдруг стало жалко Димку, и он даже захотел прервать этот дикий, несуразный «концерт», но одновременно хотелось и досмотреть его.

А смотреть было на что! Кудинов творил прямо чудеса акробатики у доски. Докуда он не доставал лицом, дотуда поразительным, неимоверным образом допрыгивал, словно его, как куклу-марионетку, кто-то дёргал за невидимые нити. Изредка Димка зачем-то затравленно оглядывался на класс, его, очевидно, считая виновником своего унизительного представления, но тут же отворачивался и с новым рвением продолжал вытирать доску и успокоился лишь после того, как последний меловой след был изведён. Доска сияла влажной чистотой, зато Димкина физиономия представляла собой такую несусветную мазню, какой ещё не видывали в школе, только выпученные глаза первозданно блестели среди грязевых разводов.

«Ну, кажется, всё!» – подумал Ваня с облегчением.

В этот момент тряпка отлипла от его лица, но не упала на пол, что было бы естественно, а мотнулась к доске на приступочку, она как бы перепорхнула на своё законное место. Поняв, что эта жуткая вещь оставила его в покое, Димка сперва отдышался, потом покосился на чудовищную тряпку, не шевелится ли она и не собирается ли вновь взнуздать его. Потом убедился, что лоб, нос и щёки в целости и сохранности, а не стёрлись до нуля, а потом пулей вылетел из класса. Вернулся он только к концу урока, когда Зинаида Николаевна начала уже волноваться и бросать на дверь тревожные взгляды – мол, где он и уж не натворил ли чего с собой сперепугу этот ершисто-взбалмошный мальчишка? Она даже чуть было не отправила в разведку двух шустрых пареньков, но тут дверь открылась и какое-то время зияла пустотой, словно её распахнуло сквозняком, и лишь спустя секунды показался Димка, умытый и вытертый до блеска, но пришибленный и вялый, как бы уменьшившийся в росте и объёме, с поверженными долу глазами, с выпущенными из пиджака ниже пальцев рукавами рубашки и с выбившимся из штанов по­долом, которым он, похоже, и вытирался, а уж заправиться как следует ему не хватило ни терпения, ни сил, ни старанья. Это был выжатый лимон, проткнутый футбольный мяч, а не человек. Еле плетясь до своей парты, он бессильно рухнул на сиденье и как бы окаменел. Он сполна сознавал своё положение и свой позор, но не имел ни малейшего представления, как выпутаться из этого нелепейшего положения.

Уже отхохотавший класс встретил его гробовым молчанием и с подозрением, даже с некоторым страхом воззрился на своего запасного хохмача, не выкинет ли он ещё какого-нибудь коленца, но тому было явно не до хохм.

Ваня заключил, что это конец программы, вздохнул и удовлетворённо шепнул в сумку:

– Спасибо, тётя Атиса! Всё, отбой до обеда! А в обед, уже дома, где опять никого не было, Ваня поставил Раскрытый футлярчик посреди кухонного стола и сказал:

– Тётя Атиса, я хочу тебя увидеть!

– С чего это вдруг, шеф? – удивилась волшебница.

– Не знаю. Захотел – и всё тут.

– Но я, шеф, большая!

– Всё равно!

– Очень большая!

– Тем более интересно! – настаивал Ваня.

– Я огромная!.. Чтобы дать тебе понятие о своей величине, я пошлю тебе маленький сувенир! Внимание! Три-четыре! В форточку со скрипом просунулась и со стуком упала на пол какая-то полуметровая болванка с перламутрово-гладкой блестящей поверхностью.

– Что это? – спросил Ваня.

– Кусочек моего волоса. Это самое малое, что я могу показать тебе!